«Мы любили друг друга между слов и между строк, в молчании и взглядах, в самых простых жестах».

Его рекламное турне завершилось участием в телевизионных новостях в 13:00. Это было увлекательно и одновременно обескураживало: молчаливый и одинокий человек взял себя в руки и усердно отвечал на все просьбы и приглашения, поскольку для него было важно защитить свой роман. Ему пришлось справляться с несущим его эмоциональным лифтом. Сохранять уверенность, выдерживать ритм, хорошо выглядеть. И вот вся эта энергия мгновенно улетучилась, стоило телеведущему поблагодарить его и запустить финальные титры. С этой минуты Томаш стремился к одному: сбежать из столицы, встретиться с Сарой в Рапозейре и, главное, отдаться безделью. Но Сара видела все по-другому.

– Дом превратился в подобие семейного пансиона, – притворно жаловалась она по телефону, когда он сообщил ей о своем приезде в конце дня.

– Все там?

– Да… Макс и Джим домчались из Бреста, не останавливаясь. И я только что ездила в аэропорт Фару встречать Антуана, Аделину и Тиагу.

Томаш различил в ее голосе счастье. И ради этого счастья он был готов пойти на любые уступки, которые потребуются. Даже выдержать в течение нескольких дней присутствие двух давних соарендаторов, которые еще не успели переварить тот факт, что она их вот-вот покинет и переедет вместе с Томашем в квартиру в двух шагах от той, что они снимали втроем. Кто бы мог представить себе, что однажды он обоснуется на одном месте и начнет семейную жизнь? После смерти Педро Томаш решил, что будет постоянно жить в Бретани и сохранит дом в Рапозейре как место для летнего отдыха и убежище, где он сможет писать очередные романы.

Они с Сарой увидели свои имена, стоящие одно рядом с другим в завещании, и это стало для них сюрпризом. Полученное наследство спаяло их, они сочли это знаком того, что старый дом всегда был соединительным звеном между ними. Дом, где они впервые встретились и снова очутились вдвоем двадцать лет спустя. Это наделяло его магическими свойствами и делало своего рода местом силы.

Сара захотела связать дом с Педро и перевезти туда большую часть его вещей, а Томаш не возражал. Не возражал он и против того, что Сара надумала тайно доставить его прах из Франции, чтобы похоронить на маленьком кладбище рядом с Эво. Он лишь выдвинул свои условия: никакой церемонии, никакой музыки, никаких речей. Только они вдвоем перед открытой могилой. В этот день стояла удушающая жара, а надгробные камни не давали никакой тени. Гробовщики в своих темных костюмах обильно потели. Но Сара все равно надела джемпер Педро – белый, с V-образной горловиной и вязкой косами. Что до Томаша, он обернул вокруг шеи черный шарф. Плотно затянул его, продублировав ощущение перехваченного волнением горла. Они присутствовали при церемонии, не шевелясь. Не пролив ни единой слезы. Когда надгробие Эво и ее безделушки были возвращены на место, каждый из них положил на могилу по предмету. Сара – ангелочка с отбитым крылышком. Томаш – стихотворение Фернандо Пессоа, выгравированное на акриловом камне. Он хотел, чтобы те, кто придет к могиле его отца, прочли эту эпитафию. Он перевел ее для Сары в тот день, вцепившись в ее ладонь, потому что боялся не удержаться на ногах.

«Достаточно подумать, что ты чувствуешь, и твои мысли наполнятся чувством. Мое сердце вызывает улыбку – мое сердце, полное слез. После стольких переходов и остановок, стольких привалов и новых путей я стану тем, кто придет на место, чтобы быть тем, кто хочет снова двинуться в путь. Жить – означает не добиться успеха».

Томаш застрял в пробках на выезде из столицы и в энный раз посмотрел на дату на своем телефоне. Ровно год назад, день в день, Педро их покинул. Это было так давно, но в то же время четко отпечаталось в его памяти. Та ночь навсегда останется в его воспоминаниях. Отец ждал сына, чтобы испустить последний вздох. Ждал, чтобы тот взял его за руку, успокоил и освободил от тяжкого груза. Томаш ни о чем не сожалел. Он, напротив, часто благодарил Сару за то, что она заставила его прийти в больницу и попрощаться с отцом. Как бы ему удалось справиться с горем, не будь ее рядом? С безысходностью горя, которое обрушилось на него неожиданно и сокрушило его. Они с Сарой поддерживали друг друга и научились все обсуждать без опасения огорчить собеседника или ранить его чувства. Педро часто возникал в их разговорах, однако в присутствии других людей им было трудно вспоминать его. Как будто что-то их удерживало.

