Своим молчанием они много всего сказали друг другу, но меньше, чем могли бы сказать словами.

Глава 11

Томаш поставил компьютер в центр стола посреди комнаты, чтобы он сразу бросался ему в глаза, но это ничего не изменило, он все равно был не в состоянии написать ни строчки. Если ему приходила на ум какая-то фраза, он сразу отбрасывал ее. Не изысканно, не в стилистике, неудачная формулировка. Он уже два дня не покидал квартиру и отказывался одеваться, нормально есть или включать телефон. Соседка даже решила, что он уехал на выходные, и оставила его в покое, просунув под дверь записку: «Зайди ко мне, когда вернешься, я приготовила тебе сюрприз». Томаш избегал анализировать причины своего дискомфорта, категорически не хотел признавать какую-либо его связь с новостью об инсульте Педро, хотя по времени два события совпадали.

Томаш жалел, что вспылил. Это было сильнее его, любое упоминание Педро приводило его в такое состояние. В последний раз он видел отца на похоронах Эво. Этот день стал для Томаша настоящей пыткой. Рукопожатие Педро и Тиагу, полное безразличие брата и сдерживаемое страдание отца. И наконец, общение матери и отца, холодное и краткое. Обмен несколькими сочувственными словами, и только. Словами, полагающимися в данной ситуации, – вежливыми, пресными, сбивающими с толку отсутствием эмоций. Они словно ударили Томаша кнутом, показались оскорбительными для той злобы, что жила в нем и со временем не смягчалась. Даже напротив.

Откуда у него взялось ощущение огромной пустоты? Все казалось абсурдным: собственная жизнь, писательство, присутствие в Португалии. После смерти Эво у него больше не осталось родственников в этих краях. Ничего больше не связывало его с Португалией, однако он не видел себя живущим где-то еще. Томаш вспомнил, как в пятнадцать лет упрямо настаивал на учебе во французском лицее в Лиссабоне, о спорах с матерью, которая не была готова его отпустить. В конце концов он добился своего благодаря вмешательству Эво, предложившей присмотреть за ним и регулярно приглашать к себе. Именно тогда он оборвал все связи с Педро. Окончательно оборвал. До этого его жизнь протекала между Трегеннеком и Пон-л'Аббе, где он ходил в школу. Он только что получил аттестат с оценкой «отлично», выиграл конкурс рассказов своего коллежа, и ему не нравилось, что его включают в категорию интеллектуалов. Почему все всегда распределяют людей по категориям? Ему нравились противоречия. Веселиться, встречаться с девушками, тайком курить, брать книги в библиотеке. Зимой и летом заниматься на выходных серфингом и вести себя соответственно. Он любил выдвигать требования, бороться с несправедливостью, сражаться за заранее проигранные дела, защищать младшего брата и смотреть на мир так поэтично, как он того заслуживает. Но у него случались и приступы меланхолии, стойкой неудовлетворенности, свойственные подросткам. И тогда его ничто не устраивало, он боролся с непониманием взрослых или переживал перепады настроения. А еще Томаш чувствовал себя виноватым, потому что он трудный ребенок, больше, чем сверстники, терзаемый противоречиями, но он ничего не мог поделать с не покидающей его уверенностью, что он находится не в том месте, где должен быть.

Почему он постоянно думал о Португалии? В доме больше никто не говорил на этом языке. Вроде бы он должен был постараться избавиться от своих корней с отцовской стороны, но на самом деле происходило прямо противоположное: всё в этой стране упорно притягивало Томаша. Ее культура, история, климат, волны, накатывающие на пляжи в Алгарве. Не говоря уж о стихах Фернандо Пессоа. Он довольно случайно открыл их в библиотеке, но они и по сей день продолжали руководить его жизнью. Как последовательность слов могла обладать такой властью? Магической способностью откликаться, словно эхо, на его настроение в любой момент? Облокотившись о перила балкона, он держал книгу поэта. Вот стихи, которые Томаш запомнил в тот день:

Какой болью он притворяется сегодня? Откуда она взялась? Томаш безостановочно задавал себе вопросы, когда звонок домофона резко выдернул его из оцепенения.

– Спускайся, – крикнула Леонор, как если бы не понимала, как работает домофон, и рассчитывала, что ее голос долетит до четвертого этажа.

Услышав ее, Томаш сообразил, что сегодня суббота, а он забыл, что они договаривались вместе пообедать.

– Подожди минутку.

– Давай! Одевайся, бездельник!

Издательница увидела его на балконе, изобразила ужас, и он попытался пригладить ладонью непокорную шевелюру.

– То есть ты мне ничего не принес? – спросила она, когда они сели за стол.

– Тебе придется немного подождать.

– Почему?

– Нет вдохновения.

Красивая брюнетка окинула своего автора таким взглядом, будто он сообщил ей, что умирает. Проявила повышенную и даже немного пугающую эмпатию.

– Похоже, у тебя серьезные проблемы.

– Да нет, уверяю тебя. Ничего особенного.

Томаш старался не смотреть ей в глаза и уткнулся в обеденное меню. Увиденное сразу пробудило аппетит.

– Можно подумать, что ты не ел пару-тройку дней, – удивилась Леонор, когда он заказал несколько блюд.

Томаш побоялся признаться, что она недалека от истины.

– Не можешь дать мне какой-нибудь перевод? Что-то легкое, чтобы прочистить мозги.

– И речи быть не может, – возмутилась издательница.

– Я наткнулся на книгу кулинарных рецептов, называется «Как худеть со вкусом», тебя не интересует? Во Франции такое пользуется бешеным успехом.

– Может, отложишь эту историю? Ты имеешь право понять, что пошел не тем путем.

Он пожал плечами.

– Отнесись к этому как к упражнению… И сразу возьмись за другой сюжет.

– Я не робот, Леонор. И мне необходимо чувствовать себя комфортно в собственной жизни, чтобы вырваться из нее. Ты это понимаешь?

– Вот-вот, что я и говорила: ты совсем подавлен…

Он вздохнул.

– Впрочем, я тоже не то чтобы в норме. У меня болит желудок. Наверное, съела что-то слишком острое или слишком горячее. Мой бойфренд говорит, что я должна сделать эндоскопию. Как ты считаешь?

– Понятия не имею, я не врач, – недовольно пробормотал Томаш.

– Я жуть как боюсь обследований… Особенно этого.

– А что тут страшного? Ну, засунут тебе в глотку кишку.

– Не говори так… Тебе известно, что бывшая владелица моего дома умерла во время этой процедуры? Ее муж сообщил мне, когда продавал дом. Вроде она не перенесла анестезию. Можешь считать меня сумасшедшей, но я верю в закон серий.

– Попроси, чтобы тебе не давали наркоз.

– Думаешь, это возможно?

Когда Томаш шел домой, он чувствовал, что ему стало легче. Этот якобы рабочий обед не очень продвинул, а может, даже застопорил его работу над книгой, но хотя бы немного отвлек. Он, впрочем, сделал несколько заметок о законе серий, упомянутом Леонор, то есть об эндоскопии как методе серийного убийцы. Что, если в следующем романе сделать эту процедуру орудием убийства? Фальшивый врач. Фальшивая трубка с острыми краями, разрезающая жертву изнутри. Зря издательница отговаривала его от этого жанра, разве она, сама того не подозревая, только что не подкинула ему идею для сюжета? Писатель торопился домой, чтобы оформить ее. В это время на террасе кафе возле его дома еще было полно народа. И он вдруг почувствовал, что из-за одного из многочисленных столиков за ним наблюдают. К нему повернулось лицо. Выделяющееся на фоне всех остальных. Застывшее, сосредоточенное, ожидающее. Окаймленное густыми золотыми волосами – соломенным вихрем, который он узнал бы из тысячи.

Глава 12

«Са… ра». Первое слово, которое произнес Педро. Стоило логопеду Элизе показать фото его падчерицы на стенке, и два слога вырвались сами собой. Но в отличие от задувания свечки это не потребовало от него никаких усилий, как если бы их было легче выудить из массы других. Для Педро это слово означало также «здравствуй», «спасибо», «до свиданья», «откройте ставни», «передайте мне соль». С этого момента он с ним не расставался. Если в первый раз Элиза ему зааплодировала, то в последующие дни она забеспокоилась и даже предупредила коллегу-невролога. Услышав, как он выпевает два слога, последняя ужаснулась так же, как логопед.

– Черт, это персеверация[5].

– Похоже на то.

Педро почувствовал себя оскорбленным. С какой стати его вдруг стали считать приставучим? Он не помнил, чтобы хоть раз плохо себя повел в отделении. Напротив, он старался всегда улыбаться персоналу и был сдержан с каждым его представителем и представительницей. Столкнувшись с несправедливостью, он попробовал объясниться, но у него вырвался все тот же набор слогов:

– Са… ра, Са… ра, Са… ра…

– Стоп, Педро! Остановитесь, – оборвала его Элиза. – Я не могу позволить вам застрять в персеверации.

Больному было трудно понять. Тем более что врач говорила слишком быстро. «Персеве…» – что это за слово, смысл которого ему неизвестен? К счастью, Педро удалось сообразить, что «приставание» звучит немного по-другому.

– Мне очень жаль, Педро, я знаю, что вам трудно с этим согласиться, но я хочу, чтобы сегодня вы больше ничего не говорили. Ни слова, вы поняли?

Педро нахмурился, а невролог постаралась ему объяснить:

– Вся бригада знает, как вы привязаны к своей падчерице, но нельзя позволить этим бесконечным повторам закрепиться… Если сразу не остановить ваш порыв, вы никогда больше не произнесете ничего другого. Вы меня понимаете?

– Са… – ответил он и резко замолчал.

– Браво, Педро! – похвалила его Элиза. – Я сознаю, что требую от вас почти невозможного. Реабилитация – путь, полный ловушек, но я уверена, что вы справитесь. Такой боец, как вы!

Именно в этот момент в палату ворвались Макс и Джим. Два бородача слегка неряшливого вида с висящими на плече рюкзаками, которых можно было бы принять за братьев, будь у них одинаковый цвет кожи.

Высокий и худой Макс с прической афро и Джим, маленький толстячок с веснушками, заговорили одновременно, продолжая начатые друг другом фразы:

– Эй, отчим! Рады тебя видеть… Прекрасно выглядишь…

Выздоравливающий обрадовался их приходу и заулыбался, но запретил себе открывать рот, как ему посоветовали врачи. Оба Сариных соарендатора оробели при виде двух женщин в белых халатах, застывших у окна.

– Мы не помешали, надеюсь?

– Напротив, – успокоила их невролог. – Посещение больного – лучший антидепрессант.

Этой фразы хватило, чтобы Макс почувствовал себя уверенно и присел на кровать.

– Мы принесли тебе комп, – заявил он. – Я загрузил кино… Сара говорила, что ты без ума от байопиков.

– Ты не забыл «Король говорит», как я просил? – забеспокоился Джим, тоже усаживаясь на кровать.

– Ага, и «Лоуренса Аравийского» тоже.

– А «Спартак»?

Макс шлепнул себя по лбу.

– Блин, ты прав, я забыл «Спартака».

Женщины не переставая обменивались веселыми взглядами, поскольку не привыкли к таким шумным и беспокойным посетителям.

– Ну-ка, посмотрите на меня оба! – потребовал Джим, доставая мобильник, чтобы сделать фото. – Это для Сары.

– Са… ра, – не задумываясь повторил Педро.

Макс и Джим застыли, на их лицах нарисовалось удивление.

– Гениально, Педро! Ты заговорил! Круто! Кое-кто точно обрадуется… Повтори, я запишу!

– Са… ра, Са… ра, Са… ра…

– Стоп!

Элиза подняла вверх указательный палец, как учительница в школе, и все замолчали. Педро с виноватым видом опустил глаза, оба приятеля сделали то же самое, как дети, которых только что отругали. Невролог уже менее властно произнесла:

– Давайте выйдем в коридор, и мы все вам объясним.

Макс и Джим знаком показали Педро, что вернутся, и покорно последовали за двумя белыми халатами. Один строил гримасы за их спиной, а второй усердно вихлял бедрами, передразнивая их походку. С годами эта парочка не изменится, подумал с улыбкой Педро. Вечные подростки, неспособные сдерживаться и проявлять самостоятельность, и при этом такие славные.

Он вспомнил, как десять лет назад они переезжали. Сара попросила помочь – пригнать грузовик и обустроить квартиру. Он тогда как раз порвал с ее матерью, и девушка постоянно обращалась к нему, чтобы продемонстрировать свою любовь. Сара горячо одобрила принятое им решение уйти от жены, а заодно и бросить курить. В тот день Педро получил от нее приказ беречь спину и ничего не поднимать. Распаковывая коробки, ее отчим подумал, что Сара будет гораздо счастливее здесь, со своими друзьями, чем вдвоем с матерью. Он не сомневался, что она тоже выдержала эмоциональный шантаж со стороны Вероники и наслушалась слезных просьб не уезжать, остаться с ней. Он-то смог сопротивляться, но как это удалось Саре? Педро пообещал себе, что продолжит заботиться о ней на расстоянии. Как отец. Он с иронией вспоминал, что Макс и Джим не проявили при переезде никакой инициативы и полностью полагались на него: куда поставить диван, а куда шкафы, как собрать кровати и подключить стиральную машину. И тогда Педро понял, что в этой смешной семье из трех человек найдется роль и для него. Роль отчима, руководителя, советчика, мастера на все руки.

– Окей, отчим! Вот и мы! – воскликнули Макс и Джим, просунув головы в дверь.

Педро показал, что успокоился, хотя он не так уж и волновался.

– О-ля-ля! У этой маленькой брюнеточки с короткими волосами тот еще характер, – объявил Джим, тараща глаза.

– Заметил, как она расцвела, когда мы показали ей на планшете приложения для общения?

– Я думаю, старичок, что мы ее конкретно просветили.

– Я все ждал, что еще чуть-чуть, и она попросит твой номер телефона.

– Я тоже. Вот облом, – признал Джим и положил планшет на колени Педро.

Макс пустился в объяснения:

– Советую тебе отнестись к этому как к игре, а не как к упражнению. Кликаешь на эту вкладку, и открывается несколько окон.

Педро принялся управляться с гаджетом и с удивлением услышал, что всякий раз голос называет предмет, на который он указывает.

