Он вспомнил, что у индейцев карибу имеется обширный словарь для описания снега. Целых пятьдесят два слова, если он правильно помнил. Полезно было бы иметь столько же для описания любви.

Глава 27

С каждым днем Педро все яснее понимал, насколько сложна и загадочна работа мозга. Похоже, в неврологическом отделении его случай стал учебным. Во время большого обхода профессора Дагена ему пришлось выполнить для студентов серию упражнений. Предварительно доктор Алесси спросила его согласия; он не возражал, гордясь тем, что может принести пользу будущим неврологам. Задание было простым: сначала прочесть вслух слова песенки «При лунном свете», потом спеть ее, не заглядывая в листок с текстом. Когда он читал, слова были рублеными, разбитыми на части, а с мелодией они текли плавно. Этот переход потряс аудиторию. А заодно и его самого. Профессор отдельно остановился на достоинствах методики музыкальной и ритмотерапии, описал автоматические реакции мозга, которые легче воспроизводятся посредством определенных нейронных цепей. Его объяснения захватили Педро так же, как учеников в белых халатах. Несмотря на низкий образовательный уровень, он все понял, что его очень удивило. Эта французская песенка вызвала у него ностальгические чувства. Он выучил ее, когда родился Томаш, и любил петь, укладывая сына спать; с ее помощью он заодно избавлялся от акцента. Тогда звуки «р» еще вибрировали у него в горле. Кстати, пациент воспользовался присутствием профессора, чтобы спросить, почему после инсульта голос и манера речи так странно изменились. «На французский лад». Это был сложный вопрос, но ему все же удалось его сформулировать. Профессор заинтересовался, открыл свой учебник анатомии и положил на койку больного. Студенты наклонились и принялись записывать то, что преподаватель говорил о различиях между правым и левым полушариями. По его словам, за родную речь отвечает главным образом левое полушарие, где и находится поврежденный участок мозга Педро. Отсюда и его трудности с поиском некоторых португальских слов, и утрата акцента. Напротив, знание других языков, освоенных в более взрослом возрасте, – французского в случае Педро, – накапливается в правом полушарии. Этим объясняется бóльшая легкость, с какой он стал изъясняться по-французски. Профессор также добавил, что все эти открытия были сделаны благодаря таким пациентам, как Педро, билингвам с афазией. И последний показался себе весьма важной персоной. А заодно вздохнул с облегчением. Ему, конечно, понадобилось услышать на свежую голову и без толпы студентов повторное объяснение от доктора Алесси, но зато теперь у него появилось доказательство того, что он не сходит с ума и не утрачивает свои корни. Просто его мозг зарубцовывается. Этот вывод придал ему сил, и, стоило публике в белых халатах уйти, он ощутил срочную потребность проверить левое полушарие. Протестировать свой португальский.

Педро схватил телефон и позвонил другу Карлушу. Если слова «Olá amigo» дались ему легко, на продолжении он споткнулся. Друг детства не сдался и повел разговор вместо него, произнося фразы медленно, чтобы Педро все понял. И как же он удивился, узнав, что Томаш только что прожил несколько дней в Рапозейре в компании Сары! «Tem a certeza?» Да, Карлуш в этом уверен. Сын Педро занялся починкой крыши, а также уходом за садом. За этим последовал поток комплиментов. Красавец, блестящий, симпатичный, и в карты ему везет, и к тому же он поэт. И, по словам друга, ни разу не упомянул их ссору. Педро попрощался, полный надежд. Неужели Сара совершила подвиг, заставив сына отказаться от обид? С его падчерицей все возможно. Она так прекрасно лечит тела. Почему бы ей не исцелить его душу?

Через несколько часов пришла Аделина и, к сожалению, сообщила прямо противоположные сведения.

– Я была на приеме у ревматолога, и подумала, что могу заглянуть в твое отделение.

По выражению ее лица Педро догадался, что у нее не все гладко.

– Про… блем?

– Мягко сказано… Полиартрит грызет меня уже десяток лет, – ответила она с печальной гримасой.

– Мне… оч… жаль.

– Мне тоже. Даже не представляешь насколько… Пришлось приспосабливать свою работу к болезни. Хорошо, что есть Тиагу, он мне помогает. Впрочем, раз уж я его упомянула, нужно тебе кое-что сообщить.

Педро указал на стул напротив.

– Он не сможет приходить к тебе. – Голос Аделины сел от волнения.

– По… чему? Не хочет?

– Наоборот, все время требует тебя.

У Педро расширились глаза.

– Я убрала с фермы телевизор, потому что он только и делал, что часами сидел перед ним. Так что, сам понимаешь… визит в больницу – для Тиагу праздник.

Они обменялись понимающей улыбкой.

– По… жа… лу… ста… не… за… пр… щай.

– Дело не в телевизоре, а в Томаше.

– То… маш?

– Он пришел в дикую ярость, узнав, что брат приходил к тебе. Счел, что им манипулируют… – Аделина вздохнула и потерла веки. – Должна признать, что в этом вопросе Томаш не так уж не прав. Трудно узнать, что думает Тиагу. Что для него хорошо и что плохо… Эти вопросы терзают меня с самого раннего его детства.

Педро наклонился и взял ее руки в свои, не позволяя себе сжать ее в объятиях. Взволнованный тем, как она огорчена, хотя огорчаться должен был он. В этот момент он почувствовал себя невероятно виноватым из-за того, что бросил ее, вынудив одну поднимать двух сыновей. При таких проблемах. Он заглянул в глаза бывшей жене.

– Не… беспо… койся. Я… сам… при… еду. О… бе… щаю.

Педро надеялся, что за словами – рваными, с трудом произносимыми – она сможет расслышать другое. Сожаления, извинения, благодарность. За то, что она так прекрасно воспитала их детей. Была любящей, заботливой матерью. И такой умной.

– Я думаю, что так будет лучше… Для Томаша, для Тиагу. Ферма моих родителей сильно изменилась, сам увидишь.

Он улыбнулся ей.

– Мы тебя ждем.

– Как только… смогу.

– Когда тебя выписывают?

Он пожал плечами, жалея, что не может ей ответить.

– Хочешь, я спрошу у медсестры?

– Нет… Сара… скоро… прие… дет.

– Она удивительная, эта Сара.

Педро вопросительно посмотрел на нее, а она уже встала, собравшись уходить.

– Ты как будто совсем потерянный без нее, – уточнила она.

– Она как… моя дочка…

– Я так и поняла… Сколько я тебя знаю, ты всегда нуждался в том, чтобы тобой руководила женщина. Такой уж ты, и тебя не изменишь.

С этими словами Аделина повернулась к нему спиной и помахала рукой, прощаясь, как если бы хотела сказать: «Поразмышляй и об этом». Мог ли он не согласиться с ней? На каждом этапе его жизни рядом с ним присутствовала женщина. Мать, жены, падчерица… Были ли это отзвуки его детства? Сила и ум матери, которые он стремился обрести вновь? Он вспомнил, какую важнейшую роль Аделина сыграла вскоре после его приезда во Францию. Она не только помогла ему овладеть языком и включиться в новую жизнь, но и способствовала тому, чтобы он почувствовал себя на своем месте и не страдал от тоски по родине. Разве не благодаря ей он поверил в себя и в свои мечты и нашел силы осуществить их? Когда его семья разлетелась на куски, а он достиг дна, Педро решил, что только другая женщина способна вытащить его на поверхность. Такая сильная женщина, как Вероника. Он быстро понял свою ошибку, но было уже поздно – в его жизнь вошла девятилетняя девчушка. Он не мог уйти и повторить то бедствие, которое учинил с сыновьями. Его и так грызло чувство вины. Эта малышка заняла все место в его жизни, заполнила огромную пустоту и подарила ему причину, по которой он был готов вставать по утрам. И эта причина по сей день никуда не делась.

– Это я, я вернулась! – раздалось с порога палаты.

Он воспринял этот возглас как знак освобождения. По ее усталому лицу, наполовину улыбающемуся, наполовину огорченному, и по чемодану в ее руке, Педро догадался, что она явилась прямо из аэропорта.

– Ты… встре… тила… A… де… лину.

– Да, только что, в коридоре. Она сказала, что ты ждешь меня, чтобы уйти из больницы. Это правда?

Он обнял ее и похлопал по спине, как всегда это делал. По любому поводу. Чтобы поздороваться, попрощаться или когда не знал, что ответить. Неважно. Сара вернулась. Разве не это главное?

Глава 28

Прильнув щекой к окну, Сара смотрела, как лиссабонские крыши исчезают из виду под густым слоем облаков. Тонут в сероватом ватном тумане, соответствующем ее состоянию духа. Разве могла она предвидеть неожиданное озлобление Томаша? Молнию упреков, ярко вспыхнувшую в спокойном небе и продолжающую атаковать ее мысли. Огненный шар, образовавшийся в животе, выжигал Сару изнутри. И как забыть его взгляд? Ненавидящий, страдающий и так несправедливо упрекающий. Расстаться и уехать на этой ноте – какое разочарование! Какой провал! Человек, способный на подобные метаморфозы, не заслуживает ни малейшего интереса. Сара пыталась убедить себя в этом, а заодно и сдержать слезы. Разве она не должна испытать облегчение, покинув его? Сбежав от него? Как она теперь понимала, самой большой ее ошибкой было оставить ему свой номер телефона. То есть дать возможность еще раз облаять ее. Будет ли он упорствовать? В этом она сомневалась. Между ними опять воцарится молчание. Их жизни продолжат идти параллельными курсами. Дом в Рапозейре разрушится. Совсем как их чувства.

Туманная равнина под самолетом уступила место ослепительной лазури, и к Саре вернулась капелька надежды. Она прилетит во Францию, у нее появятся другие заботы, и она бросит пережевывать эту историю. Погрузится в работу и будет отдавать все свободное время заботам о восстановлении Педро. Разве не этим она собиралась заняться по приезде? Прийти к нему в палату. Обнять его, чтобы стереть все оскорбления, звучавшие у нее в голове. Вычеркнуть этого психа из своей жизни… Сосредоточиться на его неловком отце, лишенном слов. На якобы козле. А на самом деле любящем и доброжелательном человеке.

– Вот, я привезла тебе маленький подарок из Рапозейры. – Она положила на ночной столик фарфорового ангелочка.

Маленький мальчик сидел, уткнувшись подбородком в скрещенные руки. Улыбался. Как положено ангелочку, он был пухленьким. Аккуратно причесанным. С отбитым кончиком левого крылышка. Прямо как поврежденная часть мозга Педро, подумала Сара.

– Спа… сибо, – пробормотал явно удивленный Педро.

– Похоже, его обязанность – защищать тебя.

– Кто… тебе… ска… зал? Томаш?

– Да, он рассказал, откуда взялся ангелочек. Подарок по случаю твоего рождения.

Педро кивнул и взял фигурку, чтобы внимательно рассмотреть ее со всех сторон. В его взгляде Сара заметила ностальгию. Как если бы в его голове прокручивался немой фильм, который мог видеть только он сам и никто другой.

– Только не подумай, что ты ангел, – улыбнулась она.

Он выгнул бровь.

– Это не мои слова, а Томаша.

Такой себе способ открыть ему правду, не драматизируя. Поговорить обо всех тех вещах, которые ее впечатлили в доме. О самых странных и самых уродливых. И о сокровищах. Например, об альбоме, который она поспешила достать из чемодана.

– Пока не смотри, лучше немного подожди, – предупредила она, прежде чем отдать ему альбом. – В твоем состоянии сильные эмоции не показаны.

Он пожал плечами, и этот жест ее успокоил, как и лукавое выражение лица, поэтому Сара смогла продолжить свой рассказ. О жизни в городке, о картах по вечерам, о велосипедной прогулке на пляж. О том, как Томаша обрадовало возвращение в места своего детства, о книге, которую он сейчас пишет. О восторге издательницы. О его отказе прямо сейчас приехать во Францию. Восстановить свои отношения с ним. На лице Педро проступило огорчение. Она предпочла умолчать о жестоких словах его сына. И не упомянула их последний спор.

– До… вольна? – спросил он, выслушав ее рассказ.

К большому ее облегчению, это был единственный вопрос, который он задал, хотя она не до конца понимала, о чем он хочет услышать. О ее впечатлении от страны? О Рапозейре? О Томаше?

«Довольна и недовольна одновременно», могла бы она ответить. Ураган эмоций. Но вместо этого она кивнула и улыбнулась. Уверенная в этот миг, что самое большое ее удовольствие – доставить ему радость.

Из больницы Сара уходила в не столь грустном настроении. К Педро вернулась характерная для него живость. Блестящие глаза, более уверенная жестикуляция, более прямая осанка. Разве это не показатели выздоровления? Она задалась вопросом, не способствовал ли неожиданному улучшению визит Аделины и Тиагу. Да, они не решались снова прийти из-за реакции Томаша, но Сара похвалила себя за то, что Педро хотя бы раз порадовался, причем тогда, когда особенно в этом нуждался. И его грандиозный прогресс последних дней был следствием именно этого события.

Она катила чемодан по улице Сиам, приближаясь к своей квартире, и с улыбкой вспоминала голос отчима, который у него прорезался заново. Непривычный голос, более мягкий и лишенный акцента. Где он его раскопал? Может, это другой Педро? Не знакомый ей? Она представляла себе, как изумятся его португальские друзья, и особенно Карлуш, когда услышат, как он говорит. Появится ли у Карлуша на лице такое же раздражение, как когда он увидел ее через забор неделю назад? От этой мысли Сара хихикнула, однако ей тут же расхотелось смеяться, когда в телефоне высветилось сообщение.

«В прицеле Медный Лоб», написал Макс, сопроводив эти слова серией смайликов, изображающих разные инструменты: лопата, молоток, нож. Динамит?

«Где она? Уже у нас?»

«Нет, в «Океанополисе». В Полярном павильоне».

«Ну ты придурок…»

«Тащи сюда свою задницу! Джим долго ее трепа не вынесет».