Со дня кремации Педро они ни разу не собирались все вместе. На это Сара обратила внимание Томаша. Она тем более сожалела об этом, что Педро, сам того не подозревая, помог им понять, как важно поддерживать связи. Разве можно не согласиться с его правотой? Когда Сара поделилась с Томашем идеей пригласить всех в Рапозейру в первую годовщину смерти Педро, Томаш не решился этому воспротивиться. Ему было ясно, что здесь самое подходящее место для такой встречи. Для ее участников этот дом имел разное значение, что нравилось Томашу. Макс и Джим впервые откроют его для себя. Тогда как Антуан, Аделина и Тиагу вспомнят его с чувством ностальгии и наверняка освоятся в нем по-другому. Благодаря гостям дом заживет новой жизнью. Обновится. По дороге Томаш с удовольствием представлял себе собравшихся. Вот Тиагу трудится на огороде, Макс и Джим развалились в шезлонгах, Аделина бродит по поселку в поисках сувениров, а Антуан ищет в гараже старую доску для серфинга или другие вещи, которые еще могут пригодиться. Он припомнил все то, что не изменилось с его детства. Нетленные детали, которые делали это место застывшим во времени. Например, звон церковного колокола, суэка на деревенской площади, утренний субботний приезд рыбака или пение петуха где-то в отдалении.

В этот день, открыв застекленную дверь, выходящую в сад, и присоединяясь к приехавшим, он с радостью осознал, что ничто здесь больше не обречено на разрушение и в доме опять поселится веселье. И убедительным доказательством того служила их бретонская игра с шайбами[15], как бы странно она ни выглядела здесь. Макс, Джим и Тиагу в одной команде сражались под возгласы одобрения и критические реплики против Антуана, Сары и Аделины.

– Olá a todos[16], – робко обратился он к игрокам, не сообразив, что заговорил по-португальски.

– Я видел тебя в телевизоре! – первым отреагировал Тиагу, прыгнув ему на шею. – Братик в телике, как Белоснежка! – Он принялся его раскачивать и поворачивать вокруг своей оси. – Еще братик в телике! Пожалуйста!

– Ну… не так сразу. Я бы с удовольствием задержался тут на несколько дней.

– Я – за! – Сияющая Сара подбежала к нему.

Он нежно поцеловал ее. Их первый поцелуй при свидетелях. С закрытыми глазами, чтобы спрятаться от любопытных взглядов и полнее насладиться поцелуем.

– Я скучала по тебе, – шепнула она ему.

– Мы все тебя смотрели! Браво!

– Правда?

– Да, по телевизору в гостиной… Ты держался очень непринужденно.

– Это она так говорит… Только никто ничего не понял! – перебил ее Макс, а Джим тут же поддержал его.

– Я попытался запустить приложение, которое переводит с португальского, но получилось как-то неубедительно. И звук был плохим, слишком много треска.

– Ха-ха-ха! По-любому мне очень приятно, что вам было интересно.

Антуан присоединился к ним с бутылкой пива и добавил собственный комментарий:

– У тебя очень серьезный вид всегда, когда ты говоришь по-португальски… Забавно, когда я в первый раз услышал твоего отца, у меня сложилось такое же впечатление.

Сравнение смутило Томаша, и он счел нужным оправдаться:

– Содержание моей книги как-то не располагает к смеху.

– Мне показалось, еще немного, и экран треснет от твоего напора! – подключилась его мать.

– Тональный крем очень тебе шел, – сделали ему комплимент Макс и Джим, вдохновленные ее объективностью.

– А с гелем для волос ты был похож на Леонардо Ди Каприо в «Великом Гэтсби».

При этих словах Томаш постарался взъерошить волосы.

Но у него ничего не получилось, густая шевелюра слиплась в прочную компактную массу.

– Продолжайте играть, а я, пожалуй, пойду приму душ.

– Проводить тебя? – хором воскликнули парни, намекая на их первую встречу в брестской квартире.

– Нет, спасибо, ребята. Как-нибудь сам справлюсь.

– Эй вы, сладкая парочка, дайте ему перевести дух, – пожурила их Сара, как в добрые старые времена, и протянула им шайбы, чтобы они вернулись к игре.

Томаш, улыбаясь, ушел. Его удивило все это бурное обсуждение его выступления в теленовостях. А еще позабавило сражение, кипящее вокруг деревянной доски. Макс усердно замерял ногой расстояние между своей шайбой и «мастером», эквивалентом «кошонета» в петанке. Он счел его меньше, чем у команды противников, за что был обвинен Антуаном в жульничестве. Игроки распалились, причем только ради удовольствия попротестовать и поскандалить. Впрочем, женщины вели себя более сдержанно.

– Когда я вижу, как они ругаются, словно дети, мне кажется, что мы – настоящая семья, – призналась Сара Аделине.

– Тебе это нравится?

– Да, мне всегда хотелось быть членом большого клана.