– Нравится? – поинтересовался Джим. – Я постарался подобрать тембр голоса, похожий на твой.

– Что-то мужественное, сам понимаешь!

Педро кивнул и продолжил эксперимент, нажимая на разные картинки: пиктограммы, фотографии, тексты… Но как же ему действовал на нервы этот электронный голос, реагирующий быстрее, чем он! Что за нечестная конкуренция, подумал он. К тому же это довольно унизительно. Вроде шахматной партии с компьютером. Но, глядя на обоих посетителей, обрадованных тем, что смогли ему помочь, Педро предпочел продемонстрировать удовлетворение, а не разочарование. Он даже решился нажать на слово «спасибо». Несколько раз подряд. И страстно, даже очень страстно мечтая, что однажды сам сможет его произнести.

Глава 13

Его внимание привлекла фигура за поворотом у церкви Санта Лузия. Сара уже два часа сидела на террасе и мелкими глоточками пила свой четвертый кофе, надеясь, что ее не прогонят с наблюдательного поста. Опасения лишили ее аппетита, тем более что она вообще не была уверена, состоится ли встреча. Чем больше времени проходило, тем менее вероятным становилось появление Томаша. Зачем бы ему оставаться в такую прекрасную апрельскую субботу в городе, а не съездить к морю или на природу?

От кофеина и отчаяния сердце у Сары колотилось, когда перед ней вдруг, словно по мановению волшебной палочки, возник Томаш. Небрежная походка, взлохмаченные густые черные волосы, взгляд, устремленный к земле, словно окружающая обстановка не имела для него особого значения. За все эти годы его манеры так и не изменились. Как и воздействие, которое он оказывал на нее, – смесь боязни, сомнений и почтения. Она с нетерпением ждала этого момента, но тут с огорчением поняла, что ничего не спланировала. Нормально ли будет предложить ему кофе? Надо ли ей представляться? Она получила все ответы, натолкнувшись на его ледяной взгляд. Через всю площадь Томаш ее мгновенно узнал.

– Томаш! – окликнула она его в первый раз, увидев, что он сворачивает, чтобы не идти мимо нее, но голос сел и долетел разве что до ее сандалий. – Томаш! – повторила она погромче, пока он не успел добраться до двери своего дома.

На террасе установилась тишина, и Сара поняла, что кричала. Вопила даже. Как стыдно! Мужчина напрягся, потом с раздраженным видом обернулся. Она пожала плечами, извиняясь, но этого не хватило, чтобы он расслабился. Она скрестила руки, закутываясь в бесформенный зеленый кардиган, поджала большие пальцы ног и ждала, пока он приблизится.

– Не нужно было тебе приезжать, – бросил он вместо приветствия.

Его низкий голос подействовал на нее, как звук вилки, скребущей по тарелке.

– Я боялась, что ты не станешь разговаривать со мной по телефону.

– Поэтому ты решила выкрутить мне руки и явилась сюда.

– Скорее решила поговорить с тобой.

– Надеюсь, у тебя есть обратный билет, потому что ты бесполезно тратишь время. Мать мне уже все рассказала.

– Прошу тебя, Томаш… Присядь на пять минут, чтобы я могла тебе кое-что объяснить, – предложила она, указывая на свой столик с пустыми чашками из-под кофе.

– Ты не одна приехала?

– Одна… Но я жду тебя уже несколько часов.

– Не надо настаивать, Сара, – вздохнул он. – Мне есть чем заняться, и я не собираюсь копаться в прошлом.

– Томаш, прошу…

– Возвращайся домой, слышишь?

Сара вздрогнула и опустила голову.

– Ну, блин, неужели так трудно понять? – проговорил он чуть тише, отходя от нее.

Сара увидела, как он лавирует между столиками, подзывает официанта, недолго переговаривается с ним и исчезает в подъезде дома по адресу quatro travessa de Santa Luzia, как пропел Тиагу. На этот раз девушка не пыталась его удержать. Она вспомнила слова Аделины, не советовавшей ей ехать. Она была готова к сдержанному приему, но никак не ожидала столь яростного и категоричного отказа! Почему Томаш не позволил ей все объяснить? Не дал хотя бы несколько минут? Его гнев показался ей несправедливым. Она всего-навсего пыталась оказать услугу! Саре было неловко проявлять столько эмоций на публике, поэтому она подавила слезы и протянула официанту деньги, расплачиваясь по счету. Но он отодвинул ее руку, показывая, что платить не нужно. Неужели Томаш сделал такой широкий жест? Или официант пожалел ее? Не надо знать французский, чтобы понять, что ее грубо оттолкнули. Сара подхватила свой чемодан на колесиках и поспешила скрыться от чужих сочувствующих взглядов.

Главное, держать голову высоко! Идти решительным шагом! Даже если нужно пройти всего несколько метров, до входа в дом Томаша. А куда еще ей деваться? Неужели она проделала этот долгий путь, чтобы за пять минут отказаться от своей цели? Она обязана настоять на своем. Ради Педро. Найти способ заставить Томаша спуститься на улицу. Или позволить ей подняться. Сара изучила фасад здания на противоположной стороне переулка. Все четыре этажа со сплошным балконом из кованого железа, опоясывающим дом, и большими стеклянными окнами в пол. За которым из них он появится? Она стала гадать, прибегнув к методу исключения. На первом этаже видны детские игрушки, на втором висят цветастые старушечьи платья, целый ряд цветочных горшков на третьем. Она сделала ставку на четвертый этаж, потому что ей подумалось, что писателю полагается жить под крышей. Всякий нормальный человек должен бы подойти к окну, чтобы проверить, здесь ли еще его преследовательница. Но Томаш?

Она уселась на маленький чемодан, который брала с собой в салон самолета, и стала размышлять, как бы к нему подобраться. Точнее, чем его зацепить. Может, притвориться, что ей стало плохо, и упасть на тротуар? Изобразить, будто проезжающая машина раздавила ей ногу? Или выкрикивать его имя, пока ему не станет стыдно и он не сдастся? Или раздеться, чтобы собрать вокруг себя людей? Представив себе свой лифчик в горошек и такие же трусы, она приободрилась. Оптимизма добавила и тень, которую, как ей показалось, она заметила за стеклом на последнем этаже. То, что она помнила о нем с детских лет, не побуждало провоцировать его. Впрочем, давить на жалость тоже не стоило. Напротив, она чувствовала, что лучше приручать его потихоньку, как она это сделала в первый раз.

Сара помнила, что после знаменитой поездки из аэропорта мальчик несколько дней игнорировал ее и с надутой физиономией наблюдал за ней, а она изо всех сил старалась быть маленькой и незаметной и вести себя как можно лучше. И пусть мать все равно находила повод ее раскритиковать: причесана плохо, одета кое-как, жирная, настоящая свинья. Эти замечания окончательно убивали надежду на то, что мальчик ею заинтересуется. Она уже смирилась с тем, что проведет все каникулы в одиночестве, забившись в угол, когда Эво решила по-другому. Не интересуясь мнением детей, бабушка взяла их обоих за руки и повела показывать свой огород. Ладонь у нее была твердой и мозолистой, явно не привыкшей встречать сопротивление. Сара пошла с ней, восхищаясь богатствами даров земли: огромными баклажанами, прячущимися под листьями, разнообразными сортами помидоров, сочными персиками, свисающими с дерева. Впечатление производил и большой пес, яростно кидающийся на сетку клетки. И разговор Эво с внуком, который завершился по-французски.

– Давай, пошли! Нужно собрать яйца, – позвал ее Томаш.

Удивительно, как в этом возрасте может хватить одной фразы, чтобы разморозить атмосферу. Сару не пришлось уговаривать. Томаш показал ей кур с выводком цыплят, с которыми обращался с осторожностью, какой она даже не могла себе представить. Голос его, как и он сам, был нежным, мутация еще не прошла, так что звук вилки, скребущей по тарелке, отсутствовал. Понадобилась всего одна фраза, больше похожая на приказ, чем на приглашение, чтобы все каникулы они провели вместе, не расставаясь.

– Я не привыкла играть с мальчиками, – призналась она, когда он попытался вовлечь ее в опасные затеи – например, отвязать собаку или попрыгать в огромных волнах, обрушивающихся на пляж.

– А почему? У тебя в классе нет мальчиков? Я всегда играю с девочками!

Она бы с удовольствием ответила, что у нее в школе нет никого, похожего на него. Одновременно ранимого и жестокого. И, главное, любителя провоцировать окружающих! Она помнила, как пугалась, когда Томаш принимался ругаться с Педро и ее матерью. Или когда совершал невероятные глупости, чтобы вынудить взрослых выйти из себя, а потом посмеяться над ними.

– По-моему, ты спасла мои каникулы, – шепнул он ей на ухо в конце их пребывания у Эво, провожая в аэропорт, и эти слова стали для Сары самым лучшим комплиментом.

Тень легонько шевельнулась за шторами, и Сара получила подтверждение: кто-то в этой квартире действительно живет. Мужская фигура. Копна волос. Конечно, это Томаш, она больше не сомневалась. Неужели он забыл их прошлую дружбу? Тогдашние проделки? Другие июли, последовавшие за первым? Вплоть до лета, когда ей исполнилось тринадцать. Последние проведенные вместе каникулы. Жаль, что на этот раз она не могла надеяться на помощь Эво, чтобы смягчить его сердце. Ни один курятник не просматривался на горизонте, да и бешеная собака отсутствовала. Только спускающаяся вниз улочка, прячущаяся в это дневное время в тени, да прохожие, к счастью малочисленные. Сколько он будет за ней следить, пока не решит спуститься? Сара прочно устроилась на своем небольшом чемодане и постаралась стать маленькой и незаметной, как она умела, уверенная в том, что наилучший выход – терпение.

Глава 14

Томаш уже час метался по квартире, словно лев в клетке, без конца подходил к окну, чтобы бросить взгляд на улицу, и всякий раз удивлялся тому, что Сара так и не покинула свой пост на противоположной стороне. Ее неподвижность сбивала с толку. Сколько она будет ждать? Минуты текли, и его раздражение нарастало. Становилось таким сильным, что он уже не понимал, на кого направлен гнев. На Сару или на него самого? Он злился на себя за то, что недавно наорал на нее. Грубость, даже словесная, по отношению к женщинам всегда выбивала его из колеи. Сара не должна была приезжать. Как она себе все представляла? Что он примет ее с распростертыми объятиями? Если бы все это не было подстроено и он встретил ее случайно, может, он бы и согласился выпить с ней вина и постарался забыть о том, что связывает девушку с его отцом. А что это за связь, кстати? Как она может испытывать любовь к такому типу? Даже жалость к нему казалась ему немыслимой.

Он помнил робкую, немного закомплексованную девочку, которую гнобила мать. После первого отрицательного впечатления диковатый мальчишка, которым он был, сумел лучше узнать ее. За сдержанностью скрывался веселый характер, зрелость не по годам и всегдашняя готовность следовать за ним. Разве он не увлек ее серфингом? Охотой на ящериц? Гонками на велосипедах через поля? В последнее лето, когда ей было четырнадцать, Сара показалась ему другой. Или поменялся его собственный взгляд на девушек? В их дуэте проявилась некоторая сдержанность. Тиагу тогда впервые присоединился к ним, и Томаш чувствовал себя обязанным заботиться о нем. Сара отнеслась к Тиагу особенно внимательно – в отличие от Вероники, своей матери. Томаш всегда остро воспринимал отношение людей к брату. Насмешки, смущение, непонимание, притворная симпатия – все это его раздражало. Но Сара с появлением Тиагу продолжала оставаться прежней. Именно тогда она его заинтересовала. Она была красивая, хотя сама об этом не подозревала. Необычная. Не это ли он ощущал и сегодня, глядя на нее со своего насеста? Удивительная девушка. Все так же одета кое-как, с богемной небрежностью. Немного полноватая. Или, скорее, пышная. С округлыми, как яблочки, щеками. С львиной гривой, схваченной цветастой банданой. С мечтательным, постоянно смущенным видом человека, которому кажется, что он всем мешает.

– Да, ты мне мешаешь, – сказал он ей из-за закрытого окна, представив себе, что она задала ему вопрос. – Кто дал тебе право сваливаться на меня, словно снег на голову? Судя по всему, ты ни к чему не подготовилась… Не нашла, где остановиться, не сняла отель. Короче говоря, ты рассчитываешь на меня… Думаешь, я не вижу, что ты задумала? Ты сейчас меня проверяешь. Хочешь узнать, сколько времени мне понадобится, чтобы сдаться… Так вот, надеюсь, ты готова спать на улице!

Как раз при этих словах Сара подняла к нему глаза. Он поймал ее удивленный взгляд, как если бы она могла услышать Томаша, и он отпрыгнул за занавеску. Конечно, она наверняка давно его заметила. Он задумался, насколько упорный у Сары характер. Все детство она, глазом не моргнув, выслушивала материнские оскорбления. Пожалуй, она достаточно храбрая девушка, чтобы засунуть в карман свою гордость и часами сидеть на чемодане на колесиках, стараясь не скатиться вниз по покатому тротуару. После последней проверки, высунув из-за занавески половину головы, Томаш пришел к однозначному выводу: придется смириться. Сара не отступится.

Уже несколько часов Томаш старался чем-то занять свои мысли. Бесполезно. Он был настолько взвинчен, что ни за что не мог взяться. Ноль вдохновения, чтобы продолжить роман, невозможность сосредоточиться, чтобы почитать, а на все остальное не хватало энергии. Он отказывался признаться себе, что единственный центр его интереса устроился на противоположном тротуаре. В какой-то момент Сара встала, чтобы размять ноги, и прошлась по улице, сначала в одну сторону, потом в другую, волоча за собой чемодан. Он мог следить за ней по щелканью колесиков на мощеном тротуаре. Чуть позже она открыла чемодан и что-то из него достала. Нечто оказалось книгой, которую она раскрыла, положила на колени и погрузилась в чтение. В тот момент Томаш пожалел об отсутствии бинокля – ему хотелось рассмотреть обложку. Она была красной, как у его первого романа. Скорее всего, догадавшись, что он за ней шпионит, Сара подняла книгу над головой. Теперь у него не осталось сомнений. Это действительно была его Dunas vermelhas, «Красные дюны». Где она раздобыла книжку? И что хочет ему этим сказать? Перевода на французский пока не существовало. То есть прочесть роман Сара не могла. Во всяком случае, ее затея удалась. Томаш и впрямь был заинтригован. Тем более что она держала книгу поднятой перед собой, как плакат, и как будто дразнила автора. Его любопытство взяло верх. Писатель резко толкнул дверь и вышел на балкон.