Смайл с зеленой блюющей рожицей заставил ее ускорить шаг.

«Буду дома через две минуты».

«Две минуты лишние».

Странный приезд домой, странная синхронность, подумала Сара. Как ее мать узнала о том, что она вернулась? Случайно ли выбрала этот момент потому, что хотела попросить ее о какой-то услуге? Дело в том, что материнские визиты никогда не бывали бескорыстными, и Саре это было хорошо известно.

– И стоило ли ехать в отпуск, если ты выглядишь, как покойница?

Именно то вступление, какого ожидала Сара. Она выпустила из рук чемодан и поискала взглядом Макса и Джима. Они обменялись одинаковыми понимающими гримасами. Зеркальная реакция, знакомая всем давним друзьям. Или братьям, способным почувствовать одно и то же одновременно. И когда Медный Лоб начала свой монолог, они не отрывали друг от друга глаз. Под градом критики Сара представляла себе новую серию смайлов, которыми сейчас ее бомбардировали любимые бородачи. Клещи, пила, нож, граната… У Вероники была одна крайне неприятная манера: все ранящие слова она сопровождала ласковыми жестами. Гладила по макушке, ерошила дочери густые волосы, щипала за щеку, похлопывала по попе. Стремилась сгладить эффект от своих злых замечаний? Или это было проявлением извращенности?

Сара склонялась ко второму варианту. Ее тело реагировало помимо нее: гусиной кожей, комком в горле, напряженной спиной. Эту глухую боль хорошо различали оба ее соарендатора. Потому что с тех пор, как им было по десять лет, ничего не изменилось. Ядовитая власть Медного Лба настолько глубоко укоренилась в их мозгу, что никто из них ни разу не решился осадить Веронику. А она и не ожидала ответов на свои вопросы или, точнее, не допускала их. Зачем Сара уехала в столь неподходящее время? В страну, связанную с такими неприятными воспоминаниями? Девушка оставалась бесстрастной, даже когда мать громко выкрикнула, что отныне ее приоритет – здоровье Педро. Она разработала подробный план действий на время после его выхода из больницы. Приносить еду, нанять медсестер, помощниц по хозяйству и логопеда, подключить службу помощи по телефону, приготовить пособие по самостоятельному уходу за собой, установить опеку… Можно было подумать, что страна только что вступила в войну и Педро – главная мишень нападающих. Ее речь была безэмоциональной и методичной. И за всеми мерами, которые она собиралась принять, Сара ощущала снисходительность. А главное, мелочную попытку вернуть себе контроль. Макс и Джим упорно смотрели на нее, вздернув брови и ожидая реакции. Сара была мертвенно бледной. Совсем необязательно представлять себе зеленый смайлик, чтобы ощутить тошноту.

– В понедельник я встречусь с доктором Алесси, чтобы все это с ней обсудить, – ответила Сара с образцовым хладнокровием и без упоминания того, что невролог ее подруга.

– Прекрасно… Скажешь, в котором часу вы встречаетесь, я приду вместе с тобой.

Сара прикрыла глаза. Доверенное лицо Педро – это она. И так было всегда.

– Спасибо, что пришла, мама. Буду держать тебя в курсе. – Она поцеловала мать и проводила к выходу.

Закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной и вздохнула. Мягкость как ответ на враждебность. После долгих лет тренировок Сара сделала ее своим оружием.

– Я почувствовал, что потянуло холодом. А ты? – спросил Макс своего приспешника.

– Ага… Сара, ты тоже почувствовала?

Она огорченно кивнула.

– А что, если приготовить наш знаменитый шоколадный мусс? – предложил Джим.

Тот самый, который они готовили на дни рождения. Или воскресными вечерами. Или в дождливые дни. Он был их лекарством от мрачного настроения. Их ритуалом. Сбросить напряжение, разбивая яйца и включив миксер. А затем начать сражение ложек в миске: кто первым ее опустошит.

Сара улыбнулась им. Эта улыбка означала «спасибо».

Глава 29

Писать новые фразы. Удалять. Сокращать. Изменять. Лучше узнавать своих персонажей. У Томаша это превратилось в навязчивую идею. У него не было такой настойчивой потребности с прошлой книгой. Это, пожалуй, хороший знак. Сюжет всплыл в одну из ночей и полностью подчинил себе автора. В каком закоулке мозга он его раскопал? Откликнулся ли на что-то из личной жизни? Писатель отказывался размышлять об этом, потому что боялся все разрушить. Слова Леонор, его издательницы: «Иногда полезно окончательно заблудиться, чтобы вернуться на правильную дорогу» – постоянно приходили ему на ум. Теперь он вышел на эту дорогу, и она ему нравилась. Хоть он и не знал, куда она его приведет, писатель чувствовал жгучее желание идти по ней, не сворачивая.

С самого раннего детства он любил играть со словами. И что бы там ни говорила Сара, ему никогда не составляло труда закончить фразу – в отличие от его отца. Если бы она тогда трусливо не сбежала по лестнице, то сама бы в этом убедилась. Соседка Ливия могла бы подтвердить. Она-то получила законченную фразу. Даже две! С подлежащим, сказуемым и обстоятельством образа действия. «Я думаю, мы на этом остановимся. Так будет лучше». Это были португальские слова, и беглянка не смогла бы их понять. Тем более что к этому моменту она уже была далеко. Возможно, в больничной палате, жалуясь на судьбу. На свою ли? Или на судьбу других?

Лежащая на столе связка ключей служила напоминанием и возвращала его к последнему спору. Почему он сразу не отдал ей ключи? Неужели она считает его достаточно продажным, чтобы принять какое бы то ни было наследство Педро? Ему ничего от него не надо. Даже после его смерти! И если последние дни в Рапозейре намекнули ей на нечто противоположное, Томашу оставалось только пожалеть об этом. Честно говоря, он сожалел обо всем, что было связано с пребыванием там. От А до Я! Когда такси увезло Сару, а соседка обиделась навсегда, он принялся бродить по квартире. Выбросил ключи в мусорное ведро. Сразу же вытащил их оттуда. Открыл бутылку пива. Выпил одним духом. Нашел на умывальнике в ванной щетку для волос, ту самую, которую он ей вернул. Может, она специально положила ее на то же место? Чтобы обеспечить предлог для новой встречи? Почему он улыбается, как дурак? Кажется, эта девушка никогда не оставит его в покое! Он положил щетку возле компьютера и сел за роман. При хаосе, царившем у него в голове, работа над книгой показалась ему хорошим способом вырваться из катастрофической реальности. Распахнуть окно в свой воображаемый бумажный мир.

Сцена разворачивалась в медицинском кабинете дома престарелых. В просторной комнате с выходом в парк и овальным столом для приема посетителей в центре. Врач, лысеющий мужчина, вызвал двух дочерей Марисы, чтобы поделиться своим беспокойством. Он пытался связаться с ними на протяжении нескольких недель. Здоровье их матери ухудшилось. По ночам – периоды спутанного сознания, днем – приступы возбуждения, затрудненная ходьба. Падения – правда, пока без последствий. Врач рассказывал об этом, а Томаш старался включить в текст равнодушную реакцию со стороны обеих женщин. Их отстраненность, молчание. И диаметрально противоположное поведение человека, сидящего напротив. Многословный и экспрессивный профессионал, опечаленный отсутствием у них эмпатии и постепенно понимающий, что ничего от них не добьется. Врач завершил свою пафосную речь, попросив их лишь об одном: купить матери кое-какие мелочи. Одежду и средства гигиены на последние оставшиеся ей месяцы.

В конце концов Томаш решил описывать происходящее как сторонний комментатор, в третьем лице. Так он сможет все оценить беспристрастно, уделить, когда захочет, больше внимания некоторым персонажам, забыв о них в других эпизодах. То есть превратиться в своего рода зрителя. В главе, которую он только что закончил, Томаш сфокусировался на дочках. На взглядах, которыми они обменивались. На начавших проявляться различиях между ними. Старшая оставалась несгибаемой. Младшая производила впечатление не настолько упертой.

Почему эта сцена приводила его в такое лихорадочное состояние? Руки Томаша на клавиатуре дрожали. Он потер виски, чтобы расслабить мышцы лица. Скверная привычка работать в темноте. Экран слепил глаза, и ему было трудно держать их открытыми. Но когда он опускал веки, становилось еще хуже. Облачка искр продолжали его преследовать. Интересно, который сейчас час? Четыре утра. Критическое время, где-то вычитал он. Температура тела опускается до самой низкой точки, и сон может навалиться в любую секунду. Несчастные случаи происходят чаще, чем в другое время. Томаш решил прилечь на диван и свернулся на нем клубочком. Та же поза, в которой Сара спала в первую ночь. С той лишь разницей, что ноги у него длиннее и касаются пола. Он произнес ее имя. Сара. Повторил несколько раз. С разными интонациями. Одним дыханием, оставляя губы приоткрытыми на последнем «а». «По-твоему, ты еще недостаточно отравила мне жизнь?» – бросил он ей немного раньше. Да, теперь в его жизни полный бардак! Bagunça по-португальски. Он вспомнил, что добавил ее телефон в свои контакты, и вынул из кармана мобильный. Под ее именем появился пузырь, как в комиксах. А что, если закончить начатую фразу? «Сара…» Начать с ее имени показалось ему таким же нелепым, как произнести «алло» в начале фразы. А если написать по-португальски? Он завяз. В вопросах личной жизни писателя покидало вдохновение. А может, ему больше нечего ей сказать? Он поменял позу несколько раз подряд, пребывая в неуверенности, вытянул ноги, ударился затылком о подлокотник, повздыхал, после чего вернулся к столу.

Из чистого любопытства Томашу захотелось понять, что чувствовали девушки, обходя магазины, чтобы купить для матери все необходимое. Он представил себе магазин женской одежды в Алгарве. Красивая витрина, гирлянды цветов на фасаде. Кронштейн с разноцветными платьями. Более худая младшая примеряет одежду. Старшая проверяет цены на этикетках. Первой кажется, что она видит в зеркале молодую Марису. Вторая вспоминает, что всегда считала ее элегантной. Даже утром, сразу после сна. Даже лежащей в постели в доме престарелых. Одна из дочерей жалеет, что так никогда и не узнала ее по-настоящему. Вторая пытается понять, можно ли в одно и то же время быть плохой матерью и хорошим человеком. Судя по уважительному отношению к ней сотрудников пансионата, это возможно. Обе колеблются. Слова врача прокручиваются в их памяти. Несколько месяцев жизни… Ей нечего надеть… В каком из платьев она ляжет в гроб, прикидывает одна. Смогут ли они выбрать его? Оправдывает ли обида желание сделать ее некрасивой, спрашивает себя другая. Не вопрос ли это достоинства? Прощение – это одно, злоба – совсем иное. «Спасибо, мы возьмем все», – объявляет младшая. Старшая кривится, она не уверена.

То же выражение появилось на лице Томаша, когда он писал последнюю реплику. Поэтому он тут же удалил ее. Потом погрыз ногти, машинально повертел в пальцах связку ключей, трижды обошел вокруг стола и в результате снова написал эту фразу. «Спасибо, мы возьмем все».

Старшая наконец-то кивает и достает кошелек. Она даже добавляет к стопке одежды голубой платок. Тот, что Эво надевала, отправляясь в церковь, подумал Томаш. Тот самый, который Педро завязал на шее на похоронах матери. Традиция в Португалии – надевать одежду покойного, отдавая последний долг уважения. Почему этот предмет возник в его истории? Когда Томаш, взволнованный его появлением и связанными с ним воспоминаниями, откинулся от экрана, за окном брезжил рассвет. Голубой платок только что вернул Томаша к реальности. А возможно, и направил ему некое послание. Это так на него подействовало, что он тут же заказал билет на самолет.

Глава 30

Педро не мог успокоиться, вспоминая, как обрадовались врачи и сестры, узнав о его скорой выписке. Как если бы они спешили от него избавиться. Даже Сара радовалась. «В мае будешь делать все, что захочешь!» – с удовольствием повторяла она при каждом посещении. Как будто стоит ему выйти из больницы, и все станет просто, и уйма планов будет ждать его. Почему же он совсем не в восторге? Получается, что за несколько недель он отвык от повседневной жизни и забыл привычные действия, задающие ей ритм. Забыл код своего подъезда и собственный номер телефона, забыл, как работают кухонные приспособления, не помнил пароли, открывающие доступ к его миру. Но разве он не должен считать себя счастливцем, если сможет покинуть больницу на собственных ногах? Относиться к этой возможности как к подарку, поднесенному ему жизнью? Как к вознаграждению за выполненную работу? Педро утратил уверенность, и с этим ничего не поделаешь. С тех пор как тело подвело его, он упорно держал в памяти этот сбой и говорил себе, что он может повториться в любой момент. Дальнейшее пребывание в больнице ни от чего не защитит его, но мысль, что он окажется в одиночестве в своей квартире, его парализовала. В запертом на ключ пространстве его не будет бодрить постоянная суета, он лишится стимулирующего номера один на двери. Сара, конечно, предложила пожить у него, пока он пообвыкнет, но Педро отказался. Зависимость от кого бы то ни было казалась ему еще более невыносимой. И в этом заключалась двойственность его положения! С одной стороны, страх одиночества, с другой – желание сохранить самостоятельность.

Он вспомнил, что то же самое чувствовал, когда ушел от Вероники и переехал в свою теперешнюю квартиру. Вот оно, свойство смены места обитания. Но тогда решение зависело от него. Он был твердо уверен, что лучше жить одному, чем в дурной компании, да и боялся он тогда не так. К тому же, переехав, он, к большому удивлению, почувствовал себя гораздо менее одиноким. Обеспокоенные его судьбой друзья, даже те, кого он потерял из виду, восстановили с ним контакт. Педро сообразил, что Вероника, словно пугало, всех разогнала и создала вокруг их пары пустоту. Лишь бы она не надумала и сейчас воспользоваться его слабостью и снова вмешаться в его жизнь! В последние дни она все чаще приходила к нему. Забегала на минутку, словно часовой, обязанный оставаться на страже. Или, скорее, как коршун, кружащий над добычей. Когда Сара появилась в палате после обеда с хмурым лицом, какое бывало у нее в плохие дни, Педро догадался, что она только что встретила в коридоре мать.