– Я тоже об этом мечтала… Жаль, что Педро не видит.

– Я тоже об этом жалею, – согласилась Сара. – Это бы его утешило…

– Не будем забывать, что он – объединяющее звено между нами всеми.

– Не будем забывать.

Женщины обменялись понимающими взглядами, после чего были призваны к порядку.

– Эй! Ваш ход!

С волос Томаша все еще капала вода, когда он снова присоединился к компании и по радостным воплям Тиагу легко догадался, какая команда выиграла. Сара схватила его за полы темно-синего кардигана и окинула взволнованным взглядом.

– Это кардиган Педро, я узнала его… Его «вечерний кардиган», как он говорил.

Томаш притворился, будто этого не знал.

– Я был не в курсе. Нашел в ящике комода в спальне.

– Я его туда спрятала. Подумала, что он тебе пойдет… Ну-ка, посмотри на меня!

Он отвернулся.

– Как же тебе в нем хорошо.

Он изобразил обиженную физиономию, а она поцеловала его и сменила тему:

– Пошли? Соберем яйца.

Это был способ проверить его память, поскольку никакого курятника на участке уже давным-давно не было. Но как она могла это забыть? Она сплела пальцы Томаша со своими и пошла с ним по дорожке. Клумбы, возможно, не были похожи на те, что они видели в детстве, но обрели новое очарование благодаря густым сорнякам и цветущим кустам. Все стало более пасторальным и романтичным. И кружащиеся вокруг них бабочки усиливали это впечатление.

По дороге они встретили Тиагу. Он сидел на корточках среди грядок клубники и оживленно беседовал со слизняками. Пытался аккуратно отодвинуть их палочкой, при этом читая им мораль и обзывая разными словами. Обжоры, толстухи… Один в один любимые эпитеты Вероники, подумала Сара и удивилась, что ничего не почувствовала. Увещевания Тиагу как будто возымели действие, потому что захватчики развернулись и оставили сочные ягоды в покое. Томаш, которого это зрелище растрогало, улыбнулся Саре и потянул ее к скамейке, стоявшей чуть дальше.

Это была особая скамейка. Их скамейка. В тени оливы. Скрытая от взглядов. Та самая, на которой Томаш прочел ей свой последний роман. По просьбе Сары он сделал это до того, как отправить рукопись издательнице. Это было доказательством доверия и новой готовности распахнуть перед ней свой мир. Весь свой мир. Она устроилась в той же позе, что тогда – растянулась во всю длину скамейки и положила голову ему на колени, – и вспомнила часы, которые провела здесь, слушая его. Его бархатный голос плавно переводил ей каждую строчку, как с предыдущим романом это делал Педро. Добравшись до последних страниц, автор охрип, а Сара ощутила смесь удивления и гордости. А еще глубокой благодарности. Он сделал ей самый лучший подарок, какой только мог.

– Я опять подумала о курятнике, – сказала она после долгого молчания. – Ты представляешь себе, что он значит для меня?

– Нет.

– Именно там я влюбилась в тебя.

– Среди птичьего помета и перьев?

– Сначала я влюбилась в твои руки, – улыбнулась она. – Ты как раз занимался цыплятами…

– Ты случаем не пытаешься меня запутать с помощью твоей истории про цыплят? Я тебя знаю как облупленную.

– Нет, вовсе нет.

– У тебя наверняка что-то на уме.

– О чем ты? Я не понимаю.

Она почувствовала, что он колеблется. Его пальцы погрузились в ее густые волосы, потом продолжили движение по ее лицу.

– Eu também quero isso. Pintinhos. Cheio de pintos. Com você, – пробормотал он, будто обращаясь к самому себе.

– А ты знаешь, что я уже несколько месяцев хожу на курсы португальского? Я быстро учусь.

Она услышала, как он вздохнул.

– Ну-ка скажи мне… Что ты поняла?

– Что ты тоже хочешь их… Цыплят. Уйму цыплят. Со мной.

– Você me confunde… Ты опять меня смущаешь, – сразу перевел он.

– Eu te confundo… Конечно смущаю, ты же такой скрытный. Ты веришь, что я позволю тебе говорить со мной на языке, которого я не знаю, и все из-за того, что ты боишься сказать мне правду? Я бы научилась изъясняться на языке знаков, если бы понадобилось.

Он немного помолчал.

– Ты забыла сокровенные слова. Те, что произносятся взглядами.

Она резко выпрямилась и настойчиво посмотрела ему в глаза, хитро улыбаясь.

– Вот такие слова? – Она затрепетала ресницами.

Он кивнул, взволнованный такой выразительностью.

– Эти слова никогда не обманывают, – чуть тише заявил он.

И они погрузились в молчание. Точнее, в музыку вздохов. Полную жизни и радости. Звенящую любовью.