– Можно тебя спросить, чем ты занимаешься?

В ответ Сара победно улыбнулась.

– Я хотела тебе сказать, что твоя книга привела меня в восторг, – крикнула она.

– Это невозможно. Ты ни слова не понимаешь по-португальски.

– Я не знала, что ты пишешь книги. Мне сказал об этом Педро. Он был очень горд, замечу.

– И что? Мне-то что до этого?

– Он купил книгу и прочел ее мне… Перевел целиком, чтобы я поняла.

Томаш был задет за живое. В голове путались разные мысли и чувства, образуя какую-то смесь боли и удовольствия, что-то вроде черной дыры, заставившей его пожалеть, что он появился перед Сарой.

– Я… Я тебе не верю.

– Я даже отметила свой любимый фрагмент ближе к концу… Прочесть его тебе?

– Нет… Возвращайся домой!

– Домой? В Брест?

– Почему бы и нет?

– У меня обратный билет через неделю.

– Проведешь неделю на тротуаре? Как-то слишком долго.

– Тогда впусти меня, – взмолилась она.

– До свиданья, Сара… Твоя игра со мной не пройдет.

Солнце только что исчезло за церковью Санта Лузия, и улица погрузилась в сумрак. Томаш представил себе, как холодный вечерний воздух начинает покусывать Сару, ноги сводит мучительной судорогой, а давление в затылке не дает поднять голову. И все же Сара не сдавалась. Она спрятала книгу, поставила на колено локоть и тяжело оперлась головой о ладонь. Несколько непокорных прядей выбились из-под банданы и трепетали на ветру, напоминая языки пламени.

По улице шли двое мужчин из тех, что бродят по городу в поисках интересных или необычных развлечений. Сидящая на чемодане женщина вполне для этого годилась. Томаш подумал, что такая парочка могла бы стать персонажами романа. Надо только сделать их более нахальными. Более порочными. Более опасными. Увидев, что они устремились к своей цели, Томаш нахмурился. Сара не должна улыбаться и заговаривать с ними. Почему ее не научили держать с незнакомцами безопасную дистанцию? В особенности если она на улице одна, в тысячах километров от своего дома? Мужчины смеялись, пытались говорить по-английски, вертелись вокруг нее. А когда один из них протянул ладонь, собираясь погладить ее по волосам, Томаш выскочил из квартиры и бегом спустился с четвертого этажа.

– Сара, дорогая, ты давно меня ждешь? – спросил он по-португальски, чтобы эти двое его поняли и отошли от нее.

– Томаш, пожалуйста…

Он не дал ей закончить фразу, обнял так, будто она была его любимой женщиной, и бегом потащил к дому.

– Ты вообще ничего не соображаешь, честное слово! – возмутился он, как только дверь за ними захлопнулась. – Они могли… Я даже думать не хочу о том, что они могли с тобой сделать!

Сара выглядела растерянной. Прижавшись спиной к стене, она дрожала, как осиновый лист, и оторопело смотрела на него.

– Скажи что-нибудь…

Она покачала головой.

– И как мы поступим?

Никакого ответа.

– Предупреждаю: если ты снова заговоришь о моем отце, я выгоню тебя на улицу, – пробормотал он, взял ее чемодан и потащил по лестнице вверх.

Услышав ее неуверенные шаги за спиной, Томаш осознал, что именно только что сделал. Капитулировал. Бросился очертя голову в клубок проблем. Но несмотря на это, какая-то его часть почувствовала облегчение.

Глава 15

Сара часто занимала его мысли, однако за несколько дней Педро научился не произносить ее имя, кроме как осознанно. Элиза удвоила изобретательность, чтобы нарушить его молчание и добиться прогресса. Каждый произнесенный звук воспринимался как победа: она радовалась, когда он задувал свечку, кашлял, плевал и даже смеялся. И вот, когда логопед дала ему просмотреть фрагменты снятого скрытой камерой, реакция была мгновенной: диафрагма Педро энергично задвигалась, словно мехи аккордеона. Из горла вырвалось «ха-ха-ха» – непривычный смех, более театральный, чем в его воспоминаниях. Получается, инсульт способен изменить тембр голоса? Или то, как он его воспринимает? В этот день Элиза заставила подопечного автоматически повторять серии слов, например перечислять названия дней недели, и, услышав себя, он почувствовал то же самое. Акцент изменился или даже полностью исчез. Слова звучали по-французски, с переставшим рокотать французским «р».

– С ума сойти! Ты говоришь лучше, чем прежде! – изумился его друг Антуан, как раз вошедший в палату, но, увидев, что Педро запаниковал, извинился. – Я должен был предупредить, прости. Привет, приятель! Рад тебя видеть!

– Здравствуйте, я логопед этого отделения, – представилась Элиза. – А вы друг Педро, как я понимаю… Вы сейчас сказали кое-что интересное, не могли бы объяснить?

Антуан счел ее слова забавными.

– Слышишь, что она говорит, Педро? Хоть раз мне удалось высказать разумную мысль! – И, заговорщицки подмигнув, он добавил: – Я всегда знал, что у моего приятеля певучий акцент, от которого девушки тают.

– Вы хотите сказать, что его «р» были раскатистыми? – уточнила Элиза.

– Нет, не такие, как у итальянцев… Его «р» скрежетали. Лишали покоя.

– Согласны, Педро?

Тот прикрыл глаза, подтверждая.

– Это удивительная информация, даже захватывающая, пожалуй!

– Нет! – запротестовал пациент, мрачно глядя на них.

Как им объяснить, что он не хочет терять свою особенность? Акцент был для него предметом гордости. Он придавал колорит его личности. Элиза собрала свои вещи и знаками показала, что не надо волноваться.

– Предлагаю на этом закончить, Педро. Вы отлично поработали! Прогресс заметен с каждым днем. Поверьте, все слова, которые вы сегодня произнесли, – это достижения. И неважно, с акцентом или без… А завтра придет много других.

– Я на… Я на… деюсь, – ответил он, застыдившись своей нервной реакции.

Ему было неловко перед Антуаном за свою невнятную речь. Но тот вроде бы не обращал на это внимания и спокойно уселся на стоящий напротив стул. Педро попробовал угадать, кто мог сообщить ему. Вероятно, Сара. Кого еще она подняла на ноги? Каждый день приносил новые сюрпризы. Он не хотел никого видеть и удивлялся тем эмоциям, которые вызывал каждый посетитель, переступающий порог палаты. Смесь благодарности и глубокой нежности. Собраться с духом, чтобы явиться в больницу, столкнуться с болезнью, с молчанием, увидеть перед собой его несимметричное лицо, – разве это не неопровержимое доказательство искренней дружбы?

Антуан был его самым старым другом. Они познакомились на пляже Амаду, на западном побережье Алгарве, в нескольких километрах от Рапозейры. Дело было в семидесятые годы, им было по пятнадцать, и они вступали во взрослую жизнь с разными шансами. Семья Антуана, жившая в Бресте и увлеченная серфингом, случайно открыла для себя это место и стала приезжать каждое лето. Антуан учился в лицее, планировал по примеру отца продолжить образование на юридическом факультете, с трудом произносил сколько-то слов по-португальски и отличался беззаботностью тех, кто никогда не сталкивался с трудностями. А Педро по необходимости давно ушел из школы – нужно было зарабатывать, чтобы помогать матери, получавшей нищенскую зарплату. Сперва он подался в ученики к деревенскому плотнику, и тот оставил его работать у себя. В августе стройки по большей части простаивали, и парень подрабатывал на пляже. На побережье прибывали все новые туристы, и он продавал мороженое, был официантом в киоске с жареной картошкой, установленном прямо на дюне, сдавал напрокат доски для серфинга. Именно так он и познакомился с новым видом спорта, от которого его молодые ровесники сходили с ума, и так встретился с Антуаном. Иностранца не пугал языковой барьер, и он каждый день пытался завязать разговор с помощью мимики и жестов. Благодаря ему Педро усвоил несколько французских слов и впервые бросил вызов волнам, растянувшись на этой удивительной штуке. Он никогда бы не решился позаимствовать инвентарь у своего работодателя, но, когда Антуан предложил одолжить ему доску, согласился войти в море вместе с ним. Их сеанс продлился до темноты, как и у других особо горячих поклонников этого занятия, и быстро превратился в ритуал. Педро вспоминал, какое важное место занял серфинг в его жизни, которая в тот период мало что ему предлагала, какое счастье он испытал, когда ему в первый раз удалось встать на доску, заскользить по волнам и ощутить себя в невесомости. К концу каникул он научился справляться с пенящимися волнами там, где они мягко опадали рядом с берегом. Принявшая его семья Антуана оставила ему в подарок доску, чтобы он тренировался после их отъезда. Поступок тронул его и усилил интерес к Франции. Он счел своей обязанностью не разочаровать их в следующем году и усердно тренировался, даже в неблагоприятную погоду. Как же удивились жители Бретани, увидев следующим летом Педро стоящим на доске и стрелой прорезающим высокие волны, или валы, как он их называл! Его нельзя было упрекнуть в недостатке упорства. И именно на него Педро сегодня рассчитывал, надеясь выздороветь.

– Не беспокойся, приятель! Поступим, как в самом начале нашего знакомства, – подбодрил его Антуан, заметив, что его присутствие смущает Педро. – Помнишь, как мы с тобой разговаривали жестами? И отлично друг друга понимали! Будем вспоминать прекрасные старые времена!

Педро улыбнулся ему и поднял большой палец.

– Несмотря на то, что с тобой случилось, ты по-прежнему самый красивый из нас, можешь не сомневаться! Посмотри на мое пузо! – Он ущипнул себя за живот. – Пора мне перестать есть сливочное масло, я знаю… И от вина отказаться.

– Неддосс… спор…

– Недостаточно спорта?

Педро кивнул.

– Ты прав, я в последнее время распустился… Очень хочу записаться в твою качалку. Мы сможем чаще видеться. А еще нам нужно будет вдвоем вернуться к серфингу. Ты как?

– Дл… дл… длго.

– Я тоже не становился на доску с прошлого лета, – подхватил Антуан. – Зимой слишком мерзну в море, даже жировая прослойка не спасает. Но сейчас вода уже должна согреться. Мы могли бы съездить на Ля-Торш, правда же? Обожаю это место! Да, кстати, Аделина передавала тебе привет!

Педро удивился.

– Это она мне сказала, что ты в больнице. Мы время от времени перезваниваемся, узнаем друг у друга, как дела. И я иногда заезжаю к ней. Она круто все оборудовала: дом, маленькое кафе… Тебя не напрягает, что я говорю о ней?

– Нет.

– И ты не против того, что я продолжаю с ней видеться? Прости, я только сейчас сообразил, что никогда не спрашивал тебя об этом.

Педро воспринял сообщение с печалью. Единственным виноватым во всем случившемся был он, и ему повезло, что Антуан никогда его не осуждал. Зачем бы другу порывать с его бывшей женой? Он вспомнил, что они с удовольствием встретились на похоронах Эво и обменивались общими воспоминаниями. И ему стало спокойнее, когда он узнал, что Антуан продолжал заботиться об Аделине и мальчиках. Говорил ли он правду? На самом ли деле она интересовалась его новостями?

– Она приедет к тебе, Педро, – объявил Антуан, почувствовав грусть друга. – Она мне пообещала.

Прошло пятьдесят лет с их первой встречи на пляже Амаду в Алгарве, но понимающие взгляды, которыми в этот момент обменялись друзья, ничуть не постарели.

Глава 16

Томаш с чемоданом ждал Сару на площадке четвертого этажа. Увидев, как он раздражен, она засомневалась, пустит ли он ее в квартиру.

– А теперь изложи мне свои планы, – сказал он, даже не дав ей подняться на последнюю ступеньку.

– Мои планы? Какие у меня могли быть планы, если я не была уверена, что найду тебя?

– Ты не забронировала гостиницу?

– Нет.

Он вздохнул и наконец-то решился открыть. Саре показалось, что это вход в крепость: трухлявая деревянная дверь была снабжена двумя замками и держалась на петлях из кованого железа. Или вход в тюремную камеру – с учетом настроения охранника. Она понаблюдала за тем, как он нервно мечется по комнате, и попробовала разрядить атмосферу.

– Я рада, что так легко нашла тебя.

– Вот и хорошо, что ты рада…

– Теперь я могу все распланировать.

– Что все?

Она встала перед ним.

– Пока не знаю… Зависит от тебя. От того, насколько ты будешь свободен в ближайшие дни.

– И речи быть не может о том, чтобы ты села мне на шею! Что ты придумала? У меня полно работы! Надо писать роман, переводить статью. В общем, у меня большая программа, и ты в нее не включена!

– Я не собираюсь навязываться.

Томаш закатил глаза.

– И ты это говоришь именно сейчас? Ты вваливаешься ко мне и не хочешь навязываться? Ну ты даешь!

– Я собираюсь взять напрокат машину…

– Отлично… И куда ты собралась?

– Мне есть где остановиться в нескольких часах езды отсюда, – объяснила она и вытащила из сумки большой голубой ключ.

Томаш как будто растерялся.

– Понятно, – он опустил глаза.

– После похорон я ни разу не была в Рапозейре.

– Я тоже.

– Педро настоял на том, чтобы я взяла ключ, но я не очень поняла зачем.

– Не говори о нем!

– Извини.

– Я же совершенно ясно предупредил.

– Трудно его не упоминать, если я приехала в какой-то степени ради него.

– Тогда возвращайся домой!

Сара с притворно расстроенным видом покачала головой и пошла осматривать квартиру. Ей все здесь нравилось. Минималистский стиль мебели. Приглушенное освещение. Большой балкон, с которого открывался вид на крыши столицы. Старинный буфет массивного дерева. Висящие на стенах рисунки тушью – медузы с длинными извилистыми нитями-щупальцами. Вертикальные балки, разграничивающие разные пространства комнаты. Уголок гостиной возле балконной двери, обеденный стол в центре, кухня в глубине. Скрытая за поворачивающимся книжным шкафом маленькая лестница вела на второй этаж, в его спальню, возможно.