– Ты знал, что Медный Лоб возвращается на работу и претендует на должность одного из руководителей в неврологии?

Педро покивал с видом смирившегося человека.

– …тендует… и… быть… моей… женой… то… же.

– Это правда? Она так сказала? Меня это не слишком удивляет. Она обожает кризисные ситуации, когда можно применять власть и управлять другими, как ей хочется. Напоминаю тебе, когда вы впервые встретились, ты находился на дне пропасти… И именно твое отчаяние растопило ее сердце. А инсульт стал предлогом, которого она поджидала, чтобы возобновить отношения с тобой.

– Спасибо… но я не совсем без… надежный… слу… чай, – улыбнулся он.

– И это хорошо, иначе ты бы ринулся головой вперед в ее сети!

– Невозм… Я научился на своих оши… бках.

– Известно ли тебе, что ей хватило наглости спросить доктора Алесси, нельзя ли установить над тобой опеку.

Педро знаком показал, что не понимает, что это такое.

– Речь о юридической процедуре, цель которой – помогать тебе в ведении личных дел. Управлять твоим счетом в банке в том числе.

– Мне никто не нужен! – возмутился он, резко вскочив на ноги.

Сара положила ладонь ему на руку, успокаивая.

– Здесь в этом уверены все, кроме Медного Лба. Не беспокойся…

– Пусть она оставит меня в покое!

– Именно это, плюс-минус, ей и сказали. Кажется, ей не понравилось.

Педро снова сел и устремил на Сару обеспокоенный взгляд:

– Не люблю… когда ты ссоришься с матерью… из-за меня.

– Но это наши обычные отношения, ты же знаешь.

– Нет, ты, как правило, не споришь… Пропускаешь… мимо ушей.

– Это правда… Но здесь совсем другое дело. Она набросилась не на меня, а на тебя. И я была не одна, меня поддерживала Мари-Лу.

Взгляд Педро загорелся.

– Я горжусь тобой.

Оба помолчали, вспоминая бурные дискуссии, случавшиеся когда-то во время их семейных ужинов. Вероника отпускала замечания безапелляционным тоном, а у них возникало чувство неловкости. Педро пришел на память период, когда Сара вдруг начала угасать. Ей было тогда четырнадцать лет, и она собиралась поступать в лицей. Если судить по школьным документам, она была идеальной ученицей. Ей все удавалось. Она была умной, красивой, общительной. Окруженной группой верных друзей. Среди них выделялись два мальчика, и Педро подозревал, что они влюблены в нее. Когда Сара, едва ли не в один день, изменилась, будто стерла собственную личность, все очень удивились. Что спровоцировало это странное явление? Педро так никогда точно и не узнал. Цветок увядал на глазах. Девочка не позволяла себе никаких развлечений, отказывалась встречаться с друзьями, заниматься шопингом или отдыхать на пляже. Утреннее одевание превратилось у нее в способ маскировки. Она перестала есть, словно старалась исчезнуть. Зачем ей нужно было так насиловать свое тело? Что оно ей сделало?

Все три месяца ее пребывания в клинике и ему, и Веронике были запрещены посещения и любое общение с ней. Как если бы именно они были причиной ее состояния. Педро ужасно страдал от этого. Как он мог не чувствовать себя виноватым? Он плохо играл роль приемного отца и защитника. Основа их брака тоже была поставлена под вопрос. Какой же это обман! Сложившаяся ситуация окончательно подвела черту под их семейными отношениями. Вероника и Педро теперь просто жили в одной квартире. У каждого своя спальня, свои страдания, своя жизнь.

Он считал себя обязанным каждый день после работы прогуливаться под окнами педиатрического отделения. Ходил взад-вперед, сцепив руки за спиной и задрав голову. В ожидании малейшего знака. И чтобы напомнить своему цветочку, своей малышке, что он не бросит ее и всегда будет рядом. Впрочем, разве она не воспроизводила сейчас тот же ритуал, ежедневно приходя к нему? Он задавался вопросом, не появились ли у Сары накануне выздоровления те же опасения, что и у него сейчас. То же чувство оторванности от мира. Когда-нибудь он спросит ее об этом. Но не сегодня. Она грустно рассматривала фото на противоположной стенке и выглядела раздосадованной.

– О чем ты думаешь?

– О том, что ты не был честен со мной.

Педро вопросительно приподнял бровь:

– Ты… о чем?

– Ты дал мне понять, что хочешь восстановить отношения с семьей. Что это критически важно для твоего выздоровления, выживания… И я постаралась сделать максимум возможного. Помчалась в Ля-Торш, чтобы встретиться с Аделиной и Тиагу, в Лиссабон на поиски Томаша. И тут узнаю, что за двадцать лет ты не сделал ни шагу им навстречу! Этого я понять не могу…

Он опустил голову:

– Думал… ты знаешь.

– Так вот, нет, не знаю… Все эти годы я считала, что они хотя бы прочли твои письма. Я в это верила, и это меня обнадеживало.

Педро закусил губу.

– Даже если бы они были неспособны тебя простить, они, по крайней мере, знали бы, что ты чувствуешь свою вину и думаешь о них. Что ты их по-прежнему любишь.

Ее голос сел. Как и голос Педро.

– Я не смог.

– Почему?

– Случая… не было.

– Ты забыл о похоронах Эво! Все трое на них присутствовали.

– Полно народу… И Томаш… отказался подойти.

Сара вздохнула.

– А почта? Она пока еще существует!

У него был виноватый вид ребенка, пойманного на шалости, и он отвел глаза. Чайка, севшая на внешний подоконник, выглядела более уверенной в себе, чем он. Она-то могла в любой момент улететь.

– Надеюсь, ты хотя бы не выбросил эти письма?

Он помотал головой.

– Где они?

Педро заколебался. Как ей объяснить, что он всегда боялся неудобной правды, содержащейся в них? Невнятных сожалений, написанных к тому же чужой рукой. Гладких слов, не до конца принадлежащих ему.

– Под матрасом, – выдохнул он.

– Под матрасом в твоей спальне?

– Да…

Сара улыбнулась. Педро не понял, что тут смешного. В кино всегда выбирают такой тайник.

– Ты разрешишь мне доставить их адресатам?

– Я должен… это сделать сам, – ответил он, не отрывая глаз от чайки.

– Я тоже так думаю. Твои слова станут более весомыми…

Он вздрогнул.

– Тогда я рассчитываю на тебя. Это первое, что ты должен сделать, вернувшись домой.

Педро тоже был в этом убежден. Новый старт его жизни начнется именно с этого. Он молча кивал головой, а чайка открыла клюв, словно ожидая от него награду. Они пристально посмотрели друг на друга. Решимость вернулась к Педро. Теперь силы дуэлянтов примерно сравнялись. Потом птица уверилась в том, что ничего от него не получит, и тяжело взлетела.

Глава 31

Церемония шоколадного мусса сразу подняла ей настроение. Возвращение в детство, полное спонтанных и необдуманных поступков, стерло все заботы. Магическое действие шоколадного мусса включалось уже во время приготовления лакомства. Каждый из них выполнял свою постоянную функцию: педант Макс отделял белки от желтков, благодушный Джим плавил квадратики шоколада, Сара, воплощенная добросовестность, взбивала мусс миксером. Правда, обязательный этап «держать два часа в холодильнике» они, как правило, пропускали, потому что не могли удержаться, чтобы не попробовать восхитительную смесь. Битва ложек, запускаемых в салатник, обычно завершалась тем, что все трое лезли в него пальцами, собирая со дна остатки. И невинно улыбались, показывая друг другу испачканные коричневым зубы. А в конце вздыхали и валились на диван, откинув назад голову и сложив на животе руки.

Сара вспоминала их первый мусс. Этот эпизод окончательно скрепил их дружбу. Макс тогда праздновал свое десятилетие. Сара и Джим были единственными приглашенными, а кухня, где они трудились, превратилась в настоящую стройплощадку. Желтки упорно оставляли потеки в белках, и первые попытки взбить их в густую пену завершились фиаско. Но они не сдавались. После нескольких взрывов хохота и энного числа коробок яиц, а также благодаря небольшой помощи хозяйки дома, они наконец-то смогли попробовать свой десерт. Как забыть это наслаждение со вкусом запретного плода? Сара представила себе, как ужаснулась бы Вероника, если бы увидела дочку, по-свински набивающую рот сладким лакомством. Это было ее первое бегство от контроля. Первый вызов, брошенный матери. Наверняка это послужило спасительным толчком и побудило ее продолжать. Вскоре шоколадный мусс стал их общим лекарством от мрачного настроения. От неожиданных контрольных, противных преподов, ссор на переменах, стычек с родителями.

Но в лицейские годы пребывание в больнице и сложные отношения Сары с едой вынудили троицу друзей прервать свой ритуал. На них свалились слишком серьезные заботы, чтобы можно было исцелиться шоколадным муссом. Пришлось дожидаться хотя бы частичного возвращения беззаботности. Так и случилось, когда после школы они поступили учиться кто куда и вместе сняли квартиру. Но то было лишь подобие легкости, потому что Сара изменилась. Ее душевные шрамы никуда не делись. Ей приходилось мириться с чувством вины, сопровождающим каждое наслаждение едой. И вообще любое удовольствие, каким бы оно ни было. Как приглушить материнскую желчную критику, звучащую у нее в голове? Толстуха, пузатая, жирная. Поросенок. Единственный способ заставить ее замолчать – несколько дней подряд подвергать свое тело истязаниям. Голодать, увеличивать физическую нагрузку. Делать гимнастику. Упражнения для ягодиц, живота, бедер. Заново лепить фигуру преступной любительницы поесть. Сокращать перерывы во время работы. Пить кофе литрами, чтобы справиться с нагрузкой.

Именно такой режим Сара прописала себе после возвращения из Португалии. Макс и Джим привыкли к ее периодам повышенной активности и не удивлялись. Как и коллеги. В такие периоды Сара оставалась в собственном пузыре, максимально ограничивая общение со своей бригадой. Она скрывалась под маской доброжелательности и более или менее автоматически делала для пациентов все что необходимо. Без эмпатии, без увлечения. Как если бы при пустом желудке и сердце впадало в спячку. Едва закончив обход палат, Сара находила предлог, чтобы уединиться. Например, устраивала инвентаризацию шкафа с лекарствами или проверяла запасы наркотических препаратов. Просматривала лечебные протоколы. За каждой выполненной задачей немедленно следовала еще одна. Коллеги уважали ее потребность в изоляции, точно зная, что через несколько дней это закончится. Но вот недавно появившийся в отделении медбрат не проявил никакого понимания.

– Сегодня ты не в туфлях на платформе?

Она пожала плечами, поскольку ответить не могла, сосредоточившись на починке ксерокса.

– Я искал тебя на прошлой неделе…

– Я была в отпуске, – уклончиво ответила она и хлопнула ладонью по устройству, которое тут же заработало.

– Тогда понятно… Как насчет того, чтобы пойти выпить сегодня вечером?

Сара подхватила выплюнутую железным ящиком стопку листов, которые давно дожидались своей очереди.

– Извини, не могу.

– А завтра?

– Тоже нет… Не воспринимай это на свой счет, но я стараюсь не смешивать работу и личную жизнь.

Парень обогнул ксерокс, чтобы стать перед ней и поймать ее взгляд.

– А как быть, если проводишь жизнь на работе? Расскажи мне, как можно познакомиться с кем-то не в больнице!

Она дала ему понять, что он указал на действительно серьезную проблему.

– Должна признать, что это нелегко, если работаешь каждый второй уикенд. Нужно все время быть начеку… Если хочешь знать все, я уже нашла себе очень сексуального банкира, да и булочник из соседнего магазина тоже вполне ничего.

– Ха-ха-ха! Очень смешно.

– К сожалению, это по разным причинам продолжалось недолго, – абсолютно бесстрастно уточнила она. – С тех пор я покупаю хлеб в супермаркете и управляю счетом через интернет. И меня это устраивает.

– У тебя очень прагматичный подход к любви.

– Очень!

– И кто тебе еще остается? Мясник, бакалейщик? Бармен?

Она покачала головой:

– Бармена уже забрала подруга Мари.

– Придется признать очевидное: ты зашла в тупик.

Сара не стала рассказывать о своем последнем проявлении слабости. О больничном санитаре, гиганте с татуировкой по всему телу – буквально по всему! – с которым она закрутила во время вечеринки в отделении. С тем, кого потом регулярно встречала в коридорах больницы, и он раздевал ее взглядом, а она спрашивала себя, что скрывается за его кривой ухмылкой и сколько коктейлей «Смерть мухам» она должна была выпить, чтобы очутиться в его объятиях. Она упрекала себя и была приговорена к этим упрекам навсегда, пока будет оставаться в профессии, и потому не была готова повторить ошибку и ответить на заигрывания первого же мужчины в белом халате. Каким бы обаятельным и предприимчивым он ни был.

И к тому же прозорливым. Поскольку Сара действительно застряла в тупике и отдавала себе в этом отчет. Она не была способна поддерживать длительные отношения. Всегда с самого начала планировала разрыв. Постоянно сомневалась в себе. Была слишком романтичной. Мечтательной. Ранимой. Слишком нерешительной. Сложной. Требовательной. Или, наоборот, оказывалась не на высоте. Да, ее главной проблемой было отсутствие уверенности в себе, о чем свидетельствовали записи в ее школьных дневниках и в чем крылась причина ее провалов на личном фронте и неумения планировать будущее. В результате она чувствовала себя на своем законном месте, только когда выполняла обязанности медсестры. Уход за больными, перевязка ран придавали смысл ее жизни. Этим наверняка объяснялось, почему ей так комфортно у больничной постели Педро. В отличие от своей матери, она точно знала, что для него хорошо и что плохо.

После того как ее приняли в штат ревматологического отделения, Сара освоилась там и у нее прибавилось веры в себя. Она разделяла со своей бригадой мощные эмоциональные переживания – тяжелый диагноз, например, или смерть пациента, – и потому воспринимала коллег как членов большой семьи. Той, которой у нее никогда не было. В эту семью входила и Мари-Лу, с которой Сара познакомилась несколькими годами раньше в неврологии. Они еще больше сблизились, когда врач занялась Педро. Этим вечером обе женщины праздновали победу у стойки в «Смерти мухам».

– Кажется, я впервые сумела противостоять матери, – призналась Сара, склонившись над коктейлем.

– В тридцать четыре года? Самое время!

Сара скривилась, чувствуя одновременно гордость и стыд.

– Понемногу совершенствуюсь.

Невролог подняла бокал и чокнулась с подругой.

– Я привязалась к твоему отчиму. Буду скучать после его выписки… Когда я была интерном в Кемпере, мой начальник так боялся отпускать пациентов, что удерживал их в отделении, как заложников.

– И начальство не возражало?

– Несколько лишних дней никто не замечал.

– Не вздумай проделать это с Педро. Я хочу, чтобы он вышел на свободу.

– У вас с ним такие теплые отношения…

Сара кивнула и посмотрела куда-то вдаль. Мари-Лу знала некоторые детали ее жизни, однако главное ей не было известно. Под действием алкоголя и располагающей атмосферы бара девушка решилась немного приоткрыться. После возвращения из Португалии прошла неделя, последняя ложка шоколадного мусса была уже переварена, выписка Педро объявлена, мать получила отпор, и Сара могла теперь облегчить душу. Она рассказала подруге об июльских каникулах в Рапозейре, о знакомстве с Томашем, о ссоре во время последнего летнего отдыха, о годах молчания, об отстраненности Томаша на похоронах Эво, о его враждебности, когда она явилась в Лиссабон, и об их сближении в последние три дня в Алгарве. Когда она вспоминала свой отъезд, ее голос сел и стал хриплым. Она заговорила о несправедливости, которую чувствовала. О том, что злилась на него. Упомянула так и не отправленные письма, от которых многого ожидала, – теперь она знала, где они спрятаны.

– Кошмар какой-то, если задуматься, – мгновенно откликнулась Мари-Лу. – Так любить друг друга и не уметь признаться в этом самим себе.

Сара кивнула.

– Беда в том, что Томаш ничем не лучше Педро… Он не показывает свои чувства и никогда не заканчивает начатые фразы. Есть от чего прийти в отчаяние.

– Разве ты не говорила, что он писатель?

– Ну да…

– Тогда он должен легко управляться со словами.

– Поверь мне, в устном разговоре он такой же косноязычный, как его отец.

Мари-Лу вздохнула и перевела взгляд на Гийома, бармена, стоящего за стойкой.

– Все вы такие, мужики!

– Ты о чем? Я же ничего не сделал.

Мари-Лу заговорщицки подмигнула ему, а потом повернулась к Саре.

– Моему понадобилось несколько месяцев, чтобы решиться объясниться в любви… И у Маттье не было афазии, мне это точно известно!

Сара улыбнулась.

– Что ж, тогда все возможно. Не стоит отчаиваться.

– Можно задать тебе вопрос? – спросила Мари-Лу, неожиданно посерьезнев. – Кто для тебя Томаш во всей этой истории? Похоже, что он имеет большое значение.

Сара, не торопясь, допила бокал и только потом ответила:

– То-то и оно… я не знаю.

– Брат?

– Нет! – оскорбленно воскликнула Сара.

– Друг?

– Тоже нет…

– У тебя же были годы на то, чтобы поразмыслить об этом.

– Вероятно, их не хватило.

– Когда я говорила про кошмар, я имела в виду не только Педро и его сына…

– Да что ты? Кого же еще?

– Догадайся.

Сара скривилась.

– Ты все быстро схватываешь.

Глава 32

Выехав на грунтовую дорогу, Томаш переключился на более низкую передачу, сбавляя скорость и тщательно объезжая колдобины. Судя по облаку пыли, отражающемуся в зеркале заднего вида, дождя не было много дней подряд, что необычно для мая. Лишь бы не повторилось прошлогоднее засушливое лето, матери и без того трудно, подумал он. Тут ему вспомнился их последний спор, и сердце Томаша сжалось. Он сожалел о сказанных словах, о своей вспышке гнева. Сожалел о расстоянии между ними, загнавшем его в неприятное положение. В положение неблагодарного сына. В положение виноватого. Он переживал из-за того, что она так никогда и не вышла замуж, что она, можно сказать, пожертвовала собой ради них, его и Тиагу. Огорчался из-за того, что так никогда ей этого не сказал. Впрочем, возможно, именно для этого он и вернулся. Он так ее любит.

Поблизости залаяла собака, и Томаш улыбнулся. Пес, как всегда, сообщал о появлении посетителя. Вот что больше всего трогало Томаша в здешней жизни: постоянство происходящего. Ему было легко предсказать, что сейчас будет. Например, прибежит Тиагу, удивленно вскрикивая. А вот и он – в руках у него ведро, а на лбу следы земли.

– Томаш… Братик любимый, – повторял он и обнимал его так крепко, что Томаш начал задыхаться.

Пожалуй, его единственного из всех мужчин он так радостно встречал и только с Томашем исполнял приветственный танец, тесно к нему прижимаясь. Вдруг неожиданно пришедшая в голову Тиагу мысль заставила его разжать объятия.

– Ой, подожди-ка, а томаты?! Раз ты здесь, то и первые томаты поспели. – И, не слушая возражений, он потащил брата к теплице.

– Я вернулся раньше, чем собирался, – объяснил Томаш, заметив разочарование брата при виде цветущих растений.

– Почему?

Томаш порылся в сумке.

– Не знаю… Например, чтобы привезти тебе эту коробку паштейш де ната.

Тиагу засиял. Улыбка была такой широкой, что, казалось, еще немного, и он вывихнет челюсти. И он снова обхватил брата и закачался вместе с ним.

– Братик…

«Мой герой» слышалось в этом слове.

Аделина еще не вернулась домой из магазина, и Томаш смог обойти ферму. Зашел в теплицы с плетями фиолетовой фасоли (самой лучшей), с рядами кабачков, баклажанов и болгарского перца. Потерялся в лесу буйно разросшегося зеленого горошка. Попробовал клубнику, которую не успели испортить улитки. Подошел к Элоди, наливавшей воду в поилку для пони. Он так и не мог понять, зачем Аделине понадобилось заниматься еще и этими совершенно бесполезными животными, которым ежедневно требовалось по двадцать литров воды, причем везти ее приходилось на тачке, потому что дорожка, ведущая в поле, была очень узкой. Из-за ревматизма она отказалась от этой тяжелой работы, поручая ее кому-нибудь другому. Временная работница оказала ему не менее горячий прием, чем Тиагу, и тоже удивилась его преждевременному возвращению. Но когда она спросила Томаша о причинах, тот ответил уклончиво.

– Есть дела, которые нужно уладить.

– Я поняла, как мне кажется.

– Неужели?

– Ну да, я знаю про твоего отца…

– А!.. Ты об этом. – Он пожал плечами.

Она прижалась горячими губами к его губам, и он не оттолкнул ее. На ней был голубой рабочий комбинезон на молнии, расстегнутый до начала груди. И как тут сопротивляться? Его накрыла волна желания. Он сразу же подавил ее, чувствуя себя виноватым за то, что не испытывает к ней ничего, кроме постыдного животного влечения. Она пришла в восторг от его замешательства и переложила на него доставку воды. Он взялся за тачку и потащил ее через заросли, без конца спотыкаясь о камни.

Мать уже была дома и разбирала на кухне покупки. Это были продукты первой необходимости: макароны, рис, мука – все, что невозможно вырастить на ферме. Никаких порывистых объятий с ее стороны не последовало. Она просто улыбнулась ему, как если бы он никуда не уезжал и уже давно был здесь.

– Привет, сынок, я заметила твою машину возле дома… Ты видел Тиагу?

– Да, он в хорошей форме.

– Самый крепкий из всех нас.

Эту фразу Аделина с удовольствием повторяла с момента его появления на свет. Все страшно волновались за его здоровье, визиты к врачам следовали один за другим, а она пришла к выводу, что ее малыш никогда не болеет. Сопротивляется всем зимним вирусам, не мерзнет при разной погоде, вынослив и неутомим на любой работе.

– Эй, можешь достать мне ту банку? – попросила мать Томаша, с трудом подняв руку над головой.

Томаш помог ей. Его огорчило, что матери приходится мучиться, расставляя продукты наверху, когда у нее все болит. Он взобрался на табурет и стал наводить порядок на полках, и тут в кухню ворвалась струя свежего воздуха, а вместе с ней крупная фигура, крепко держащая в руках курицу.

– Только не в доме, Тиагу, ты же знаешь, – мягко упрекнула его Аделина.

– Ну… У нее это, яйцо застряло. Не дергайся. Ей вроде как плохо.

– Тогда действуй как обычно. Но только не в доме.

Томаш скривился и спросил брата:

– Можешь объяснить, как ты вызываешь роды у курицы?

– Нуу это… Берешь шприц и…

– Спасибо, спасибо, Тиагу, – прервал он, когда тот перевернул птицу, демонстрируя важное для решения проблемы место. – Вообще-то я не так уж хочу это знать.

Акушер вернулся через несколько минут, на его лице сияла широкая победная улыбка. Мать велела ему вымыть руки, он сделал это и сел рядом с ней на диван, подсунул руку ей под затылок и опустил голову на ее плечо в ожидании ласки. Потребность в нежности не исчезла у Тиагу, несмотря на его двадцать семь лет.

– Мам… можно посмотреть телевизор?

– Нет, не сегодня.

– Хочу телик! – заныл он.

– Я знаю.

Томаша разговор заинтриговал, и он подошел поближе.

– С ума сойти, ты сдалась? Купила телевизор?

– Нет… не купила. Он имеет в виду тот, что в больнице, – объяснила Аделина, закусив губу.

Установилось молчание, прерываемое только поскуливаниями Тиагу:

– Хочу телик…

Томаш хорошо знал брата. Если ему в голову приходила какая-то мысль, она вскоре превращалась в навязчивую идею. Его капризы зачастую повторялись: пойти на пляж в плохую погоду, есть пирожные в неурочное время, собрать и съесть клубнику, которая предназначалась на продажу.

– Скажи-ка, Тиагу, тебе так нравится телевизор?

Аделина сделала знак, что этой темы лучше избегать. Но было слишком поздно, младший брат уже хлопал в ладоши и утвердительно мотал головой, как если бы его шея была на пружинах.

– А что ты смотришь?

– Людей, которые поют. Которые работают в саду… Мне не скучно. И люди там симпатичные.

– Там? В телевизоре? Или в больнице?

– В коридорах есть красивые девушки.

– Я ожидал чего угодно, только не такого ответа, – улыбнулся Томаш.

– Девушки в пижамах, – добавил Тиагу, довольный, что позабавил брата.

– Тебя никуда нельзя повести.

– Нет, отведи меня туда, братик!

– Может, лучше на пляж?

– Нет…

– Ладно, договорились… Отведу тебя завтра, – вздохнул Томаш.

– Посмотрим телик вместе!

– Да, если захочешь… И покажешь мне девушек в пижамах, мне это интересно.

Томаш посмотрел на мать, и ему показалось, что в ее глазах промелькнула искра удовлетворения. Память Тиагу работала выборочно. Какая-то информация входила в одно ухо и вылетала из другого, в чем его все время упрекала Аделина. Но обещания он никогда не забывал.

Глава 33

Артериальное давление зашкаливает. Сердце колотится со страшной скоростью. Утром к нему в палату зашла медсестра, и Педро сразу понял, что наступивший день подвергнет его сердце серьезному испытанию. А ведь каких-то особых причин для этого не было. Ночью он хорошо выспался, серьезно отнесся к лечебным процедурам. Основания для стресса или раздражения отсутствовали. Увидев цифру двести на экране тонометра, Клементина скривилась и перепроверила показатели на другой руке.

– Не обязательно записывать это в историю болезни, – пробурчал Педро.

– Надо записать… Я обязана. И зачем это скрывать?

– Хотелось бы однажды вернуться домой.

– Не беспокойтесь, – улыбнулась женщина в белом халате. – Это и наша цель… Выписку отложили на несколько дней, чтобы удостовериться, что ваш районный логопед сможет быстро заняться вами.

Педро выдали дополнительную таблетку, чтобы сбить давление. По всей видимости, ее оказалось маловато, в особенности с учетом эсэмэски от Аделины, которую он прочел несколько часов спустя: «Наши сыновья едут».

И никаких объяснений. Ему даже пришлось несколько раз перечитать текст, чтобы убедиться, что там действительно написано «сыновья». Во множественном числе. Неужели Саре удалось в конце концов убедить Томаша встретиться с ним? Она как будто не питала особых надежд на этот счет. Педро не решился ответить Аделине из боязни разочароваться. «Едут» означало, что у него мало времени на подготовку, уж точно не больше часа, а ведь нужно было сделать так много всего. Он пошел в душ и сменил пижаму на одежду, в которой выглядел вроде бы приличнее. Джинсы и облегающая белая майка. Причесал свои волосы с проседью, слегка намазал их гелем, чтобы сделать более послушными, и достал из шкафа обувь. Белые кроссовки, в которых он казался моложе. Внешний вид устроил его, и он занялся палатой. Сложил вещи, открыл окна нараспашку, чтобы проветрить помещение, и побрызгал дезодорантом, чтобы перебить запах еды, оставшийся после обеда. И это оказалось роковой ошибкой. Мятный аромат, как выяснилось, был еще менее приятным, и он попробовал выгнать его, размахивая журналом «Теннис». И ровно в этот момент в палате появился Тиагу. Один.

– Здравствуй, сынок, – сказал Педро и был тут же заключен в объятия.