– Ты пишешь здесь? – спросила она, заметив на столе открытый ноутбук с исчерканным блокнотом и пустой чашкой рядом.

Он кивнул все с тем же недовольным видом.

– У тебя нет письменного стола?

– Нет… Вдохновение не приходит, если сидишь лицом к стене.

– Это твой второй роман?

Томаш резко закрыл ноутбук.

– Хватит всюду совать свой нос.

– Черт, я как раз собиралась провести пресс-конференцию и пересказать сюжет твоего будущего романа.

– Ты специально меня достаешь?

– Нет, всего лишь пытаюсь найти тему разговора.

– Молчание ничем не хуже.

– Ты живешь один?

Томаш раздраженно нахмурился и ворча отошел подальше.

– В чем дело? Это тоже великая тайна? – поддразнила она и вышла вслед за ним на балкон. – Отсюда квартал кажется таким спокойным.

Как и он, Сара облокотилась о перила, разглядывая улицу.

– Они ушли, – он указал на противоположный тротуар. – Думаю, ты можешь спуститься.

Сара пропустила последнее замечание мимо ушей.

– Как великолепно выглядит город, когда загораются огни. В особенности, этот город.

– Я могу часами наблюдать за ним…

– Знаешь, что мне приходит на ум?

– Нет.

– Финальная сцена твоего романа. Когда твой герой поднимается на крышу своего дома и молча созерцает улицу внизу. Я пробовала угадать, что он на самом деле думает сделать. Просто побыть в одиночестве и все осмыслить или броситься вниз.

– А ты как считаешь?

– Не знаю… Я скорее оптимистка, поэтому мне сложно представить себе, что можно задумываться о самоубийстве. На этом этапе я уже не очень-то понимала, как оценивать твоего героя. С одной стороны, мне хотелось его ненавидеть, а с другой – спасти.

Томаш обернулся к ней, заметно взволнованный.

– Ты из тех, кто у каждого мерзавца ищет какую-то травму. Или я ошибаюсь?

– Вполне вероятно… Ты думал о ком-то конкретном, говоря это?

– Нет.

Он врал, и это бросалось в глаза.

– У меня бьющая через край эмпатия. Профессиональная деформация.

– Ты стала психологом?

– Медсестрой.

Он молча покивал.

– Боюсь, уже слишком поздно, чтобы взять напрокат машину.

– Ничего страшного. Можно отложить до завтра.

– Правда? – Ее ответ удивил его.

На лице Сары мелькнуло хитрое выражение. Она была потрясена собственным нахальством: совершив подвиг – взобравшись на четвертый этаж – она рассчитывала остаться здесь на ночь. Ее вполне устроит диван. Да ей бы и стула хватило. Это бы напомнило ей время, когда у нее были ночные подмены. Она молча похвалила себя за разговор, который только что провела с Томашем. Разве она не заработала очки благодаря обсуждению его первого романа? Теперь Саре нужно было найти еще одну зацепку.

– Мне показалось, что Тиагу меня узнал, когда я приехала на ферму, – сообщила она немного позже, заметив фото младшего на буфете.

– Потому что он бросился тебя обнимать? Мой брат проделывает это со всеми… в особенности с девушками! Но если тебе нравится так думать…

Она пожала плечами:

– Тиагу выглядит счастливым. Впрочем, всякий был бы счастлив в той обстановке. Это великолепное место, ты часто туда возвращаешься?

– Стараюсь… Примерно каждые два месяца.

– Я помню, что твой брат любил природу уже ребенком. В саду Эво он разговаривал с растениями, тогда это произвело на меня сильное впечатление.

– Он продолжает делать это и в двадцать семь лет… Он даже знает, что сказать насекомым!

Она спросила себя, не показалось ли ей, что эта история забавляет Томаша.

– Выходит, в вашей семье именно он поэт.

– Я никогда в этом не сомневался.

Томаш проявлял меньше подозрительности и как будто не собирался ее выгонять. Тем более что в стекло бил грозовой ливень, не вызывая желания выйти на улицу. Молнии прорезали небо над рекой, и Сара считала секунды, остающиеся до удара грома, когда услышала, что Томаш возится на кухне.

– Помочь тебе?

Он стоял перед плитой и изучал со всех сторон пакет с пастой.

– Вечно я трачу уйму времени, чтобы узнать, сколько минут нужно варить! Неужели так сложно сделать надпись крупным шрифтом?

Сара улыбнулась.

– Ты говоришь в точности как мои соарендаторы… Давай я сделаю.

– Ты живешь с соарендаторами?

– Да, с двумя подростками с задержкой развития. Но я люблю их как братьев! – ответила она, помешивая тальятелли в кастрюле с кипящей водой.

– А я представлял тебя матерью семейства с целым выводком детишек.

– Мне нравится, что ты меня себе представляешь… И задаешь мне вопросы, – улыбнулась она.

– Я не задавал никаких вопросов.

– Задавал… не подавая виду.

Он вопросительно посмотрел на нее, удивленный ее дерзким тоном. И в этот момент удар грома, еще более сильный и более близкий, чем предыдущие, заставил их вздрогнуть.

Глава 17

Ругаясь и терзая подушку, Томаш ворочался в постели. Неужели бессонница – проклятие всех писателей? Наверное, их одолевает такой мощный поток мыслей, что не удается уснуть? Он спрашивал себя, почему на него так действует начало вечера и ночь. Что-то вроде креативного возбуждения, которое трудно погасить, – оно иногда заставляло его писать до рассвета, не чувствуя усталости. Однако в эту ночь ему не давало сомкнуть глаз не воображение, а странная реальность: вторжение в его дом Сары. Призрака прошлого, без которого он легко бы обошелся. Перед тем как пойти спать, он ее предостерег:

– Только ничего не трогай!

– Я приехала не для того, чтобы шпионить за тобой.

– Ну-ка напомни, зачем ты сюда явилась?

– Уверен, что хочешь это услышать?

Томаш прищурился:

– Спокойной ночи, Сара.

– Спокойной ночи, Томаш.

Соображения вежливости требовали, чтобы он уступил ей свою кровать, но он счел более справедливым предложить ей продавленный диван с вытертой велюровой обивкой, купленный на блошином рынке. И речи не могло быть о том, чтобы позволить ей устроиться с комфортом! Завтра она исчезнет. Томаш всегда был сговорчив с дамами, но Сара стала исключением из правил. Тон, которым он с ней разговаривал, удивлял его самого. Томаш пытался разобраться, что именно в ней так его раздражает. По воспоминаниям, они скорее хорошо ладили. Почему он чувствовал, что она сменила лагерь? Как если бы годы общения с Педро сделали ее другой. Ее симпатию к нему, ее избыточную эмпатию, – вот что он не мог принять. Как и ее знакомство с его семейной историей. Можно подумать, что ей известно больше, чем ему! Из-за этого, что ли, он ее ненавидит? И действительно ли он ее ненавидит? По какому праву она явилась и взбаламутила его жизнь? Эта девушка была ему никем. Между ними не осталось никаких связей. В Португалии Томаш предпочитал умалчивать о своих корнях. Он никогда не упоминал Францию, даже с самыми близкими друзьями. А когда его спрашивали, например в интервью, о детстве, он начинал с упоминания французского лицея в Лиссабоне, и не раньше. И не пытался понять причину: делает он это от застенчивости или из желания сохранить свободу. Так он чувствовал себя другим человеком. Свободным двигаться вперед, писать, творить так, как ему хочется. Пока не появилась Сара и не перевернула все вверх дном. Ну и змея! Томаш резко выпрямился и прислушался.

Гроза кончилась, и настала полная тишина: в городе, в доме, в квартире. А вдруг она все же ушла? Испарилась посреди ночи? Мучимого бессонницей Томаша одолело любопытство, и он решил спуститься на первый этаж. Он шел на цыпочках, следил, чтобы не скрипнули ступеньки или книжный шкаф, служивший спальне дверью. Ноутбук на месте. На полках порядок. Никакого движения со стороны дивана. Томаш осторожно подкрался и наклонился, чтобы рассмотреть ее. Она лежала, скорчившись в позе зародыша, глаза не видны, сжатые кулаки притиснуты к груди, волосы разметались по подушке. Заметив торчащие наружу колени, он удивился, как ей удается не упасть, и не сдержал улыбки. Вместо того чтобы вызвать жалость, это зрелище принесло ему некоторое удовлетворение. Он, по крайней мере, мог быть уверен, что она не захочет остаться еще на одну ночь. Вдруг рука у нее дернулась, и он отпрянул, чтобы она его не задела. Но она потянулась рукой к лицу и откинула с него несколько прядей. Погладила указательным пальцем губы, скользнула им по зубам. Странные движения, подчеркиваемые легкими постанываниями, которые в этот момент показались ему очень чувственными. Томаша взволновал нахлынувший поток воспоминаний, и он закрыл глаза.

Он вернулся на двадцать лет назад и очутился ночью полнолуния рядом с ней на вершине дюны пляжа Амаду. Последний день каникул, завтра они оба должны возвращаться домой – он в машине с Тиагу и Педро, она с матерью самолетом – и чувствовали мучительную уверенность в том, что больше никогда не увидятся. Ему было четырнадцать лет. Ей на несколько месяцев меньше. Как они могли провести следующее лето вместе после недавней ужасной ссоры? Он поймал Веронику, свою мачеху, на том, что она несправедливо ругала Тиагу – то ли за разбитый стакан, то ли за рассыпанные в столовой крошки хлеба, он уже не помнил. Томаш бросился к ней, собираясь дать пощечину. Это была последняя капля, переполнившая чашу после недель постоянных обид. Властность этой женщины была невыносимой. Она простиралась на его отца, на Эво, на Сару. Как он мог стерпеть ее высокомерный тон, ее мании и капризы? Подросток много раз ставил ее на место, регулярно объясняя, что ее власть на него не распространяется. Как и на Тиагу. Обстановка за столом постоянно была накаленной, а Педро всякий раз ухитрялся не занимать ничью сторону, что служило причиной раздражения в обоих лагерях. Томаш пришел к выводу, что отец трус и слабак. Как в тот день, когда он замахнулся для пощечины, а Педро перехватил его руку, сохраняя невозмутимость под плач сына и крики Вероники. Бесстрастно реагируя на подростковое отчаяние Томаша, Педро спокойным и размеренным голосом велел ему уйти в свою комнату. Не постучись Сара к нему в дверь, он так бы и просидел взаперти до их отъезда завтрашним утром. Но девочка забеспокоилась, что с ним, и пришла, когда стемнело.

В порыве они вдвоем перелезли через стену. Сели на велосипеды. Направились к пляжу. Проехали с десяток километров. «Мне очень жаль», – сказала она на вершине дюны, коснувшись его руки. Он так никогда и не узнал, что она имела в виду. Ее огорчило поведение матери? Или Педро? Или то, что им предстоит расставание? В этот момент он осознал значимость своей несостоявшейся пощечины. Понял, что достиг возраста, когда может сказать «нет». Выбрать, где он проведет каникулы и с кем будет жить. Достиг возраста протеста. Права рисковать. А еще решиться поцеловать девочку. Первый неловкий поцелуй в темноте, «чмок», как это называли во дворе лицея. Сара улыбнулась ему. Он почувствовал, что его поцелуй стал для нее знаком привязанности, которого она ждала. Доказательством того, что они не расстанутся, поссорившись. А в то время это было для них важно.

Открыв глаза, Томаш с удивлением увидел, что ее губы остались такими же, как в его воспоминаниях. Робкими, волнующими, расслабленными во сне. А он так и не позволил ей сегодня объясниться. Что такого важного она хотела ему открыть? Действительно ли она поменяла лагерь? Теперь он в этом сомневался.

Томаш не вернулся в спальню. Он сел за стол и стал ждать, когда она проснется. Включил компьютер, но не открыл роман, который писал, потому что уже точно знал, что выбрал не тот путь. Леонор была права, это не совпадало с его вселенной. Нужно заново расставить акценты, найти и проработать идею, поэкспериментировать. Он вспомнил слова Сары о персонажах, обрисованных в полутонах. Тех, кого читатель не может полностью возненавидеть или уверенно полюбить. Они самые интересные, поскольку можно следить за их развитием. Тут она не ошиблась. Он открыл чистую страницу и дал волю воображению. Очертил набросок истории, возвел строительные леса, которые сможет разобрать или переделать, как захочет. Власть слов – вот тема, которую он намеревался исследовать. Тяжесть недосказанного внутри одной семьи. Значение молчания. Отсутствия. Он набросал портрет старой женщины, помещенной в дом престарелых и брошенной близкими. Тамошний персонал не понимает ее дочерей и критикует их. Ведь во всем пансионате не найдешь более милой обитательницы. Аккуратная седая стрижка каре, пухлые щеки, круглые очки на кончике носа, лукавая улыбка. Любезна с персоналом, плутует в настольных играх, память отказывает, когда ей это нужно. Один из ускользающих персонажей, которых не разгадаешь с первой попытки и которых Томаш любил придумывать.

– Который час? Я долго спала?

Девушка проснулась, села, потянулась и заставила его вынырнуть из мечтаний. Удивительно, но ей понравилось спать на диване и ни одну из мышц у нее не ломило. Когда за завтраком он поставил Сару в известность, что заказал автомобиль в ближайшей конторе по аренде, она не удивилась.

– Ну ты прямо настоящее турагентство, ей-богу.

– Я зашел на их сайт. Всегда беру у них машину напрокат, если уезжаю на выходные. Кабриолет тебе подойдет?

– Идеально! Но только если платишь ты.

Он был готов к тому, что Сара попросится остаться или опять попытается разжалобить его болезнью Педро. Но нет, девушка закрылась в ванной, чтобы привести себя в порядок, потом собрала вещи и была готова к выходу. Она осталась в своем бесформенном зеленом кардигане, но сменила платье на другое, с цветочным рисунком, дополненное такой же банданой. Один в один стиль студенток с филфака, подумал он. Только еще более богемный.

– Ты уверен, что не хочешь поехать со мной в Рапозейру? – спросила она, направляясь к двери.

Он помотал головой.

– Как-то странно ехать туда без тебя.

– Странным тебе скорее покажется не мое отсутствие, а отсутствие Эво.