Или, скорее, раздавлен в них. С этим проявлением любви он уже имел дело в прошлый раз и обрадовался, что сегодня все повторилось.

– Как здесь воняет! Фууу! – заявил Тиягу сразу после объятий и зажал пальцами нос.

Педро смутился.

– Извини, я старался проветрить… Ты один или тебя кто-то провожает?

Ему пришлось повторять свой вопрос, чтобы привлечь внимание Тиагу, который раз за разом с отвращением произносил: «Фууу».

– Братик там… Остался с девушками в пижамах.

– С девушками? Где? В коридоре?

Тиагу кивнул, и Педро подумал, что Томаша перехватил кто-то из персонала. Наверняка доктор Алесси. Или Сара. Если это так, он не скоро увидит сына, поскольку им есть что обсудить. Педро подождал, расхаживая по палате. Пригладил ладонью волосы. Выпрямился, развел плечи. А потом все же открыл дверь. Увидев мужчину, прислонившегося к стенке напротив двери, он отшатнулся. Удивился тому, что сразу узнал его. И тому, как годы поработали над его внешностью. Поразился его осанке. Его красоте. Уму, который читался в его взгляде. Его жесткости. А заодно и их сходству. Пронзительные зеленые глаза под красивой линией бровей, загибающейся вверх. Густые волосы – такие же темные, как когда-то у него, – и едва заметная щетина. И – сбивающее с толку совпадение – они были одинаково одеты. Простой наряд, не подверженный влиянию моды. Судя по тому, как сын рассматривал его с головы до ног, Томаш думал то же самое. Они так и стояли, изучая друг друга. Долгие секунды, показавшиеся Педро вечностью.

– Томаш? – наконец-то решился он.

Тот кивнул.

– Не хочешь войти?

Сын как будто заколебался, а потом опустил глаза.

– Ну, ничего, все равно спасибо, что пришел.

Тело Томаша напряглось. Как если бы он стоял на неустойчивой платформе и старался не шевелиться. Он засунул руки поглубже в карманы и еще больше согнулся.

– Obrigado por estar aqui[13], – добавил Педро дрожащим, совсем не таким, как ему хотелось бы, голосом.

Он был абсолютно искренен. И неважно, что сын отказывался разговаривать с ним сегодня. Томаш сделал шаг к нему, пришел сюда. Этот шаг показался ему проявлением смелости. Сам он двадцать лет думал об этом, но так и не решился. Коснуться его взглядом, пусть всего на несколько секунд. Узнать, каким красивым взрослым мужчиной он стал. Очень красивым. Это доставило ему такую радость, что он был готов удовольствоваться и этим. Если повнимательнее присмотреться, Томаш не так уж на него похож. Он красивее. У него есть шик, которого Педро недоставало. Возможно, дело в осанке. Заметив, что сын моргнул, Педро подумал, что на него подействовали последние слова, сказанные по-португальски. Заметил ли он, что у отца пропал акцент? Понял, в каком он волнении? Их встреча с глазу на глаз заставляла Томаша чувствовать себя неловко, и Педро разозлился на себя. По какому праву он навязывает ему это испытание? Если бы Томаш захотел с ним общаться, он бы зашел в палату. Бросив на сына последний виноватый взгляд, Педро повернулся к нему спиной. Это было мучительно, как если бы он захлопнул за собой дверь.

Странный контраст: растянувшийся на кровати Тиагу, млеющий от восторга перед телевизором. Немыслимое счастье – впервые открыть для себя классику диснеевских мультфильмов. Белоснежка и семь гномов. «Хей-Хо, Хей-Хо, уже солнце высоко!» – распевают они, шагая гуськом. И Тиагу вместе с ними, правда с некоторой задержкой. В обычной ситуации это зрелище растрогало бы Педро. Но сейчас ему было не до улыбок, сердце бешено стучало, и он упал в кресло, чтобы прийти в себя. Лишь бы медсестры не надумали измерять ему давление! Только не сейчас. Он закрыл глаза и постарался дышать спокойно, тогда как его баюкал смех Тиагу, реагирующего на реплики Умника, Ворчуна, Весельчака и всех остальных.

Педро позволил воспоминаниям всплыть на поверхность. Тем, что были связаны с памятным летом, проведенном с обоими сыновьями. Они преследовали его, не оставляли в покое. Томаш тогда изо всех сил старался действовать Веронике на нервы. Выводить ее из терпения. Хотя четырнадцать лет – не тот возраст, когда занимаются подобными глупостями, Томаш подбрасывал к ним в постель тараканов, делал дырки в ее платьях, давил ее помаду, совал в холодильник дохлую лягушку. Подросток решил придать остроты каникулам, воюя со своей «мачухой», как он ее называл. И в довершение всего вовлек в свои затеи послушную Сару. Позже Педро сожалел, что не стукнул кулаком по столу и не положил конец скверным шуткам. Но сама мысль о том, чтобы отругать сына, которого он видел всего месяц в году, была ему невыносима. Как и мысль повысить голос. Самое большее, на что он был способен, это нахмурить брови. Или постараться скрыть, что его насмешило, когда на тарелку шлепнулась блином высушенная лягушка. Дело приняло совсем неприятный оборот, когда Тиагу несправедливо отругали вместо брата. Томаш тогда слетел с катушек и на этот раз показал себя настолько зрелым человеком, что Педро был потрясен. Почему он тогда не вмешался? Почему не выбрал свой лагерь? Почему не порвал с Вероникой окончательно? Он сознавал, что в тот день потерял сыновей. Причем Томаша навсегда.

Именно об этом он рассказывал ему в письме. Как жаль, что невозможно подсунуть его сегодня ему под дверь. Объяснения в письме должны были облегчить переживания сына. Потому что Томаш в данный момент страдал, и Педро это чувствовал. До него сейчас дошло, что сын наверняка ждал от него чего-то большего, чем «все равно спасибо, что пришел». Нашел бы он время выслушать отца? Позволил бы ему заново обратиться к прошлому? Может, поднял бы голову и произнес несколько слов в ответ? А ведь Педро даже не услышал его голос. Его голос мужчины. При этой мысли он вскочил и бросился к двери, прерывисто жестикулируя под давлением эмоций. Перед ним открылась белая стена с металлическим поручнем. С несколькими дырками и серыми пятнами в тех местах, где к ней прислонялись. Пустой коридор с плавающими в воздухе угрызениями совести. Короче говоря, печальный итог его жизни.

Глава 34

Босиком по песку – вот, что стало возможно в наступившем месяце мае. А еще он принес с собой первое купание года – несколько секунд в воде и только по плечи, лишь для того, чтобы ответить на вызов. Пикники на пляже по вечерам с сумками-холодильниками, забитыми пивом, и звуковой колонкой, из которой доносится музыка. Не нужно дожидаться лета, чтобы устроить праздник, почувствовать, как соль натягивает кожу и как пахнет крем от загара. Ну, и надеть вьетнамки и освободить пальцы ног. И пусть Сара и ее компания уже перешагнули за тридцатник, а у некоторых была серьезная работа и у большинства полно семейных забот, но они бы ни за что на свете не пропустили эту встречу на пляже Мину. Хватило приглашения с несколькими смайликами, отправленного в их чат в WhatsApp. Солнце, купальники и улыбающиеся лица в темных очках.

В субботу Сара приняла приглашение. Как и Макс с Джимом – они, не отягощенные рабочим расписанием, всегда присоединялись к компании. Те, кто пришел первым, уже натягивали сетку для игры в пляжный волейбол и убирали камешки и ракушки, о которые можно порезать ноги. Заодно и удачный способ пометить свою территорию и помешать другим расположиться слишком близко к ним. Но внимание! В этой вроде бы беззаботной игре ее участники сражались не забавы ради, а за выигрыш! Поэтому крутящейся вокруг стайке ребятишек приказали вести себя прилично и не появляться на игровой площадке. Сегодня в темпераментном матче трое на трое Сара была в одной команде с Максом и Джимом. После нескольких ожесточенных партий, полетов над песком и падений, столкновений и попаданий мяча прямо в нос она собралась покинуть своих партнеров.

– Простите, парни, но мне пора в больницу.

– Ой, нет! У тебя же сегодня выходной! – возмутился Макс.

– Да брось, Сара… Пойдешь завтра! – тут же поддержал его Джим.

– Чего вы скандалите, ребята? Я же предупреждала вас, что должна буду уйти в пять.

Желая подсластить пилюлю, Сара попросила подругу заменить ее. Подруга была одной из тех, кто предпочитает отлеживаться на полотенце, а не играть в мяч, но она единственная была ничем не занята. Макс и Джим скорчили раздосадованные гримасы, но протестовать не решились, чтобы не обидеть пришедшую на замену.

– До скорой встречи… Я ненадолго.

Последний уикенд Педро в больнице, порадовалась Сара, открывая входную дверь. Она стряхнула с ног прилипший песок и направилась в неврологию. Ее не удивило, что этим солнечным днем в коридорах пусто, и, подумав, что сегодня день спорта, она поднялась по лестнице, а не на лифте. Она быстро шла, когда ее внимание привлекла фигура у входа в отделение. Мужчина сидел, обхватив голову руками. Сара могла бы, не останавливаясь, пройти мимо, но кое-что ее заинтриговало. Для начала прическа. Густая копна темных кудрей. Длинные подрагивающие пальцы, запущенные в них. А еще поношенные кроссовки непонятного цвета. Они-то и заставили ее остановиться. Неужели это он? Неужели с момента их последнего разговора его мнение изменилось? Причем на прямо противоположное. Сара застыла рядом с ним в поисках других подсказок. А потом сказала себе, что она в них больше не нуждается. Теперь она была уверена.

– Томаш? – позвала она, наклонившись.

Мужчина медленно выпрямился, и сердце Сары пропустило удар. Это действительно был он. Но его обычно бесстрастное лицо было залито слезами. Она никогда не видела его таким потрясенным и сначала подумала о худшем.

– С Педро что-то случилось?

Он покачал головой, и она почувствовала облегчение. И одновременно была сбита с толку, поскольку Томаш отвел взгляд, как если бы ее вопрос вызвал у него сильное раздражение. Или его разозлило ее присутствие? Она напряглась: неужели встреча с отцом прошла так плохо? Педро ведь так хотел его увидеть. Сара отказывалась верить, что он мог грубо обойтись с сыном или резко поговорить с ним. Педро просто неспособен на такое. Но он мог быть неловким, этого Сара не исключала. Томаш молчал, возможно стыдясь того, что она застала его в этом состоянии. И у нее возникло желание крепко обнять его.

– Поговори со мной, Томаш… Пожалуйста, скажи что-нибудь, – прошептала она, присев перед ним на корточки.

Он продолжал молчать, а Сара пробежалась пальцами по его руке, по тыльной стороне ладони, погладила по кудрям. Сначала робко, потом более решительно, как если бы собралась потянуть за одну из прядей, чтобы встряхнуть его. Она почувствовала, что он задрожал.

– Я бы хотела тебе помочь.

– Когда ты поймешь, что это невозможно?

Он резко выпрямился и схватил ее за запястья, чтобы поднять. Они смотрели друг на друга, и он бросал ей вызов. Чего он ждал? Сара толком не понимала. Но была готова ко всему, лишь бы избавить его от отчаяния.

– Доверься мне, Томаш… Позволь мне быть рядом с тобой. Прошу тебя.

И тут он сломался. Из глаз потоком хлынули слезы, как если бы прорвало плотину. Он не пытался ни справиться с ними, ни скрыть их.

– Я старался, Сара… Честное слово, старался. Но у меня не получается. Очутиться лицом к лицу с ним было просто невыносимо.

– Это столько всего расшевелило. Я понимаю.

– Видела бы ты, как он на меня смотрел. Как если бы я был какой-то чертовой картиной. С видом человека, которому не хватает смелости. Который обмер от страха. А потом он меня поблагодарил… Представляешь, поблагодарил меня? Своего сына, которому он ни слова не сказал за двадцать лет, и тут вдруг он произносит «спасибо». Ты полагаешь, это нормально? Спасибо, что вырос без меня. Спасибо, что стал мужчиной. Что заботился о матери. О Тиагу. Спасибо, что не набил мне морду.

– Хватит, Томаш… Прошу тебя, хватит.

– Что? Ты не согласна?

– Нет… И ты сам это прекрасно знаешь. – Она коснулась его щеки, не отрывая от него глаз. – Я думаю, Педро благодарил тебя за то, что ты пришел, вот и все. Так он хотел тебе сказать, что ждал тебя. Что ты для него важен. Такой у него способ извиниться перед тобой.

– Ты теперь читаешь между строк?

– Да, с Педро я этому научилась… И потому сумела лучше его понять.

– Тебе повезло… а вот для меня этот хмырь – чужой.

– Я была старше, и мне было проще расшифровать его.

Томаш закатил глаза.

– Или заставить его поверить во все что хочешь… Это легко, я тоже так могу.

– Не будь несправедливым, Томаш… Если бы ты только смог хоть на минуту убрать свою злость в карман и выслушать меня, я бы тебе объяснила две-три вещи, связанные с ним.

– Какие вещи?

– Те, благодаря которым я люблю его как родного отца.

– Мне больно это слышать.

– Я знаю.

– Тогда замолчи!

Сара сделала шаг вперед и прижалась к нему.

– Замолчи, – повторил он и обнял ее.

– Не собираюсь получать приказы от тебя, – прошелестела она.

Он прищурился. Поколебался мгновение и взял ее лицо в ладони. Прижался лбом к ее лбу. Потом поцеловал. Это был импульсивный поцелуй. Такой, что случается неожиданно и освобождает. Как вскрик облегчения. Поцелуй, длившийся вечность. Он так был нужен обоим. И подействовал мощнее, чем долгие речи. Потому что в этом касании губ, в их все более сильном давлении, в этом божественном укусе и сражении языков заключалось самое главное.

Глава 35

В машине Тиагу всегда приоткрывал окно и просовывал в него пальцы. Ему нравилось, как их гладит встречный ветер. И нравился его шорох, звучащий в кабине. Но когда они выехали из Бреста и по мосту пересекли Элорн, Томаш поехал быстрее и забава Тиагу стала ему мешать.