– Да, согласна. Не представляю себе дом без нее… Впрочем, не уверена, что я его узнаю.

– Слева от церкви, с зелеными ставнями. Ты его не пропустишь.

– С тех пор наверняка многое изменилось.

– Деревня – вполне возможно. А вот дом нет.

Сара взяла чемодан, но на лестничной площадке вдруг остановилась, как будто что-то забыла.

– Почему мне кажется, что ты сердишься на меня? – обернувшись, спросила она.

– Я не сержусь.

На ее лице нарисовалось сомнение.

– Знаешь, для меня тоже мучительно ворошить прошлое… Не думай, мое детство было не счастливее твоего.

– Ничего я не думаю.

Сара как будто смутилась.

– Неуместная гордость – это у вас семейное?

– Ты о чем?

– Ты прав, лучше не говорить о вещах, которые злят, и держаться за то, в чем уверен. Собрать всех мерзавцев в одно место и навсегда повернуться к ним спиной. Это, несомненно, единственный способ быть счастливым.

– Не собираюсь выслушивать твои уроки, – ответил он напряженным голосом, отведя глаза.

– Желаю тебе быть счастливым, Томаш.

Он кивнул и захлопнул дверь.

Глава 18

Стоило логопеду предложить ему новое упражнение, и Педро тут же задавался вопросом, чего она хочет добиться. Как в тот раз, когда она придумала урок сольфеджио и велела ему стучать по столу кончиком ручки. Одна шестнадцатая, половинка… Четвертная… Восьмушка, восьмушка, четвертная. Только вместо нотной записи Элиза нарисовала на листе бумаги черточки на некотором расстоянии одна от другой, чтобы помочь ему следить за ритмом. Почему, чтобы получить результат, приходится все время преодолевать очередной унизительный этап? Педро вспомнил свечку. Зеркало. А теперь вдруг ему велено изображать из себя ударника! В этот день, желая вознаградить его усилия, Элиза решила усложнить упражнение. Она попросила, чтобы помимо стука по столу он издавал звуки. Причем не какие попало, а гортанные «ммм», которые делали его похожим на примата.

– Ммм, ммм… Ммм… Ммм, – вяло бормотал он.

– Давайте-давайте. Отлично получается!

Педро помолился, чтобы никто не вошел в этот момент в палату, и произнес погромче:

– МММ… Ммм, ммм, ммм.

– Чудесно! А теперь мы заменим ваши «ммм» словами. Попробуйте в том же ритме связать четыре слога. Готовы? Жизнь пре… крас… на, – отчеканила она по слогам.

Он нахмурился.

– Да, да, уверяю вас, Педро… Надо быть позитивным: жизнь пре… крас… на.

– Жизнь пре… крас… на, – повторил он удивительно легко, но не слишком убежденно.

Первая фраза, которую ему удалось произнести после инсульта, – с гордостью осознал он. Наверное, логопед специально выбрала этот набор слов, чтобы поднять его моральный дух. Неужели на сей раз он готов признать ее правоту? Если он сможет научиться снова говорить, у него появится надежда, что оставшаяся жизнь стоит того, чтобы ее прожить.

– Извините, месье Да Силва, – прервала их Клементина, его любимая медсестра. – Тут вас хотят увидеть… Ее предупредили, что визит, возможно, вас не обрадует, но она настаивает. Не знаю, как быть, нет ни одного врача, который смог бы ее остановить.

– Кто это? – заволновалась Элиза.

– Вероника Виаль, бывшая заведующая отделением скорой помощи.

Педро покорно покивал и попытался ответить:

– Это моя… моя… моя…

– Вспомните ритм, которому вы только что следовали, – подбодрила его Элиза.

Педро принялся ударять ручкой по столу, чеканя:

– Это… моя… быв… шая…

– Браво! – воскликнула Элиза, которой понравилось его произношение, после чего поправила себя. – Ну, то есть я хочу сказать, держитесь!

Зря Сара предостерегала команду, подумал он. Когда они прекратят решать за него? Считать сверх меры уязвимым и фильтровать все посещения? Пациент попрощался с обеими женщинами, после чего выпрямился на стуле, положив ногу на ногу, в позе ожидания. Прозвучало три резких удара в дверь, и на пороге появилась высокая блондинка. С тем же гладким каре, ярко-красными губами и подкрашенными румянами скулами, что и десять лет назад. Какая осанка! Как ей удается сохранить такую стройность и высокую грудь, натягивающую блузку?

– Здравствуй, Педро, – провозгласила она, решительным шагом приближаясь к нему. – Если бы мне сказали, что мы снова встретимся в больнице, я бы не поверила!

Мужчина улыбнулся и указал ей на стул напротив. Все, кто входил в палату, смотрели на него сверху вниз, это его смущало, и он привык предлагать им сесть.

– Угадай, кто мне сообщил о твоем инсульте!

Педро пожал плечами.

– Булочница, представляешь? Даже дочка не удосужилась позвонить. Как будто меня вообще ни во что не ставят! Я только что говорила с ней по телефону, и она набралась наглости заявить, что не надо к тебе приходить. Вроде бы ты слишком утомлен посещениями. Но посмотри на себя! Свежий, как огурчик!

Педро скривился.

– Ты знал, что Сара сейчас в Португалии?

Он кивнул.

– Что-то ей стукнуло в голову, и она подхватилась. Наверное, новый приятель… Или это ты попросил ее поехать?

Пациент со вздохом отвел глаза, оскорбленный тем, как она принижает дочку. Он напомнил себе, что больница открыта для всех, что здесь не место злобе и сведению счетов, но раздражение оказалось сильнее. Память о стычках и ссорах, накопившихся за годы их семейной жизни, вернулась бумерангом, и он теперь хотел только одного: чтобы Вероника ушла. И как можно быстрее!

– Почему ты молчишь? Утратил дар речи?

Он решил избежать унижения и не стучать по столу ручкой, поэтому предпочел промолчать.

– Если вспомнить, каким болтливым ты всегда был, инсульт не сильно тебя изменил! Ха-ха-ха!

Собственная шутка понравилась Веронике. Она захохотала леденящим кровь смехом, выставив напоказ зубы, как если бы собиралась укусить его. Как так вышло, что когда-то эта дрянь казалась ему привлекательной? Он помнил, как они познакомились. В первый раз они встретились, чтобы обсудить ее заказ его фирме. Его уже тогда должна была насторожить ее требовательность. Вероника всегда выбирала только самое лучшее, от материалов для отделки дома до любовников. Никогда раньше Педро не попадалась такая ловкая соблазнительница, действующая с устрашающей эффективностью! К тому же в тот период он был особенно уязвим и легко поддавался влиянию. После разрыва с Аделиной на него давил тяжелый груз вины и он с головой погрузился в работу, забыв про все остальное. С тех пор прошли недели, месяцы, годы, а он так и не решился сделать первый шаг к бывшей жене, не попытался объясниться. Как извиниться, если он сам себя не понимал? Рождение Тиагу выволокло на свет божий слабость, о существовании которой он не подозревал. Постыдную, эгоистичную, подлую. Ту, что делала его недостойным Аделины. Недостойным звания отца. И он запаниковал. Задним числом Педро говорил себе, что зря не обратился к врачу. Вместе с психотерапевтом он бы проанализировал свои страхи и нашел слова, которые вернули бы его к родным. Какие могут быть сомнения: врач наверняка помог бы ему гораздо лучше, чем Вероника! Он вспомнил, что привлекло его в этой женщине. У нее имелось все, чего ему не доставало: харизма, сила, решительность. И именно ее цепкая хватка заставила его уйти от нее через несколько лет.

– Месье Да Силва, мне нужно вас осмотреть, – прервала их встречу доктор Алесси настойчиво, как никогда раньше. – Сегодня утром я не успела это сделать.

Педро удивился. Разве он мог забыть столпотворение в своей палате несколькими часами раньше, во время большого обхода профессора Дагена? Оказавшись в центре внимания, он немного оробел, но заодно почувствовал удовлетворение; он никогда еще не видел такой концентрации белых халатов на столь небольшом пространстве. К тому же он хорошо помнил, что доктор Алесси задавала ему разные вопросы. У нее короткая память или это хитрость, призванная выдворить из палаты посетительницу? Уловка, похоже, оказалась вполне эффективной.

– Ладно, оставляю вас. – Вероника рывком вскочила, как если бы ее колени были на пружинах. – До скорого, Педро.

Чем позже, тем лучше, подумал он, кивнув ей на прощание.

Он услышал доносящиеся из коридора слова доктора Алесси:

– Его афазия еще мешает ему. Лучше будет, если вы подождете какое-то время и навестите его позже. Мы вас предупредим.

– Я оставлю вам свой номер телефона. И я настаиваю: меня следует информировать в любое время суток, если появятся новости, поскольку на свою дочь я, судя по всему, рассчитывать не могу.

– Вот, держите ручку. Можете записать свою фамилию в его медицинскую карту.

– Мадам Виаль, бывшая заведующая отделением скорой помощи. Кстати, если хотите, я надавлю на отделение реабилитации, чтобы они перевели его к себе. У меня осталось немало контактов.

Сидя на стуле, Педро заулыбался. Он ее узнавал: авторитарная, властная.

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны, – медоточивым голосом, не похожим на ее обычный, произнесла невролог. – Мы еще подержим его у себя, пока давление не стабилизируется.

– И главное, не забывайте заставлять его заниматься каждый день. Без перерывов! Он должен выйти из зоны комфорта. Знаете, он такой упрямый. И заносчивый, как павлин! Тьфу!

– Я учту, мадам Виаль, и передам всей медицинской бригаде. Большое спасибо за ваши советы.

Педро слышал, как каблуки Вероники вонзаются в линолеум. Похоже на удары его ручки по столу. И он в том же ритме чистого удовольствия ради отчеканил:

– До… сви… данья…

Похоже, удовольствие разделила с ним и появившаяся в дверях доктор Алесси, если судить по ее победной улыбке.

Глава 19

Сара покидала Лиссабон за рулем арендованного автомобиля и ругалась про себя. Она, конечно, планировала съездить в Алгарве, однако собиралась сделать это позже. Не на следующий день после прилета! Но зачем оставаться в столице и платить за отель, если Томаш отказывается общаться с ней? Она злилась на собственную наивность. На что она рассчитывала? На то, что писатель согласится посвятить ей все свое время? Если бы Аделина не позвонила тогда сыну, он точно встретил бы ее лучше. Хотелось бы знать, что она ему наговорила, раз он так разозлился. Ведь у Сары не было дурных намерений. Она не виновата, что все думают о плохом. Что Томаш проявил такую ограниченность и неспособность пересмотреть свое отношение к Педро. Она полагала, что зашла достаточно далеко, стараясь его убедить. И даже устроила сидячий пикет на тротуаре напротив, чтобы привлечь его внимание. Сплошное разочарование!

Сара обрадовалась новой встрече с ним. Она часто возвращалась в воспоминаниях к их последнему лету, и на нее обрушивалась целая гамма сильных и противоречивых эмоций: первые волшебные порывы смятения вперемешку с шоком от ссоры. Возмущение поведением матери в тот день оставило в ее душе неизгладимые следы. С того момента Сара всегда считала ее в той или иной мере ответственной за хаос в жизни семьи и несчастья близких. И за собственные неудачи тоже. Иногда она спрашивала себя, какой была бы ее жизнь, поддерживай ее отчим отношения с сыновьями. Пришли бы они к взаимопониманию? Образовали бы настоящую семью? Возможно, тогда бы она меньше страдала от давления Вероники и больше уважала себя. Возможно, в лицее ей не пришлось бы пережить кошмар анорексии. И другие «возможно», которые ничего не меняли, но позволяли ей мечтать. Как бы они с Томашем стали общаться после того памятного лета? Сара была твердо уверена только в одном: она никогда не смогла бы признать его братом. Что-то взрывоопасное угадывалось в их отношении друг к другу. Что-то, что делало их способными в одно мгновение перейти от неприязни к взаимной тяге. Например, его манера нападать на нее и тут же делать шаг назад. Все это ей не чудилось. Прошлой ночью, сразу после привычного кошмара, она ощутила его присутствие. Его взгляд, прикованный к ней. Его сомнения. Ей все это понравилось.

Сара погрузилась в свои мысли и почти не обращала внимания на проплывающий перед глазами пейзаж. Ее взгляд притягивали только гнезда аистов на верхушках электрических столбов, а еще белые мельницы на холмах, появившиеся, когда она въехала в Алгарве. Чтобы добраться до Рапозейры, навигатор не требовался, достаточно было следовать указателям на Сагреш и мыс Сан-Висенте. Она даже помнила, что главная дорога разрезала деревню на две части. Все это запечатлелось в ее памяти, что бы она ни говорила Томашу. Площадь с церковью и высокими пальмами, ресторан, маленький супермаркет. И сам дом. Самый высокий из всех, с желтым фронтоном, окаймленным белой полосой, с маленьким балконом. Сара припарковалась перед дверью гаража и постаралась ее открыть, для чего ей пришлось перепробовать несколько ключей.

Она вспомнила, как настойчиво вел себя Педро. Когда она сообщила ему о своей поездке в Португалию, отчим тут же стал рыться в сумке в поисках связки ключей и, найдя, положил их Саре в ладонь. Почему для него было так важно, чтобы она сюда приехала? Ждал, что она ему что-то привезет из дома? Какой-то определенный предмет? Хотел, чтобы она отдала ключи Томашу? Собравшись зайти в дом, Сара почувствовала, что за ней наблюдают. Сидящие за столиками на террасе, кассирша из магазина, прохожие – все они застыли и смотрели в ее сторону с удивлением и подозрением. Сара помахала им и задала себе вопрос, сколько времени в этом доме никто не жил. Судя по затхлому запаху и слою пыли на мебели, Педро не приезжал сюда больше года. Какой смысл сохранять временное жилье, находящееся так далеко, если ты не в состоянии его содержать? Она нашла ответ на свой вопрос, пройдя по комнатам: теперь это был уже не дом Эво, а ее музей. С каждой безделушкой, каждой фотографией и картиной, каждой вазой и вышивкой наверняка были связаны воспоминания и эмоции. Потому-то Педро не захотел ничего переставлять или убирать.