– Подними, пожалуйста, стекло… Нам надо поговорить.

– Ты сердишься, братик? – поинтересовался Тиагу, играя с кнопкой и то поднимая, то опуская стекло, пока все-таки не закрыл окно.

– Нет, все в порядке… Я не слишком люблю больницы, вот и все.

– А я их обожаю!

– Я это заметил, тебя было не вытащить.

– Хей-Хо, Хей-Хо, уже солнце высоко!!!

– Сара сказала, что с трудом оторвала тебя от телевизора… Предупреждаю, если ты и дальше будешь капризничать, я не разрешу его смотреть.

Тиагу принял виноватый вид:

– Еще телик, еще!

– Я уж не говорю обо всех девушках в пижамах, которых ты собирался обнять… Можешь объяснить, что в них такого особенного?

– У них нежная кожа… не колется.

– Ха-ха-ха! Вот уж точно, щетина у них не растет.

– Братик тоже поцеловал… Сару.

– Ты видел, что ли?

Тиагу хихикнул и несколько раз качнул головой, как это делают плюшевые игрушки, которые ставят в автомобилях возле заднего стекла.

– Она красивая, Сара! Как Белоснежка.

А ведь Томаш считал, что был осторожен. Ему не хотелось снова встречаться с Педро, и он попросил Сару привести ему Тиагу. Он ждал их у входа в отделение, причем дольше, чем предполагал.

– Когда мы опять увидимся? – спросила она, заволновавшись, когда он собрался уходить.

– Очень скоро… У меня есть твой номер, я позвоню.

Судя по ее огорченному выражению лица, она ему не поверила, подумал Томаш. Скрепляя обещание, он быстро поцеловал ее в губы, это был короткий поцелуй, он длился меньше секунды, и Томаш не заметил, что Тиагу наблюдает за ними. Если брат начнет копировать меня, приветствуя таким образом женщин, с ним не оберешься хлопот, с улыбкой сказал себе Томаш.

– Братик не сердится? Радуется?

Томаш похлопал пассажира по бедру, успокаивая, и включил музыку. Но не какую попало, а энергичные песни Мики, одного из самых любимых исполнителей Тиагу. Чтобы развлечь младшенького и самому спокойно поразмышлять. Последние часы были богаты на эмоции. Волна контрастных переживаний. Шок от встречи глаза в глаза с отцом. Собственная непропорциональная реакция на нее. Неспособность взять себя в руки. И ужасная неловкость, которую он ощущал после всего. А еще поцелуй. И какой поцелуй! Самый страстный за все его существование. И самый неожиданный. Магнетические и целебные губы Сары, отпечаток которых сохранился в его памяти. Последовательность этих двух событий, шока и поцелуя, ввергла его в задумчивость. Может, первое из двух сделало его более восприимчивым к мощному воздействию второго? Интересно, заставляет ли душевная травма острее ощутить любовь? Потому что теперь Томаш не сомневался: он влюблен. И ему наконец-то удалось найти название для своего чувства. Это было правильное слово, одно из тех, которые он иногда искал часами, когда писал книгу. Сидящий рядом Тиагу подпрыгивал на месте, как если бы подтверждал его выводы.

– Расслабься… Take it easy[14], – посоветовал он, не задумываясь о том, что именно произнес на восхитительной смеси французского и английского.

Совет, который он должен был дать себе самому. Томаш, торопясь вернуться к собственной истории, высадил Тиагу перед воротами фермы, не выключая двигатель.

– Братик не остаться?

– Нет, мне надо ехать. Я кое-что забыл… Скажи маме, что сегодня вечером я не приду.

В зеркале заднего вида он заметил, что младший брат машет ему рукой, прощаясь, и улыбнулся. Он был уверен, что принял верное решение.

Однако уверенность неожиданно покинула его, когда через час он постучался в ее дверь и столкнулся нос к носу с мужчиной. Это был высокий метис с мокрым голым торсом, с полотенцем, обмотанным вокруг бедер, и лужей воды под ногами.

– Сара! Тут к тебе пришел красивый парень! – крикнул метис как можно громче, чтобы все соседи на лестничной клетке услышали.

– Сейчас она подойдет… только тоже сполоснется, – уточнил подошедший к двери второй тип.

Этот был низеньким толстячком с лицом, усыпанным веснушками. И в таком же минималистском наряде, как его приятель. Если это вообще можно было назвать нарядом. Как не представить себе всех троих вместе под душем? Когда в воображении Томаша возникла эта картинка, его улыбка превратилась в сконфуженную гримасу. Наверное, нужно было предупредить ее, перед тем как явиться? Дать ей хотя бы время припрятать двух своих мальчиков по вызову? Тех самых, что стояли перед ним, широко улыбаясь и изучающе разглядывая его.

– Томаш? Ты вернулся? – удивилась Сара и подбежала к ним в халате. – Откуда ты знаешь, где я живу?

Он мрачно пожал плечами:

– Ты нашла меня за тысячи километров.

– Не поспоришь… Давай, заходи! – пригласила она и повела его в гостиную. – Позволь представить тебе Макса и Джима, двух моих соарендаторов. – Я их не выбирала, – добавила она, заметив его недоверчивую мину. – Они сами когда-то поселились у меня, да так и остались.

– Тебя устроила возможность разделить арендную плату, – уточнил один из двоих.

– Это правда. При моем-то копеечном жалованье.

Второй скрестил руки на груди, ему вдруг пришла в голову мысль.

– Так это ты и есть ее сводный брат? Теперь я понимаю, почему она запретила нам сопровождать ее в Португалию.

– Сводный брат, – пробурчал Томаш сквозь сжатые зубы.

– Не смейте его так называть! – яростно запротестовала Сара. – Томаш никогда не был для меня сводным братом. Даже тогда, когда его отец и моя мать жили вместе… И вообще, тут не о чем говорить: с генетической точки зрения, между нами нет никакой связи.

– Ага, ты хочешь переспать с ним.

– Джим! – оскорбленно воскликнула Сара.

– Не беспокойся, это уже давно произошло, – заржал второй, чтобы добить ее.

– Ну, какие же вы оба дураки! Идите одевайтесь. На вас стыдно смотреть.

Последний обмен репликами помог Томашу чуть лучше понять характер отношений этой троицы, и он немного повеселел. Хозяйка дома выглядела смущенной. Это было трогательно.

– Прости за такой прием… Мне нужно пару минут, чтобы одеться, и мы уйдем отсюда.

Томаш придержал ее за руку и прошептал:

– Сначала один вопрос… Вы не принимали душ вместе? Успокой меня.

– Ха-ха-ха! Если ты хочешь знать, видели ли меня когда-нибудь без одежды Макс и Джим, ответ будет «да»… Застенчивость у нас не в чести, как ты уже заметил. Вот только обычно первой в ванную иду я. Всегда! Но сегодня я увидела, что они вернулись с пляжа с ногами, облепленными песком, и уступила им очередь. Если бы я знала, что ты придешь…

Томаш гадал, что скрыто за ее последними словами. И как ей удается быть одновременно такой серьезной и такой соблазнительной? Вызывающей, как этот халат, небрежно завязанный на талии. Один ее жест, и обе полы распахнутся, словно занавес в зрительном зале. Томаш впился взглядом в ее глаза, представив себе эту сцену. Разве это не свойство любого писателя – в нужный момент включить воображение? Он шумно сглотнул слюну.

– Я тебя жду.

Задорное выражение лица никуда не делось, когда она вскоре вернулась с дорожной сумкой через плечо.

– Как насчет того, чтобы прокатиться на минивэне? Далеко мы не поедем, потому что у меня завтра дневная смена, но я знаю место, где тебе покажется, что ты на краю света.

Томаш улыбнулся ей.

– Есть у меня идея, – добавила она.

Они уже собрались закрыть дверь, когда их позвал один из соарендаторов, наверняка Макс.

– Вы уходите? Черт, я подумал, что мы все вместе можем приготовить шоколадный мусс и отметить знакомство.

Томаш широко раскрыл глаза, растерявшись от этого предложения.

– С большим удовольствием, но в следующий раз.

Глава 36

Они не впервые сидели рядом и любовались закатом над океаном. Пляж Гульен на полуострове Крозон был не очень похож на пляж Амаду в Португалии. Здесь не было гигантских дюн и крутых скал. Но небольшое сходство имелось. Мощные волны, притягивающие серферов, кустики песчаного тростника, пляшущие на песке, парковки, похожие на кемпинг. А главное, вечерний свет, в котором все видно и каждая деталь имеет значение. Золотистый свет, приукрашивающий все вокруг – от пейзажа до мыслей, одолевающих разум.

– Я рада, что ты приехал за мной.

– Разве это была не моя очередь?

Она кивнула, а ее взгляд блуждал вдали, рядом с тремя сверкающими скалами, выстроившимися друг за другом на мысе Пен-Ир. В здешних краях их называют «кучками гороха».

– Извини, что надавила на тебя.

– Ты о чем?

– Заставила приехать к Педро… Явно не самая удачная идея.

Он пожал плечами:

– Не более удачная, чем явиться к тебе домой, когда вы втроем принимаете душ.

– Зато ты хотя бы познакомился с Максом и Джимом.

– Эта парочка занимает слишком много места, – проворчал он.

– Я знаю… Но я как раз ушла от матери, когда они с Педро расстались, и искала приятелей, которые не будут меня доставать, зато будут любить такой, какая я есть.

– Любить?

– Да, как братья.

– А что сейчас? Это совместное проживание по-прежнему тебя устраивает?

– Ты намекаешь на то, что мы стали гораздо старше?

– Я всего лишь пытаюсь понять.

– Я обожаю эту парочку, так что никаких проблем… Но временами я говорю себе, что наше неразлучное трио мешает нам открыться другим, то есть в определенном смысле двигаться вперед по жизни.

– А мне они показались скорее открытыми… Ты забыла, что они предложили мне приготовить шоколадный мусс.

Его последнее замечание развеселило Сару, и она почувствовала, что обязана рассказать ему о некоторых ритуалах их совместной жизни. Заодно она попыталась описать своих соарендаторов. Таких похожих друг на друга и в то же время таких разных. Макс любит порядок, он довольно строгий и немного ревнивый. Легкомысленный и очень отзывчивый Джим вечно что-нибудь ломает. Они верные друзья, со временем между ними установилось несокрушимое доверие, а их взаимоотношения неизменны и доброжелательны, и это главное. Все, чего ей не хватало, когда она жила с Вероникой. Томаш повернулся к ней и погладил по щеке. Прядь волос колыхалась на ветру, и он заправил ее Саре за ухо.

– Я знал тебя тринадцатилетней, робкой и сдержанной девочкой, целиком подчиняющейся матери. По-моему, с тех пор ты проделала большой путь, – заметил он.

– Правда?

Сама она в этом сомневалась. Сделав первые признания, она по инерции продолжила их рассказом о годах, последовавших за памятным летом… Непрекращающиеся ссоры между Педро и Вероникой. Их абсолютно разные, диаметрально противоположные характеры, как и их способы решения конфликтов. Бегство одного и жесткие атаки другой. И девочка-подросток, попавшая в жернова внутри этой пары и бесшумно провалившаяся в пропасть.

На лице Томаша нарисовалась растерянность, когда он узнал о ее схождении в ад, и он протянул руку и обнял ее за плечи.

– Как-то ты сказала мне, что Педро остался, чтобы защитить тебя, – заметил он, сжав зубы. – Теперь мне кажется, что все было наоборот. Он сломал тебя, а потом оставил ни с чем и ушел.

– Нет, все гораздо сложнее, – вздохнула она. – Не стоит считать Веронику или Педро ответственными за все. Пойди пойми, что в этом возрасте щелкнуло у меня в голове… Почему мне захотелось скрыться от всего мира. Возможно, и с другими родителями я бы постаралась разрушить себя точно так же. Кто знает? В любом случае Педро мог уйти от матери в этот момент. Ничто его не удерживало… А он все же остался. И все то время, что я пролежала в больнице, давал мне понять, что не бросит меня. Посещать меня было запрещено, но, закончив работу, он ходил под моими окнами, и я это видела. В темноте, под дождем, неважно – он был на месте и ждал меня.

От волнения ее голос стал совсем тихим.

– Тссс!

Томаш взял Сару за подбородок, притянул к себе и впился в губы. Так он призывал ее к молчанию и показывал, что отныне она может рассчитывать на него. Потом он принялся целовать ее более нежно. Касаться губ, ласкать языком, останавливаясь на мгновение, чтобы вдохнуть ее запах. Как если бы хотел им пропитаться. В этом поцелуе было что-то животное, интенсивное и такое искреннее, что с ним бы не сравнилось ни одно признание в любви. Сара отклонилась на несколько сантиметров, чтобы заглянуть ему в глаза. Это был абсолютно открытый взгляд, лишенный смущения и двусмысленности. Они улыбнулись друг другу, понимая, что преодолели важный этап.

– Обожаю это место, – прошептала она.

– Это действительно край света, ты была права.

– Ты знал этот пляж?

– Похоже, я приезжал сюда пару раз, чтобы заняться серфингом с приятелями. Мы спали в одном из этих старых раскуроченных грузовиков на досках, прижавшись друг к другу, словно сардины в банке… Не в четырехзвездочном отеле, как у тебя.

– Чуть что, сразу громкие слова… Показать тебе, что у меня есть?

– Пожалуй, пора.

Кроме них, на пляже было много других желающих провести здесь ночь, и им пришлось лавировать между расположившимися то тут то там компаниями, чтобы добраться до ее минивэна. Рядом с грузовиками жарили мясо на мангалах, на земле были расстелены большие скатерти. Кто-то натягивал гидрокостюм, чтобы до наступления темноты бросить вызов волнам, а кто-то убирал свою экипировку и открывал пиво.

– Вот наш номер люкс с видом на море, – гордо объявила Сара, открывая задние дверцы автомобиля.

Томаш устроился на сиденье напротив маленького раскладного столика и высоко оценил интерьер машины. Мини-кухня с раковиной, переносным холодильником и варочной панелью. Много полок. И даже занавески на окнах, придающие жилому пространству уют.

– Что мы празднуем? – спросил он, видя, что она достала две бутылки холодного пива.

– Наш первый выезд вдвоем… И все последующие.

Они открыли крышки и быстро приникли к горлышку, чтобы пена не убежала через край.

– Только подумать, что это он нас сблизил, – заметил Томаш с оттенком горечи.

– Мне эта мысль нравится.

– А мне нет. Но я привыкну…

Она улыбнулась при виде его надутой физиономии.

– Спасибо.

– Однажды ты сказала, что я на него похож.

– Томаш… Не нужно отравлять момент.

– Объясни мне, пожалуйста, Сара. Я хочу знать почему.

Она немножко подумала, чтобы максимально точно сформулировать ответ. Не тот, который он хотел услышать, а самый правильный.

– Рядом с вами я чувствую, что существую, что живу гораздо интенсивнее. Вы даже не представляете себе, насколько интенсивнее. Вот почему я люблю вас обоих… Хотя тебя по-другому.

Ее слова взволновали Томаша, и он бросил на нее серьезный взгляд. Потом повернул голову и стал всматриваться в океан. Сара вспомнила, как они возвращались из Рапозейры, и он прислонился виском к стеклу машины и не произносил ни слова. Теперь он сидел в такой же позе. С той разницей, что сейчас он глубже погрузился в свои мысли и выглядел более грустным. А еще он плакал.

– Томаш, я предупреждала, что не стоит втягивать меня в обсуждение этой темы.

Он поднес бутылку к губам и единым духом допил пиво. Потом постарался изменить выражение лица.

– Наоборот, Сара. Наоборот… Для меня очень важно услышать все эти вещи.

– Тогда поцелуй меня.

Он огорченно потряс головой.

– Ну что за мания – целоваться только для того, чтобы утешить друг друга. Просто ужас какой-то!

Она ему улыбнулась, порадовавшись возвращению его скверного характера.

– Ты прав, надо это исправить.

Томаш задернул занавески и вытащил карандаш, удерживавший ее волосы в пучке на макушке. Каскад светлых кудрей рассыпался по плечам. Он быстро и уверенно стянул с нее майку, после чего взялся за пуговицы своей рубашки. Потом расстегнул бюстгальтер. И принялся со вкусом рассматривать ее. Сделался зеркалом, посылающим Саре ее собственное улучшенное отражение. Благодаря ему она впервые почувствовала себя привлекательной, гордой своими округлыми формами.

– Кажется, еще немного, и я проглочу твои губы, – прошептал он ей на ухо. – Удовольствия ради, чтобы насладиться ими.

– А я твои.

– Тем лучше…

Они сгорали от желания и не стали ни отодвигать столик, ни раскладывать кушетку. Тела иногда способны принимать немыслимые позы и адаптироваться к любым условиям, чтобы достичь своей цели. Они брали друг друга, больше ничего не стесняясь. Стащить с партнера брюки. Кусать плечо, вырывая из горла крик. Использовать сомнительный словарь. Хохотать, заметив, какой эффект производят эти слова, кричать, не сдерживаясь. Взобраться на партнера и сказать, что так лучше. Потом снизить скорость. Чтобы добавить нежности и удовольствия. Чтобы как можно дольше длить его. Вернуться к тому, что они делали до сих пор, но только в еще более бурном варианте. Столкнуть языки, высвободить их, затем снова столкнуть. Покусывать друг друга, когда напряжение становится невыносимым. И одновременно достичь оргазма, опьянев от дыхания любовника.

Глава 37

Педро подмигнул собственному отражению. Он преувеличенно гримасничал, проверяя, одинаково ли ведут себя обе стороны лица. За ночь новых признаков инсульта не появилось, он только что в этом убедился. Мужчина, не торопясь, изучил оба своих профиля и подумал, что после визита в больничную палату парикмахерши вроде бы выглядит прилично. Он попросил сестер пригласить ее, желая хорошо смотреться в день выписки. Роза, владелица парикмахерского салона с первого этажа его дома, удивила его быстротой реакции, придя в тот же вечер после рабочего дня со своим обычным хорошим настроением и отлично подвешенным языком. Она сообщала ему последние новости квартала – мусорщики бастуют, ресторан напротив закрылся, проблема с собаками, которые пачкают тротуары, – а ее золотые ножницы в это время щелкали и творили чудеса, придавая форму прическе.

– Месье Да Силва, вы сияете, как новая монета! – воскликнула она, обводя его лицо маленьким зеркалом.

– Спасибо, Роза… Больница должна бы взять вас на работу.

– Хорошая идея. Я ведь тоже на свой лад лечу людей.

– Согласен… Ваши ножницы – как лекар… ст… ва, – подтвердил он и почувствовал гордость за то, что сумел выговорить это слово, после чего записался к ней на новую стрижку через месяц.

Делая Розе комплимент, Педро был искренним, потому что понял: в какой-то мере благодаря ей он почувствовал, что готов идти домой. Речь к нему уже вернулась, но он понимал, что внешность тоже важна. Теперь, когда в зеркале отражался энергичный, полный здоровья мужчина, он больше не опасался встречи со свободным миром и мог начать отсчитывать часы, оставшиеся до выписки. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут, если быть точным. Последние минуты, которые он в своей жизни проведет в больнице, как он надеялся. Педро был уверен в себе. И речи быть не может о том, чтобы расслабиться. Он продолжит поддерживать в форме свое тело спортсмена и даже составит график упражнений по дням недели с особым вниманием к тренировке выносливости, чтобы не позволить и сердцу засбоить. Педро приблизил лицо к зеркалу, сжав губы и сосредоточившись, и равномерно нанес кисточкой на лицо пену для бритья. В стремлении к совершенству он даже смазал пеной седеющий пучок волос, торчащий из выреза майки. Если хочешь выглядеть молодым и динамичным, что может быть лучше, чем гладко выбритая кожа, подумал он.

В памяти всплыл Томаш. Короткая щетина делала его щеки более худыми. Полоска усов подчеркивала форму рта. В его возрасте Педро тоже не заботился о том, чтобы бриться каждый день. Какое счастье – увидеть сына, пусть и на несколько секунд! Открыть для себя его взрослое лицо. Так красиво вылепленное. Он частично узнал в нем себя. Это впечатление основывалось не только на физических характеристиках. Возможно, осанка, блеск глаз, похожая мимика. И упрямое выражение лица, в котором одновременно угадывалось упорство и нежность и которое так нравится женщинам. Каким мужчиной Томаш стал на самом деле? Ему бы очень хотелось понаблюдать за тем, как сын себя ведет в кругу близких. Посмотреть, как он смеется. В общем, просто увидеть, как он живет. Педро задумался, есть ли у них и другие похожие черты. Свойства характера. Достоинства и недостатки. У него самого не было творческих талантов, но, казалось Педро, сын был таким же неуступчивым, как он. И его обида на отца – лучшее тому доказательство. С момента их неудачной встречи Педро без остановки задавал себе все эти вопросы. Он даже записал их в блокнот в надежде, что это будет подспорьем в их разговоре, когда они снова увидятся. И надо не забыть о письмах, спрятанных под матрасом; они наверняка помогут разбить лед. Он собирался отдать их на следующей неделе, как и обещал Саре. Или в следующем месяце. Он пока не решил.

– Месье Да Силва? – окликнули его из-за раздвижной двери ванной комнаты. – Все в порядке?

– Да, почему вы спрашиваете?

– Вы долго не выходите, и мы забеспокоились.

Педро что-то пробурчал. Поскорее бы вернуться домой, чтобы никто не следил за ним и не проверял каждое его действие! Он и не догадывался о том, какое это счастье – быть свободным и здоровым, пока его не заперли в четырех стенах. Не ценил маленьких каждодневных удовольствий. Горячий багет с утра, обязательно хорошо пропеченный, в который он вгрызался, едва выйдя из булочной, двойной эспрессо у стойки «Смерти мухам» с чтением свежей газеты, прерываемым множеством шуток Ивонны, хозяйки бистро. Разговоры с очаровательной соседкой, влюбленной в него, как он подозревал. Она обычно открывала дверь своей квартиры ровно в тот момент, когда он появлялся на лестничной площадке. Утро в теннисном клубе, где пенсионеры встречаются не только чтобы сыграть партию, но и чтобы поболтать. Неожиданные визиты Сары, влетающей, будто порыв ветра, и озаряющей солнцем его день. А еще вечера с Антуаном за разговорами о судьбах мира и налетами на его винный погреб. Впрочем, Педро лишнего себе не позволял, как и положено спортсмену. Из привычных каждодневных действий ему сейчас не хватало утреннего выбора одежды. Непринужденной и спортивной в будние дни, нарядной по выходным. Чаще всего это белый костюм, который он самостоятельно гладил, избегая заломов, как его научила Эво. Этот же цвет Педро выбрал и сегодня, в субботу, чтобы не нарушать традицию и оставаться в гармонии с белой формой медперсонала, которую Тиагу называет пижамами. А заодно и быть одетым в тон всему, что его окружает: стенам, мебели и даже постельному белью. Педро твердо решил подремать перед обедом, удобно уложил голову в центр подушки и закрыл глаза. Ощутил вновь обретенную блаженную легкость, с чем себя и поздравил. Это было признаком того, что болезнь осталась позади.

– Месье Да Силва? Месье?.. Месье Да Силва?

Когда Клементина вошла в палату, ей сначала показалось, что он заливисто храпит в сладком сне. Она подумала, что он красавец – такой нарядный в льняном костюме и, скорее всего, ждет посещений. А может, ему разрешили выйти днем на улицу. Это позволялось некоторым пациентам перед выпиской, чтобы они акклиматизировались. Медсестра подошла ближе, и на ее лице проступило беспокойство. Как странно – такой глубокий сон в разгар дня. Как и отсутствие реакции, когда она назвала его по имени. И глубокое и громкое дыхание курильщика трубки.

– Месье Да Силва? – в следующий раз она позвала его менее уверенно.

А потом потрясла его. Никакого эффекта. Она приподняла его руки – две тяжелые и вялые глыбы. Заглянула под веки. Пустой взгляд и сузившиеся зрачки, превратившиеся в черные точки, что, как она догадывалась, не сулило ничего хорошего.

Глава 38

Страх смерти всегда парализовал Сару. Настолько, что во время учебы на медсестру она даже сомневалась, не ошиблась ли в выборе профессии. Она навсегда запомнила свою практику в гериатрии, где впервые столкнулась со смертью. Ей пришлось не только воочию увидеть то, с чем нельзя спокойно мириться, но и прикоснуться к этому. Мыть, приводить в порядок, чтобы смерть выглядела достойно. Ужас уступил место тоске, а частое повторение одного и того же стерло страх. В определенном смысле переключило его. Теперь смерть стала частью ее повседневности. Она научилась принимать ее, отстраиваться от нее и даже облекать в слова, сообщая о случившемся семье. Но последние двое суток стали для нее новым испытанием. Известие о том, что Педро в коме, как будто отбросило Сару назад. Она опять превратилась в маленькую робкую девочку, прячущуюся под одеялом, пугающуюся кошмаров и идущую посреди ночи проверять, дышат ли мать и отчим. Весь этот ужас снова вырвался на свободу.

И сделался еще сильнее. Всякий раз, заходя в очередную палату, медсестра опасалась печального сюрприза, похожего на тот, что так напугал Клементину в день, когда она нашла Педро. Ноги слабеют, и тебе кажется, что ты падаешь, словно под тобой открылся люк, а сердце вот-вот остановится. Сара нажимала на дверную ручку, и в ее воображении всегда возникала одна и та же картина. Не застывшее тело воскового цвета, а лицо спокойно спящего человека. Внешне безмятежного. Она любила наблюдать, как это лицо оживляется, как он с лаской смотрит на нее. Педро всегда избегал слишком бурного проявления чувств. Он даже улыбался сдержанно. Глядя на это такое знакомое лицо, она понимала, что смерть еще ужасней, когда касается непосредственно тебя.

Сообщая новость, ее подруга Мари-Лу несколько раз извинилась, будто чувствуя себя в чем-то виноватой. Невролог появилась в отделении Сары, когда та начинала обходить свои палаты. Она только что вернулась после романтической вылазки, высадив по дороге Томаша. Однако мыслями она все еще была с ним на полуострове Крозон. На их краю света. Там, где все было возможно и все позволено.

– Мне очень жаль, но у Педро случился еще один инсульт.

Саре понадобилось несколько секунд, чтобы осознать услышанное и спуститься со своего облака. И провалиться еще ниже. В мрачные неисследованные глубины.

– Внутримозговое кровоизлияние, – уточнила подруга.

И произнесла еще какие-то слова. «Невозможно было предвидеть», «глубокая кома», «спокойный», «не страдает», «дышит ровно», перемежаемые «прости меня, мне очень жаль», призванными смягчить шок. Саре не пришлось задавать вопросов, чтобы услышать медицинское заключение:

– Трудно предсказать, как долго он будет находиться в этом состоянии… Все, что я могу утверждать: надежды на то, что он очнется, мало.

В действительности никакой надежды нет вообще, сразу подумала Сара. Потому что с опытом она научилась использовать такой же словарь и избегать слишком болезненных с эмоциональной точки зрения слов. И первое место в их списке занимало слово «умер».

– Скажи, ты не пытаешься меня щадить? Педро случайно не…

– Нет, на данный момент он жив.

Чтобы доказать свою полную открытость, Мари-Лу предложила ей просмотреть в компьютере изображения с томографа, но Сара отказалась. Зачем входить в технические детали и подключать свои медицинские познания? Она сейчас не медсестра. Как и все, кому сообщают плохие новости, она нуждалась в неопределенности, в неизвестности, которая могла бы смягчить страдание. И, главное, в том, чтобы воспринимать Мари-Лу как подругу, а не как врача. В возможности поплакать у нее на плече, не сдерживаясь.