Сад было не узнать. Его захватила высокая трава и колючие сорняки. Против агрессии времени устояли только цветущие деревья. По маленькой заросшей мхом дорожке Сара подошла к квадрату огорода в поисках знаменитых помидоров. Валяющиеся на земле подпорки подсказали ей, где они когда-то росли. Исчезли и куры, и собака, зато в изобилии расплодились слизни и улитки. Ее удивило царящее в саду спокойствие. Тишина запустения, подумала Сара, представив себе, как загрустила бы Эво при виде нынешнего состояния своего уголка рая. Как Педро мог нанести ей такое оскорбление? Над каменной оградой появилась голова. Мужчина в кепке знаками подзывал ее поближе.

– Карлуш, – представился он, ударив себя в грудь.

Сара проделала то же самое. А потом он разразился потоком непонятных слов, и Сара не могла его остановить.

– Sorry, I don't understand[6], – извинилась она несколько раз подряд, следя взглядом за его указательным пальцем, направленным в небо или, скорее, к верхней части дома.

Сара увидела, что черепичная крыша усыпана дырами, и поняла, что в дополнение к уборке дома и расчистке сада ей придется заняться еще и починкой крыши. Спасибо тебе большое, Педро! Когда она заставила себя улыбнуться, чтобы выглядеть менее раздосадованной, сосед расценил это как провокацию и удалился, хмуря лохматые брови. После минуты уныния, когда она подумывала, не сесть ли в машину и не уехать ли обратно, Сара собралась с духом и проанализировала ситуацию. Разве первоначальной целью поездки не была помощь Педро? Если уж первая часть ее провалилась, вполне можно взять на себя вторую. Например, освежить этот дом. Девушка быстро принялась за дело, начав с первого этажа. Пылесос, половая тряпка, жавелевая вода, салфетка для протирки мебели, стирка. Поле уборки было огромным, и всякий раз, передвигая тот или иной предмет, Сара представляла себе связанную с ним историю. Ангелочек на ночном столике, вязанное крючком выцветшее покрывало на диване. Сара так увлеклась работой, что не заметила, как прошло много часов.

Стемнело, когда она в конце концов свалилась на диван, перед этим обнаружив в глубине шкафа старый фотоальбом. Наверняка семейное сокровище, подумала она, позволяя себе немного отдохнуть. Педро, красивый щекастый младенец, улыбнулся ей с самой первой страницы и пригласил на прогулку по эпизодам своего детства. Сара вспомнила о письме, которое он продиктовал ей, перед тем как поехать на похороны Эво. О бедности, настигшей семью во времена диктатуры Салазара, о неизменной солидарности обитателей деревни и о беспокойстве после отъезда его отца во Францию.

Прослышав о работе, которую там предлагают иммигрантам, он уговорил трех приятелей поехать с ним. Пересечение границы сулило опасности, даже при наличии проводника, но маленькую группу вдохновляла надежда на лучшую жизнь. Они покинули Рапозейру глубокой ночью, пообещав вскоре сообщить новости и отправить деньги семьям. Педро было тогда девять лет. Вероятно, как на этом фото, подумала Сара, увидев мальчика, который стоял, гордо выпрямившись и держа за шею курицу. Бритая голова, черные пронзительные глаза, кривоватая улыбка. Она его легко узнала и не могла не обратить внимания на потрясающее сходство Педро и Томаша. Лицо Педро на следующей странице было печальным. Он стал более зрелым. Педро рассказывал ей, как он ждал почтальона. О приходящих из Франции письмах, которые он узнавал среди всех остальных с первого взгляда. Каждый день он караулил почтальона. И каждый день его ждало одно и то же разочарование, от которого сводило живот. В какой момент он осознал, что отец никогда не вернется? Сколько нужно времени, чтобы человек потерял надежду?

От этой мысли она похолодела. А заодно и от неожиданного скрипа двери. Ей почудилось или действительно гаражная дверь только что скрипнула? Такие звуки часто раздаются в старых строениях, успокоила она себя. Несомненно, это порыв ветра. Но когда за застекленной кухонной дверью нарисовалась тень, а ручка двери пришла в движение, Сара съежилась и закричала. Крик был таким пронзительным, что едва не обжег ей горло.

– Эй! Без паники, это всего лишь я, – услышала она, причем голос был странно спокойным для злоумышленника.

Когда она открыла глаза, перед ней с самым невинным видом стоял Томаш.

– С ума сошел! Ну и напугал ты меня!

– Будешь знать, как не запирать входную дверь.

– Нет чтобы извиниться, так я у тебя еще и виновата! В этом ты весь!

Он пожал плечами:

– Ты не рада меня видеть?

– Определение «удивлена» подошло бы больше…

– Я вдруг подорвался, сел на автобус до Лагуша, а оттуда добирался автостопом… И вот, приехал.

Он оглядел комнату и остановил взгляд на открытом фотоальбоме, лежащем на диване. С перепугу Сара отбросила его. На лице Томаша проступило смятение.

– Дом, полный воспоминаний, – прохрипел он севшим голосом.

– Можешь объяснить, что заставило тебя изменить решение? – спросила она как можно небрежнее.

– Ты забыла свою щетку для волос, и я решил ее тебе привезти.

– Это такая шутка?

– Нет, я серьезно, ты оставила ее у меня в ванной. – Он полез в карман куртки. – Держи!

– Спасибо… Теперь можешь вернуться домой.

Он улыбнулся и бросил сумку на пол.

Глава 20

Хотя Томаш пока не был готов себе признаться, упреки Сары его зацепили. Сразу после ее отъезда он занервничал. Чувствовал себя виноватым и одновременно боялся, что больше не увидит ее. Когда девушка пожелала ему быть счастливым, он ощутил боль. Острую боль. Как ей удалось увидеть его насквозь за такое короткое время? Его, вечно неудовлетворенного. Вечно несчастного. Он включил компьютер и попытался отвлечься: по навигатору в мобильнике узнал расстояние между домом и Рапозейрой, зашел в социальные сети, нашел отзывы о своем романе и удивился тому, что через два года после выхода книги в свет они еще есть, почитал новости…

Спустя час он наконец-то решился перечитать текст, написанный прошлой ночью. Затравку истории, декорации к ней, наброски персонажей: дом престарелых за городом, среди холмов – возможно, в Алгарве, – портреты Марисы, своей главной героини, терзаемой одиночеством, и нескольких медсестер, обеспокоенных настроением своей подопечной. Он вроде впервые влезал в шкуру восьмидесятилетней. И вообще в шкуру женщины. Томаш находил это упражнение одновременно пьянящим и опасным. Он снабдил свой текст серией вопросов, ответы на которые помогли бы ему лучше узнать ее. Заслужила ли она свою судьбу? Из-за чего дочери от нее отвернулись? Сожалеет ли она о чем-то или не способна на такие переживания? Он подумал о Саре и Веронике, вспомнил сцены, свидетелем которых был, после чего добавил слова «обида», «авторитарность», «холодность». Ему показалось важным, чтобы Мариса проявила противоположные черты характера. Жизнерадостная бабуля, вызывающая у окружающих только симпатию. И у читателя в первую очередь. Его роль как раз и сводилась к тому, чтобы по ходу развития сюжета заставить читателя усомниться в правильности своих оценок. Он снова задумался о том, что сказала Сара о финальной сцене его первого романа. Удастся ли ему вызвать сомнения и у нее? Какими глазами она будет смотреть на эту женщину? Он написал от первого лица целую страницу. Единым духом. Как если бы включил телефон и выслушал рассказ Марисы.

Назавтра он перечитал текст, и стиль показался ему свободным, совсем не похожим на его обычный, но, когда он попытался добавить несколько фраз, тут же их удалил, сочтя слишком пресными. Сколько Томаш просидел перед экраном, устремив взгляд в пустоту, в поисках нужной идеи? Почувствовав голод, он наконец-то оторвался от раздумий и отправил первую заготовку издательнице – для первого замера температуры, – после чего закрыл ноутбук.

319 километров, проинформировал его навигатор. Чтобы преодолеть их на машине, понадобится три часа четырнадцать минут. Или два дня пешком. Так много? Он соврал Саре, сказав, что после похорон ни разу не возвращался в Рапозейру. Несколько раз он ездил туда, когда писал первый роман. Некоторые сцены разворачивались в Сагреше, на фоне скал мыса Сан-Висенте, и он не мог проехать мимо деревни, стоящей по обе стороны главной дороги. Он решил тогда, что обязан остановиться на центральной площади, а заодно пройти мимо бывшего дома Эво. Обогнуть его, посмотреть на сад, пообедать в ресторане рыбой дня, купить в лавке на площади пакетик миндаля, навестить бабушкину могилу. Но единственное, чего он так и не смог сделать, – это войти в дом. В его стенах было заключено давно прошедшее время, и Томаша совсем не расстраивало, что он не может попасть внутрь. Но сегодня все по-другому. Если Сара имела право туда вернуться, то почему это должно быть запрещено ему? Не стоило ли сделать это прямо сейчас, в отсутствие Педро, не дожидаясь, пока такая возможность исчезнет? Щетка для волос оказалась отличным предлогом или, скорее, знаком судьбы. Томаш, пожалуй, был доволен устроенным сюрпризом. Еще ни разу он не получал такого удовольствия, наведя ужас на девушку!

– С ума сошел! Ну и напугал ты меня! – повторила Сара, но на этот раз с широкой улыбкой.

После этого она повела его по дому, заходя в каждую комнату, как будто он здесь впервые, и хвастаясь результатами своей генеральной уборки.

– Не хочешь взять большой мешок для мусора и выбросить весь этот хлам? – спросил он, указывая на коллекцию колокольчиков над камином.

– Нет, я не решилась.

– Не думаю, что там, где Эво сейчас, она обидится на тебя.

– Нет, конечно… а вот Педро может.

Томаш взял с дивана альбом и озабоченно заглянул в него.

– Ух ты, а я его не видел.

– Он был спрятан в глубине шкафа.

– Так ты еще и все обыскала?

– Нет, я только вытирала пыль, – обиженно запротестовала Сара.

Он подмигнул ей, поддразнивая, и начал молча перелистывать страницы, поглощенный зрелищем лиц, открывающихся перед ним. Тех, кого он знал уже взрослыми, то есть в его детском восприятии даже старыми. Он не представлял себе, что бабушка была когда-то такой изящной, отец таким пухлым младенцем, а у дедушки, которого при нем никогда не упоминали, такое знакомое лицо. Как если бы он уже когда-то его встречал. Если только он не был просто похож на него. Те же густые волосы, прямая и гордая линия бровей, слегка опущенные уголки глаз, заостренный подбородок и легкая щетина.

– Этот снимок и меня заинтриговал. – Сара села на диван рядом с ним.

Мужчина на фото стоял, прижав одну руку к бедру, а другой держа за руку сына. У обоих был одинаково серьезный вид. Может, они напряглись перед объективом, а может, тут было что-то другое.

– Диогу Да Силва, – прокомментировал Томаш. – Этот человек всегда был окутан тайной… Эво не любила говорить о нем. Маленьким я, наверное, вел себя не слишком деликатно. Постоянно терзал ее вопросами.

– Это нормально… Секреты притягивают детей. Особенно будущих писателей.

Он улыбнулся ей:

– С ума сойти, никто так и не узнал, что с ним стало после переезда во Францию. Мужчины, уехавшие вместе с ним, говорили, что при пересечении границы никого не ранили. Диогу вроде бы предпочел поехать в Бордо, а не в Париж вместе с остальными членами группы. Он решил это в последнюю минуту, и за этим явно что-то скрывалось.

– Твоя бабушка не пыталась выяснить?

– Эво не знала ни слова по-французски и… где бы она нашла деньги на билет? В то время все ее мысли вертелись вокруг того, чтобы растить сына и придумывать, что положить в кастрюлю. Все силы уходили на это.

– Могу себе представить… Ей наверняка было нелегко.

– Много лет подряд она гробила себя в поле, а потом начала шить, что было не так утомительно.

– Какая мужественная женщина!

– Я подозреваю, она всегда считала, что ее муж умер, отказываясь верить в то, что он их бросил. Эта мысль ее поддерживала.

– А вот Педро так и не смирился с неизвестностью.

Томаш с подозрением взглянул на Сару:

– Почему ты это сказала? У тебя есть другая информация?

Сара помотала головой.

– Давай, выкладывай!

– Я буду вынуждена говорить с тобой о Педро, и тебе это не понравится.

– Ничего страшного, он меня не интересует.

– Как скажешь… – Она ненадолго задумалась, напрягая память, чтобы ничего не перепутать, и заговорила: – Однажды я рассказала Педро, что мой биологический отец так и не захотел меня признать, и вот тогда он открылся. Поделился со мной секретом, о котором так и не решился рассказать матери, а потом, когда она умерла, положил вместе с ней в гроб.

Томаш тяжело вздохнул и сделал знак, чтобы она продолжала.

– Педро эмигрировал во Францию в твердой уверенности, что узнает там об отце. Он был вынужден ждать, пока получше овладеет языком, после чего приступил к поискам следов Диогу. Это произошло как раз перед тем, как он познакомился с твоей матерью. Он не знал бы, с чего начать, но его друг Антуан, юрист по образованию, помог ему составить четкий план. Первым делом они обратились в городской архив Бордо, изучили вырезки из газет того времени и очень быстро наткнулись на статью о большом торгово-сервисном центре «Рено» в Ле-Буска в окрестностях Бордо и о массовом появлении там в шестидесятые годы португальских рабочих. Педро рассказал, что они с Антуаном явились на завод, выдали себя за студентов-историков и попросили разрешения ознакомиться с полным реестром сотрудников. Это была долгая работа, но она себя оправдала. Они наткнулись на некого Диего да Силва – не Диогу, а Диего – с датой рождения, странным образом схожей с датой рождения твоего деда. Разница была всего лишь в год. Они без труда нашли его адрес в справочнике. Деревушка в нескольких километрах от Ле-Буска, посреди бордосских виноградников. Антуан, обожавший ролевые игры и накопивший в них немалый опыт, позвонил в дверь и назвался сборщиком статистики, присланным мэрией в сопровождении стажера. Это был ловкий способ получить информацию о членах семьи. Их встретила низенькая пухлая дама с пучком, которая, судя по реакции, была в восторге от их визита.

– Ты помнишь все эти подробности?

– Немножко додумываю, наверное.

– Тебе бы книги писать.

– Я продолжу?

Томаш кивнул.

– В углу гостиной сидел в кресле-качалке мужчина. Он выглядел старше женщины и потрепанным жизнью. Педро узнал его в первую же секунду, но не выдал себя. Перед ним сидел не его отец, а некий призрак. С пустым невыразительным взглядом. И с неподвижной рукой, прижатой к груди. А еще счастливый муж и отец троих детей, как он вскоре узнает. Жертва несчастного случая на стройке несколькими годами раньше.

Сара обернулась к Томашу: он не двигался и всматривался в фото. Портрет предателя. Еще одного в нашей семье, не смог запретить себе заключить Томаш.

– Догадываюсь, чем все закончилось. – Он все же решился прервать молчание. – Педро не попытался с ним заговорить. Стажер все старательно записывал, сидя в углу, после чего покинул дом, не проявив никаких эмоций.

– Ты близок к правде.

– И он никогда об этом не упоминал. Никому. Даже моей матери.

– Вплоть до разговора со мной.

Томаш помрачнел.

– Надеюсь, ты не сердишься на меня за то, что я тебе все это рассказала.

Он покачал головой:

– В этой семейке один стоит другого. Все трусы!

– Не будь так суров к Педро.

– Не вмешивайся, ладно? Не знаю, что он тебе говорил обо мне, да мне и наплевать, впрочем… Но не пытайся переписать происходившее между моим отцом и мной, тебе не удастся что-либо нафантазировать… Слишком жалкая история.

– А если твоя версия не совсем верна?

– Прекрати свои дешевые нравоучения! – крикнул он.

Сара посмотрела ему прямо в глаза. Обеспокоенная и в то же время обиженная.

– Прекращаю…

Он закрыл альбом и заговорил более спокойно:

– Пойду лягу спать… Скажи, в которой из комнат я могу устроиться.

– В той, что в глубине. В твоей.

– Ты помнишь?

– Я помню все, Томаш…

Он гадал, что она имела в виду. Что она включила в это «всё». Хорошие или плохие моменты? Сарин взгляд, устремленный на него, не принес ответа. Лишь чувство, что он в очередной раз был несправедлив.

– Спокойной ночи, Сара.

– Спокойной ночи.

Глава 21

Телефон для него был сейчас, несомненно, главным предметом. Единственной связью с людьми, с внешним миром, с ожидающей его жизнью. Педро всегда оставлял мобильный на виду, на столике напротив, чтобы с ним мог связаться любой, кто захочет. На экране, прямо над фотографией скал на мысе Сан-Висенте с бушующим внизу морем, высвечивалось время, и он удивился, увидев, что скоро четыре часа дня, а Сара до сих пор не звонила. После инсульта именно падчерица изо всех сил старалась поднять его моральный дух. Развешанные в палате снимки, принесенные ее соарендаторами гаджеты с закачанной в них большой подборкой фильмов и даже сообщения с просьбами присматривать за ним, регулярно отправляемые медицинскому персоналу, – его благодетельница не останавливалась ни перед чем. А путешествие в Португалию стало ее последней блажью! Накануне она приземлилась в Лиссабоне, и с тех пор он вместе с ней проживал ее приключение; ему нравилось бродить в воображении по городу. Сегодня он придумал для нее большую прогулку по улочкам Моурарии, Мавританского квартала, и Альфамы, с обедом на крытом рынке Да Рибейра – лучше всего заказать треску или осьминога на гриле, – потом посещение замка Святого Георгия или, почему бы нет, поездка за город, чтобы полюбоваться башней Белен и монастырем Жеронимуш. Он надеялся, что Томаш станет гидом в ее экскурсиях, но сомневался в этом, вспоминая слова Сары, сказанные накануне.

– Все в порядке, я его нашла! – победно заявила она.

– У… же?

– Для такого детектива, как я, – пара пустяков… Но, смотри-ка, ты говоришь все лучше и лучше. Браво!

Педро не понял, почему она шепчет в трубку.

– Ты… где?

– У него… Заперлась в туалете.

– По… чему?

– Чтобы он не услышал, что я тебе звоню… У него непростой характер.

– В… его… воз… рас… те?

– В этом смысле он не изменился… Но не беспокойся, я справляюсь.

– Ска… ему… я… дум… о… нем…

– Я стараюсь, Педро… Поверь мне, я стараюсь.

Он немного помолчал и ответил:

– На… сла… дись… кра… савцем… Лис… бо…

– Я еще не успела осмотреть его. Может, завтра. Я позвоню тебе, честное слово… А ты продолжай работать, у тебя такой прогресс, с ума сойти!

В дверь постучали, и Педро приготовился увидеть двух бородачей с рюкзаками, но перед ним предстал совсем другой персонаж. Более женственный, более сдержанный. И такой же смущенный, как он.

– Здравствуй, Педро, надеюсь, я тебя не побеспокоила.

Мужчина почувствовал, что краснеет, сердце забилось быстро-быстро и нахлынул поток эмоций.

– Здра… стуй A… A… де… ли, – мучительно запинаясь, выдавил он и поторопился шагнуть ей навстречу.

Женщина с седыми волосами улыбнулась ему. Это была не насмешливая ухмылка, а дружеская улыбка, которая успокоила его. Он приблизился к ней, сжал пальцы на ее запястьях, но не рискнул поцеловать. Какое-то время они с любопытством всматривались друг в друга.

– Сара предупредила меня, что тебя положили в больницу, – в конце концов нарушила молчание Аделина. – Она специально приехала ко мне на ферму, чтобы сообщить.

Глаза Педро загорелись.

– Это ты просил ее?

Он неуверенно наклонил голову.

– Сара сказала, ты надеялся, что мы тебя навестим. Я и наши сыновья. Это правда?

Щеки пациента еще больше запылали, а глаза заморгали.

– Про… шло… слиш… ком мно… го… – еле выговорил он, но от волнения не смог закончить фразу; потом представил себе ручку, постукивающую по столу, или черточки, рассекающие бумажный лист. – Про… шло… слиш… ком мно… го вре… мени, – отчеканил он под удивленным взглядом Аделины.

– Ты это понял только сейчас?

– Нет…

Он сообразил, что все еще сжимает ее руки, и с виноватым видом отступил назад.

– Признаюсь, мне трудно понять такие перемены. Твое молчание все эти годы… И вдруг неожиданное желание возобновить с нами связь. Как если бы тебе потребовалось пережить настолько драматичное испытание, чтобы проснуться.

Ее глаза сияли. Его тоже.

– Я… бо… ялс… – Он заколебался. – Бо… что… ни… когда… не… мо… гу… не… смо… ска… за… ть…

– Сказать что?

– Про… сти… те…

Аделина выгнула бровь и продолжала с немым вопросом смотреть на него. Зачем заставлять его сражаться со словами? Она догадывалась, что ответы будут слишком длинными и Педро не справится с ними, и тот был благодарен ей за понимание. Его взгляд был прикован к ее глазам, и он почувствовал, что настал момент возвращения в прошлое. Только с помощью взгляда, сделав его предельно говорящим, как он это всегда умел. До рождения Тиагу он мог с полным правом считать себя храбрым, амбициозным, лишенным сомнений в своем успехе. Даже узнав об отце, он не дрогнул. Его приводили в пример как человека, сумевшего интегрироваться в новое общество. Он в рекордно короткое время выучил французский, нашел работу, создал семью. Его называли хорошим человеком с правильными нравственными установками. Он, можно сказать, брал у жизни реванш за обиженного ребенка, каким был когда-то. Он гордился тем, как его воспринимали. Его не покидало ощущение, что он полностью контролирует свою жизнь. Что он счастлив. Прочным, незыблемым счастьем.

– У него с глазами в порядке? – спросил он жену, когда родился их второй сын.

– Почему ты спрашиваешь? Смотри, какой хорошенький.

– Да… конечно.

Но это было сильнее его. Беспокойство проникло в его душу, и он не мог его скрыть. А когда он взял сына на руки, тревога только усилилась.

– Посмотри, он какой-то вялый… Он здоров? Может, вызвать врача?

– Да прекрати ты! Он отлично себя чувствует!

С этого и начались ссоры. Еще до того, как они покинули роддом. Для Педро все развивалось слишком быстро: сообщение о синдроме Дауна у Тиагу, визиты к врачам – педиатрам, офтальмологам, кардиологам, кинезитерапевтам. Аделина храбро все принимала и удваивала нежность к новорожденному, тогда как Педро терялся и не знал, что думать. Боялся, что не сумеет любить его так, как она? Страшился, что придется рассказать о болезни сына друзьям? Не знал, сможет ли выдержать чужие любопытные взгляды? Стерпеть жалость окружающих? Кто в этом виноват? Должен ли он подать в суд на гинеколога за то, что тот заранее не распознал патологию? Все путалось у него в голове. Завязывалось в узел страха и печали, а Аделина злилась на его реакцию. Как ей удавалось оставаться несгибаемой? Так легко ко всему относиться? Педро не понял, зачем она связалась с ассоциацией семей, растящих таких же детей. Ему, наоборот, хотелось двигаться в противоположном направлении – спрятаться от всего мира. Что он, кстати, и сделал, с головой уйдя в работу. Момент был подходящим: он только что открыл собственную фирму и должен был завоевывать репутацию у клиентов. В один из дней он был так занят на более сложной, чем предполагалось, стройке, что забыл о запланированном приеме у педиатра. Причем не какого попало! Врач должен был подвести итоги первого года жизни Тиагу, и присутствие обоих родителей было желательным. Невнимательность Педро стала последней каплей, переполнившей чашу. В тот же вечер Аделина сорвалась:

– Теперь моя очередь подвести итог последнему году, прожитому с тобой, – крикнула она, вытаскивая его вещи из ящиков. – И мне на ум приходит одно – ты безнадежен.

– Что ты делаешь?

– Ты разве не видишь?

– Перестань, – умолял он, собирая с полу свою одежду.

– Я ненавижу тебя, ты не представляешь себе, как я тебя ненавижу!

– Успокойся!

– Нет, Педро, на этот раз я не успокоюсь… Это было бы слишком просто. Всякий раз, когда я в тебе нуждалась, ты блистал своим отсутствием… На самом деле ты нас не любишь, я это только сейчас поняла. На самом деле ты любишь только себя, Педро. Себя и свою фирмочку… Себя и свою жалкую репутацию… Так что уходи! Без тебя мы будем гораздо счастливее.

– Аделина…

– У тебя сутки, чтобы собрать вещи и покинуть дом!

Он тогда так и не закончил обращенную к ней фразу. И, вспоминая об этом, понимал, что это одно из его главных сожалений.

Аделина прищурилась, показывая, что собирается уйти, и Педро спросил себя, не читает ли она его как открытую книгу. Ему было что сказать. О боли, разделяющей людей. О словах, которые не удается произнести. О неловкой любви.

– Если тебе что-то надо, предупреди. Пока Сары нет, я могу, если надо, постирать твои вещи.

Педро растерялся от ее доброжелательности. Он чувствовал, что не заслуживает этого.

– Спа… ибо… что… при… шла… Спа… ибо.

– Я скоро опять приду.

– Пож… лус… та.

– Возможно, с Тиагу, – добавила она, следя за его реакцией.

Он улыбнулся и взял ее за руку:

– При… води… его.

– Он немного пугается больниц, но я попробую… А Томаша, напротив, уговорить будет труднее.

Педро выглядел огорченным.

– Са… ра.

– Да, она сейчас в Лиссабоне, я знаю, поехала, чтобы вправить ему мозги.

– Это… безу… мие.

– Не сомневаюсь в ее умении убеждать… Вот тебе доказательство: я здесь, стою перед тобой… Но что до Томаша, он очень зол. Он вырос с этой злостью, и она до некоторой степени закалила его.

Педро опустил голову:

– Я… знаю…

Как было не подумать о собственных горьких чувствах к своему отцу? Той обиде, которая сделала его более уязвимым, а позднее, возможно, и более напористым. О чувстве горечи, которого он хотел бы никогда не вызывать у своих детей. Он, конечно же, понимал Томаша. Даже считал, что тот прав. И, как только Аделина закрыла за собой дверь, телефон зазвонил. Наконец-то.

Глава 22

Сару разбудило стрекотание газонокосилки. Звук, который точно давно здесь не раздавался. Она заглянула в гостиную и удивилась распахнутым настежь дверям дома. Занавески плясали по обе стороны больших стеклянных створок, а сухие листья летели в комнату вместе с восхитительным запахом скошенной травы. Девушку ждал приятный сюрприз: на кухонном столе стоял дымящийся кофейник. Она налила себе большую чашку кофе и вышла с ней во двор. Соломенная шляпа. Белая майка. Выцветшие джинсы. Резиновые сапоги. Томаш толкал грохочущую машину и казался погруженным в свои мысли. Писателям такое свойственно, подумала Сара, наблюдая за ним с веранды и безуспешно пытаясь поймать его взгляд. Она терпеливо дождалась, пока квадрат газона не обретет свою изначальную свежесть, после чего приблизилась к садовнику.

– Ты ранняя пташка.

– Хочу уточнить, что церковный колокол призывал меня к порядку каждый час.

– Об этой подробности я забыла.

– Полное безумие! Почему за все время никому не пришло в голову выключать его на ночь?

Ворчливое настроение Томаша позабавило ее, и она последовала за ним в огород на операцию по расчистке.

– Я рада, что ты взял все на себя, меня привели в отчаяние запущенные грядки.

Он протянул ей пару перчаток и принялся срезать секатором колючие сорняки.

– И если бы дело было только в саде! Весь дом требует обновления. Сегодня утром я обсуждал это с соседом, он сказал, что надо срочно чинить крышу.

– Карлуш?

– Ты его знаешь?

– Думаю, он принял меня за туристку, – скорчила гримаску Сара.

– До некоторой степени так оно и есть, разве нет?