А потом настала ее очередь сообщать новость и извиняться. Сара подумала о тех, кто ждал возвращения Педро: об Антуане, Аделине, Тиагу, ее матери, которую поставят в известность последней. И о том, кто этого возвращения боялся: о Томаше. Странно, но Сара хотела предупредить его первым, опасаясь, что кто-нибудь сделает это вместо нее. Она закрылась в техническом помещении и набрала номер его телефона. Он откликнулся после первого звонка и забеспокоился, услышав ее изменившийся голос.

– Сара, что-то не так?

Он выслушал ее, не моргнув, а когда разговор прервали громкие всхлипывания, принялся умолять ее:

– Не плачь.

Сара взяла себя в руки.

– Дай мне выплакаться, Томаш, я совсем подавлена, и мне не стыдно в этом признаваться… Ты же знаешь, как я к нему привязана. А теперь готовлюсь к тому, чтобы потерять его… Вот я и плачу. Ничего не поделаешь.

Сара представила себе его раздраженное лицо и услышала, как он откашлялся.

– Мне приехать?

– Нет. Не надо напрягаться ради меня.

– Ты уверена?

– На сто процентов.

– Я предупрежу мать и брата…

– Спасибо.

– Тогда давай прощаться, позже созвонимся.

– Окей.

После этого разговора она была не в состоянии звонить кому-то еще: отстраненность Томаша слишком потрясла ее. Отстраненность по отношению не к ней, а к Педро. И в данной ситуации его поведение показалось ей неприемлемым. Почему он не может хотя бы раз отложить в сторону свою гордость и прийти попрощаться с отцом? Неужели он напрочь лишен эмпатии, лишен сердца? Ей, конечно, хотелось увидеться с ним, обнять его. Однако он должен был приехать не ради нее, а ради Педро. Если он этого не понял, тем хуже для него.

Сара сказала Антуану, что пойдет за письмами, и он предложил составить ей компанию. Его присутствие оказалось необыкновенно полезным: стоило ей переступить порог квартиры, и на нее сразу нахлынули эмоции. Она не представляла, насколько мучительным будет вид пустых комнат, где каждый уголок напоминал ей об отчиме. Все выглядело так, будто он ненадолго вышел за покупками и в любой момент откроет дверь со своей полу-улыбкой. Как поверить в то, что он уже никогда сюда не вернется? Осознав, как ей будет его не хватать, как пусто станет в ее жизни без него, она рухнула в объятия старого друга Педро.

– Берем письма и быстро уходим, – проговорил он с трудом, как если бы ему тоже недоставало воздуха.

Сара просунула ладонь под матрас, потом залезла глубже, запустив руку целиком, и ощупала всю раму, но безуспешно.

– Нет ничего, я не понимаю.

Антуану пришлось приподнять кровать и повернуть ее, и только тогда они отыскали пластиковый пакет, закрепленный скотчем в центре основания.

– Ну Педро дает… Он никогда не перестанет меня удивлять, – признался Антуан весело и одновременно грустно. – Из него бы вышел отличный дилер.

– Дилер, специализирующийся на письмах?

– С запретными словами. С опасными текстами.

– Педро их действительно боялся. Что и доказывает его тайник.

Заметив, что она говорит о нем в прошедшем времени, Сара побледнела и сразу же поправила себя.

– Пошли, уходим. – Антуан положил руку ей на плечи и подтолкнул к двери.

Сара положила два конверта на ночной столик в его больничной палате и поняла, что должна принять трудное с моральной точки зрения решение. Если бы Педро был в сознании, согласился бы он с ее действиями? Или счел бы их вмешательством в свою личную жизнь? Слишком поспешной реакцией? У нее не было ни малейшего намерения проявить неуважение, однако после телефонного разговора с Томашем ей стало ясно, что следует поторопиться. Заинтересованные люди должны прочесть эти строки при жизни Педро. Они должны знать. Сара села в стоящее у окна кресло, которое предназначалось для посетителей, и развернула его к постели, чтобы было удобнее наблюдать за отчимом. Спящий дышал спокойнее, его расслабило лекарство, бегущее по венам. Сара доверяла бригаде медиков, они сделают все, чтобы он ушел достойно. Без страха, без страдания. Время от времени она говорила себе, что чем раньше это случится, тем лучше, но в данный момент она не была в этом уверена. Потребность смотреть на него перевешивала все остальное. Долго вглядываться в его лицо и навсегда сохранить его в памяти. В конце концов, разве кома не должна служить именно этому? Отсрочить неприемлемое. Создать такую переходную зону, в которой ничего не происходит – нет больше никакой суеты, никаких опрокидывающих твою душу волн, – чтобы близким хватило времени попрощаться.

Глава 39

Первой он заметил ее. Она задремала в кресле, прижав щеку к руке и завесив ее густой гривой, как покрывалом. Засмотревшись на эту красивую картину в больничной палате, он на секунду забыл о цели своего визита. Мужчина лежал на кровати. Его затылок вдавился в подушку, раскрытые ладони были сложены на животе, тело наполовину спрятано под аккуратно подоткнутыми простынями. Томашу понадобилось время, чтобы осознать, что перед ним действительно Педро. А что он рассчитывал увидеть? Сцены страдания, агонии, с жестикуляцией и гримасами? Что угодно, но только не это мирное лицо с кожей персикового цвета, напоминающее лежащие на могилах скульптуры усопших. Он никогда бы не подумал, что можно выглядеть таким спокойным перед смертью. Когда он позвонил в отделение, чтобы узнать, разрешены ли визиты в столь поздний час, ему сказали, что с учетом критического состояния его отца время посещений не ограничено и он может оставаться в палате до рассвета. Он ответил, что ему достаточно пяти минут. Пять минут, чтобы очистить совесть. Однако, оказавшись перед Педро, он утратил уверенность. Ночь всегда по-особому действовала на Томаша. Ночью он мог погрузиться в глубины своей души, ощутить более мощные эмоции и заодно почувствовать себя свободным. А что, если пришло время расставить точки над «і»? Признаться отцу в том, что у него на сердце? Сара вздрогнула, услышав, как он топчется рядом с ней, и Томаш застыл, подняв руки, словно его поймали на месте преступления.

– Прости, я не хотел тебя будить.

– Томаш! – Она бросилась к нему и прильнула к груди. – Я так надеялась, что ты придешь!

– И вот я здесь.

Они прижались друг к другу и долго так стояли. Им было нужно, даже жизненно необходимо ощутить рядом другое тело. Почувствовать биение сердца любимого. Как если бы каждый из них улавливал дыхание близкого человека, напитывался его энергией.

– Скажи, что ты пришел ради него, – умоляла она, впившись в него взглядом, серьезность которого едва не сбила его с ног.

Он кивнул.

– Я хотел увидеть его в последний раз. И я это сделал… Теперь я уйду.

– Только увидеть? Не попрощаться с ним?

– Давай обойдемся без упреков, Сара, – вздохнул он. – Я не хочу ссориться с тобой. Не здесь, не сейчас.

Он намотал на палец прядь волос, упавшую ей на лицо, потом заправил за ухо. Она грустно усмехнулась. Как человек, который хочет, но не может улыбнуться.

– Я не пытаюсь учить тебя… Хочу просто удержать.

– Зачем? Ты же знаешь, насколько мне тяжело стоять перед ним.

Сара взяла с ночного столика конверт и маленький блокнот.

– Прочти это перед уходом.

– А что это?

– Письмо, адресованное тебе. Почтальон, вероятно, заблудился по дороге, потому что марка была проштемпелевана больше десяти лет назад… А вот блокнот я нашла только что. Исписана лишь его первая страница. Но это интересно, можешь мне поверить. – Она протянула Томашу письмо, а он отступил на шаг, как если бы взять конверт было выше его сил. – Пожалуйста, сделай это ради меня! – настаивала она.

Он поколебался, а потом взял все, что она ему протягивала.

– Выглядит так, будто ты это специально подстроила.

– Я надеялась, что вы переживете этот момент вместе. Вам надо столько всего сказать друг другу.

Томаш нахмурился, не понимая, как Педро в таком состоянии смог бы общаться с ним.

– Проведи это время с отцом. Один на один… Иначе ты будешь всю жизнь жалеть, – добавила Сара и нежно поцеловала его.

Потом она на цыпочках вышла из палаты, как если бы боялась нарушить тишину.

Сколько он прождал, не вскрывая письмо? Томаш сел в кресло на еще теплое сиденье. Выпрямился. Взгляд затерялся в пустоте. Остановился на какой-то точке над кроватью. В ожидании малейшего знака, который помог бы ему решиться. Мертвая тишина. Ему пришло в голову, что он действительно проведет здесь всю ночь. Несколько минут или несколько часов, какая разница? Пискнул инфузомат, и он наконец-то вскрыл конверт. Четыре листа, исписанных с обеих сторон. На этот раз Педро не пожалел слов. Он начал читать и первым делом оценил «перевод» Сары. Она вложила в него все свои чувства, всю любовь к Педро. Потом появилось нечто другое. Неожиданное, не зависящее от руки, которая водила пером. Признания. Сожаления. Анализ своих ошибок, своего отсутствия – он на такое не рассчитывал, и это тронуло его больше всего. Громко звучащее искреннее раскаяние, убежденность в том, что он очутился не там, где хотел бы, и что он не способен быть счастливым. Разве Томаш порой не чувствовал то же самое? Он опустил глаза. Снова перевел взгляд на лежащего в кровати. Он не шевельнулся ни на миллиметр, но показался Томашу другим. Более близким, чем раньше. Он поймал себя на том, что даже ощутил к нему симпатию. Он постарался подавить это чувство, но оно прочно держалось и никуда не ушло даже после того, как Томаш снова сложил письмо.

Первая страничка блокнота преподнесла сюрприз: на ней были вопросы о сыне, и их наивность вызвала у Томаша улыбку. Он перечитал эти вопросы несколько раз, стараясь угадать, когда именно Педро записал их. Перед самым инсультом? После их краткой встречи? Почерк выдавал торопливость автора, и Томаш подумал, что отец опасался, что забудет их. Быть может, Педро представил себе эту сцену: он в коме, избавленный от возможности что-либо объяснить, а рядом Томаш, максимально искренне отвечающий на его вопросы.

– Педро? – прервал он в конце концов молчание. – Не знаю, слышишь ли ты меня. Мне необходимо считать, что слышишь, – вздохнул он.

Он помолчал, давая Педро возможность отреагировать и пытаясь поймать мельчайшее движение. Безуспешно.

– Если я был любопытен тебе до такой степени, хотелось бы понять, почему ты не объявился раньше… Ты останешься для меня тайной. Если хочешь все знать, я люблю запах кофе, корявую брусчатку лиссабонских тротуаров, покачивание девичьих бедер в начале весны, шум волн за белыми дюнами, фаду и панк-рок – пусть между этими музыкальными жанрами нет ничего общего. Люблю часами бить баклуши на своем балконе. Разглядывать прохожих, смотреть на небо, на крыши. Просто мечтать, думать о своих историях, о тех, что я, быть может, напишу. Я обожаю колу без сахара и лакричные палочки. Готов убить за хороший стейк с жареной картошкой. После долгой работы над книгой мне нужно сделать перерыв, выбросить все из головы. Пробежаться, посидеть в баре или посмотреть по телевизору дурацкую передачу. – Он заглянул в блокнот. – Похожи ли мы в чем-то друг на друга? Надо было спросить Сару. У нее свои представления на этот счет… Она упоминала серьезность, меланхолию, нежелание говорить о личном. Любовь к молчанию. Наверное, это составляющая португальской души, осознание неминуемости смерти и хрупкости жизни. Знал бы ты, как я боюсь быть на тебя похожим. Повторить твои ошибки. Причинить боль близким. – Он сглотнул и заговорил громче. – Черт возьми, мне тридцать пять лет, а я не в состоянии дольше нескольких месяцев задержаться на одном месте или завести серьезные отношения с женщиной! Я боюсь создать семью, а потом все разрушить, как ты! – Он снова безуспешно подождал реакции отца: вздоха, приподнятых бровей. – Ты понимаешь, что уйдешь молча, не попрощавшись? Это вполне в твоем духе. Я уверен, что ты никогда не отдал бы мне это письмо. Ты хотел бы, чтобы я его нашел на твоем смертном одре, но у тебя не вышло… А я не хочу дожидаться твоей смерти, чтобы высказать тебе все, как ты поступил с Эво. Потому что ты меня слышишь. Я знаю. – Он немного потормошил его. – Эй, ты меня слышишь? Я прочел в одной книге, что можно любить между строк, между слов. Во всяком случае, так я это понимаю, когда читаю то, что ты написал. Понимаю, что все эти годы ты молча любил нас.

Эмоции накрыли Томаша, и он не сдержал слез. Рыдания сотрясали все его тело. Они пришли издалека, и в горле застрял комок, а низ живота прошила судорога. Плакать, отпустить переживания, чтобы все осознать. Он чувствовал, что это ему необходимо, и не спешил справляться с плачем.

– Знаешь, что Сара больше всего любит в романах? – заговорил он наконец, повернув голову к отцу. – Персонажей, описанных в полутонах. Тех, что раздражают и про которых, закрыв книгу, не знаешь, полюбил ты их или возненавидел. Я думаю, ты как раз из таких. И именно поэтому эта необыкновенная девушка так к тебе привязалась. Тебе чертовски повезло встретить ее на своем пути. Больше двадцати лет рядом с ней… И если бы мне нужно было за что-то тебя поблагодарить, так это за то, что ты ее защитил. – Он помолчал, а потом взял его за руку. – Теперь эстафету принимаю я. Я умираю от страха, но готов взять на себя риск. Если она выносила тебя все эти годы, отчего бы ей не справиться и со мной? – Он улыбнулся, и у него из глаз выкатилась одна слеза, последняя. – Adeus papai, eu te perdoo. С Богом, папа, я прощаю тебя.