Сара начала привыкать к его постоянным уколам и провокациям. С другой стороны, она тоже не слишком его щадила. Но с того момента, как они начали помогать друг другу, приводя в порядок дом и сад, их отношения упростились. Каждый выбирал себе работу исходя из своего настроения и физической формы на данный момент. Время от времени они даже занимались чем-то вместе. Нужно было столько всего сделать! Выполоть сорняки, вспахать землю, подстричь кусты и деревья, подмести, убрать мусор, поднять часть мебели на чердак, сложить сокровища Эво в коробки, обсудить, что можно выбросить, отнести ненужное на площадку для сбора мусора. Вначале Сара не понимала, почему Томаш с таким энтузиазмом занимается домом Педро. Но очень скоро сообразила, что в его восприятии это по-прежнему жилище Эво. Он часто возвращался мыслями к моментам, проведенным здесь с бабушкой, когда он был ребенком и особенно в школьные годы, когда он уехал из Бретани и записался во французский лицей в Лиссабоне. Это последовало за их последним совместно проведенным летом, тем самым, когда случился скандал. И Саре было любопытно узнать, как он, подросток, справился с испытанием.

– Я обожал приезжать сюда на выходные, – поделился он, разбирая вместе с ней вещи в спальне Эво, где теперь спала Сара. – Конечно, друзьям я говорил нечто прямо противоположное. Кто бы в таком возрасте надумал хвалиться тем, что предпочитает деревню большому городу? Я в те времена был довольно вредным и не очень покладистым, но, когда приезжал в Алгарве, становился образцовым внуком, который по утрам собирает в курятнике яйца. А также чинит все что надо, рубит дрова и вообще всячески помогает бабушке.

– Забавно… потому что сегодня у меня сложилось такое же впечатление. Стоило тебе сюда приехать, и ты стал самим собой.

– С чего ты взяла?

– Не знаю… По-моему, ты сделался менее напряженным. Более искренним.

– Искренним? Я всегда таким был… Это ты теперь меньше занудствуешь. Хотя бы перестала доставать меня с отцом.

Сара пожала плечами и протянула ему на ладони фарфорового ангелочка.

– Куда его?

Томаш помрачнел.

– Эво его подарили по случаю рождения Педро, так что сама угадай, что я тебе отвечу. – Он ткнул пальцем в сторону мусорного бака.

Сара сжала пальцы, пряча безделушку, и пристально посмотрела на него.

– Ладно, оставлю себе… Для личной коллекции.

Томаш отвернулся от нее и заявил, что на сегодня они сделали достаточно. Его неожиданная холодность удивила Сару, и она напомнила себе, что не надо было так спешить. Может, в действительности он не так уж и расслабился.

Карлуш с друзьями ждали его в соседнем бистро на игру в карты, и это годилось в качестве предлога, чтобы бросить ее и, выходя, хлопнуть дверью. Она внимательно посмотрела на ангелочка, похвалила его за то, что он так вовремя появился, а потом тоже вышла из дома, собираясь присоединиться к ворчуну.

Четверо мужчин сидели на террасе за одним из столов, покрытых скатертью в красно-белую клетку. Три мятые кепки, три морщинистых лица с сигаретой в зубах… и Томаш. Он сосредоточился на своем веере карт и не заметил, как она подошла.

– Можно я тоже поиграю?

– Нет, извини, суэка – чисто мужская игра…

– Придумай предлог получше!

Ее реплика позабавила его.

– Мне очень жаль, но такова традиция, – ответил он, бросив на нее насмешливый взгляд. – К тому же ты не знаешь правил.

Карлуш пододвинул ей стул, чтобы она могла наблюдать за игрой, и Сара поблагодарила его по-португальски, стараясь сгладить неловкость от их разговора в первый день.

– Venha para perto de mim[7]. – Томаш произнес это с акцентом, которого она никогда у него не слышала, и знаком показал, чтобы она села возле него.

– Obligado!

– Obrigado[8], – широко улыбнувшись, поправил он ее.

Больше всего ее интересовало не происходящее на столе, а интонации игроков, в которые она вслушивалась, звучание языка, взрывы смеха, сопровождавшие каждый ход, эмоции, которые она считала универсальными: разочарование, жульничество, победа, удивление. По ходу партии Томаш попытался объяснить ей правила.

– В суэку всегда играют вчетвером. Два на два… Цель – взять взятку. Видишь карту, которую только что перевернул Карлуш?

Сара покивала.

– Это козырь. Карта показывает масть. Вот, смотри, я кладу карту красной масти.

– А если у тебя ее нет?

– Приходится выкладывать другую… Взятку забирает тот, кто выложил самую сильную карту. Порядок по старшинству: туз, семерка, король, валет, дама, шесть, пять, четыре, три, два.

– Разве это привычный порядок?

– Нет, так было бы слишком просто! А еще есть иерархия мастей: старшая – масть козыря, за ней следует масть первого хода…

– Все, больше я не понимаю.

– Нормально, это же мужская игра.

Сара закатила глаза:

– Не пытайся строить из себя мачо, тебе это совсем не идет.

– Думаю, я правильно выбрал себе партнера. – Он подмигнул Карлушу, сидящему напротив. – Мы только что забрали две первые взятки.

– Похоже, ты его знаешь как себя самого.

– Он один из самых старых друзей семьи… Тебе известно, что в школе он учился в одном классе с моим отцом?

– Ты сказал ему об инсульте?

– Да, он волновался, что нет новостей…

Сара подождала, пока закончится следующая раздача, а потом задала последний вопрос:

– Карлуш знает, что ты с ним не разговариваешь?

– Нет, зачем ему это знать? – вздохнул Томаш. – На похоронах Эво он наверняка заметил, что между нами не все ладно, но никогда об этом не упоминал.

Сара не любила недомолвки – источник многочисленных конфликтов. А Томаш явно к ним привык, как и Педро. В последние дни она не уставала поражаться тому, как много между ними общего. Оба гордые, стыдливые, ранимые, с похожими манерами. Одинаковый смех, непроницаемый взгляд, наблюдательность. И общее умение скрывать чувства и предпочитать молчание правде, которая могла бы причинить неудобство. Она никогда не решится сказать ему об этом, но Томаш – вылитый Педро.

Прозвонил церковный колокол. Она насчитала девятнадцать ударов, которые показались ей нескончаемыми.

– Ó sino da minha aldeia, dolente na tarde calma, cada tua badalada soa dentro da minha alma, – проговорил Томаш, как если бы обращался к себе самому.

Остальные как будто оценили.

– Переведешь? – попросила Сара.

– «Мой колокол деревенский, с душою наедине отплачется звон вечерний и долго звучит во мне».[9]

– Как красиво… Это ты написал?

– Увы, я не обладаю талантом Фернандо Пессоа… «И с каждым твоим ударом, дошедшим издалека, все дальше мое былое, все ближе моя тоска».[10]

Томаш мог читать эти стихи, не прерывая игру, и это удивило всех. Сара тоже ощущала тоску. Жалоба, удары, отдающиеся в душе. В этот момент она все же поняла, что между Педро и Томашем существует большая разница. Последний владел словами. Теми, что ранят, лечат и спасают. Их музыкой, способной растрогать до глубины души. В отличие от отца, в его власти было добиться прощения. Жаль, что не наоборот.

Глава 23

Интересно, что его разбудило: крик петуха или семь ударов колокола? Томаш открыл глаза с ощущением, что надо спешить. Он сообразил, что сегодня его последний день в Рапозейре. Завтра Сара улетит во Францию, и он, возможно, больше никогда ее не увидит. Как оценить его неожиданное решение выбраться за пределы накатанной колеи? Как возвращение к истокам? Если отложить в сторону гордость, надо признать, что поездка благотворно подействовала на него, оказалась даже критически необходимой. Теперь он был уверен, что прежней короткой остановки в деревушке было недостаточно. Чтобы освежить память об Эво, оживить ее душу, нужно было вернуться в дом, переночевать в нем, стерпеть громкий звон колокола, в поте лица потрудиться на приусадебном участке, разобрать бабушкины безделушки… В семейном жилище с множеством закоулков и следов прошлого скрывалось столько секретов и событий, счастливых и грустных одновременно, что было трудно, почти невозможно расстаться с ним. Когда он приводил в порядок дом, у него появилось ощущение, будто он перевязывает старую рану, на которую долго не обращал внимания, а она оказалась глубже, чем он думал.

И Сара, по причине, которой он не мог найти объяснения, судя по всему, воспринимала все так же. Может, особые отношения с Педро делали это место таким дорогим для нее? Или нескольких проведенных здесь летних каникул хватило, чтобы оно стало для нее родным? Он опасался задавать ей эти вопросы.

Восемь ударов колокола. Клаксон продавца рыбы, въехавшего на своем грузовичке на центральную площадь. Пора выбираться из постели, если я хочу провести день с пользой, подумал Томаш. Он пошел за хлебом и решил по дороге сделать крюк и зайти на церковное кладбище. Разве не с этого он должен был начать, приехав сюда? Он несколько раз прошел туда и обратно по кладбищенским дорожкам в поисках могилы Эво. Простая белая плита, засыпанная опавшими листьями и запорошенная пылью, словно провалилась в землю. Томаш отлучился в дом и поспешил вернуться, прихватив тряпку, метлу, а также несколько предметов, которые он собирался отправить на чердак. Вазу с матерчатыми цветами, вязанную крючком салфетку и фарфоровые фигурки, найденные рядом с ангелочком. Эти маленькие кусочки жизни Эво он тщательно разложил под крестом, чтобы бабушка, где бы она ни была, не чувствовала себя обделенной по сравнению со своими соседями.

– Вставай, соня!

Колокол прозвонил уже девять часов, когда Томаш постучал в дверь Сариной спальни. Как ей удавалось спать с распахнутыми ставнями? Из-под простыни донесся стон. Неудивительно, что при таком ярком освещении она натянула на голову простыню.

– Который час?

– Ты не слышала звон?

– Нет.

– Счастливая! – воскликнул он, ставя на постель поднос с завтраком.

Улыбающаяся Сара села.

– Ммм… Кофе американо, тосты с джемом, жареный миндаль – все, что я люблю.

– Я знаю.

Вид едва проснувшейся Сары позабавил его. Помятое лицо, непокорная золотая шевелюра, занимающая всю подушку. И где она откопала эту ночную рубашку из белого хлопка? Наверняка в шкафу его бабушки. Его взгляд скользнул к обшитому кружевом декольте, и Сара резким движением натянула простыню.

– Я заслужила такой милый знак внимания, потому что завтра улетаю?

– Да… Я подумал, что ты не воспользовалась отпуском.

– В моем понимании, это был не то чтобы отпуск, – ответила она с разочарованной гримасой. – Вот только если бы…

Если бы он захотел ее выслушать. Если бы задумался, не полететь ли вместе с ней. Если бы она не потеряла зря время. За этой неоконченной фразой Томаш угадал все ее претензии.

– Я тут подумал: мы могли бы взять велосипеды и устроить пикник на пляже, – предложил он, стремясь сменить тему.

Она с аппетитным хрустом откусила кусок тоста и с полным ртом произнесла:

– У нас осталась нерешенной проблема крыши.

– Карлуш дал мне координаты кровельщика… Впрочем, сейчас он уже должен быть наверху и менять разбитую черепицу.

Она вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Значит, задача решена!

Они были уверены: оба велосипеда, найденных в гараже под брезентом, были теми самыми, на которых двадцать лет назад они ездили на пляж Амаду. С тех пор ими наверняка никто не пользовался. Они подкачали шины, отрегулировали тормоза, смазали маслом цепи. Теперь можно отправляться к западному побережью. Они ловко лавировали посреди песчаной пустоши природного парка на юго-западе Алентежу и по берегу Сан-Висенте, потом перед городком Каррапатейра, вскарабкавшимся на холм, свернули влево. Дорога шла вниз, что Томашу всегда нравилось. Вокруг расстилался продуваемый ветром скалистый пейзаж; в воздухе пахло водяной пылью. За красноватыми крутыми утесами открывался широкий, засыпанный белым песком пляж, на который обрушивались волны. Мощные и ритмичные. Они оставили велосипеды наверху деревянной лестницы и, возбужденные, как дети, помчались к дюнам. Сколько раз они в прошлом спускались по этому склону, падая, скатываясь вниз, поднимаясь и продолжая двигаться вперед, увязая в песке? Запыхавшись, Томаш сдался первым и знаком пригласил Сару сесть рядом на вершине дюны.

– Помнишь тот вечер, когда мы с тобой вдвоем пришли точно на это место?

– Как я могла его забыть?

Томаш ненадолго задумался. В его памяти эта дюна навсегда осталась связана с тем днем. Он не мог отпустить Сару, не разделив с ней в последний раз ту же ностальгию.

– Ты тогда сказала, что этот пейзаж напоминает тебе Бретань.

– Так и есть… Можно подумать, что находишься в Финистере. Бухта Усопших, со скалами мыса Ра слева. Серферы, их минивэны на парковке, раскиданные по пляжу стоянки…

– Я пытаюсь вспомнить, что еще ты мне рассказывала, – продолжал Томаш.

– Наверное, это было не очень интересно, – засмеялась она. – Вряд ли писателю удалось бы отыскать в моих словах свежую идею для книги.

– Что ты, ты ошибаешься… В тот день ты очень злилась на мать. Ненавидела ее… Стыдилась.

– Я была неправа?

Томаш скривился:

– Ты говорила, что из-за нее мы никогда больше не увидимся.

– Я была не так уж далека от истины. Нам понадобилось двадцать лет, чтобы снова встретиться… Но, должна уточнить, я ее не ненавидела. Наши отношения всегда были гораздо более сложными.

Наверняка более сложными, чем мои с отцом, подумал Томаш. Потому что он, со своей стороны, навсегда отнес папашу к категории «старый козел». Видимо, отношения между дочерью и матерью не были такими уж черно-белыми? Он обратился мыслями к сюжету новой книги. О Марисе и ее дочерях. Между ними должно было быть что-то помимо ненависти в чистом виде: чувство вины, жалость, равнодушие, самозащита. Сара была права. Сама того не подозревая, она только что подсказала ему, в каком направлении должна развиваться интрига будущего романа.

– Я сказала что-то не то? – забеспокоилась Сара, заметив, что он долго вглядывается в нее.

– Нет, все в порядке, уверяю тебя.

То же впечатление создалось у Томаша, когда он увидел ее под окнами своей квартиры. Если забыть о ее любви читать нотации, чего раньше за ней не водилось, и более пышной груди, то за вычетом нескольких прыщиков и брекета Сара Виаль за двадцать лет ничуть не изменилась. Ему стало интересно, есть ли у нее кто-то. А может, и не один. Никто из них эту тему не затрагивал.

– Расскажи о себе… О том, кем ты стала.

– Это невозможно. Я буду вынуждена упоминать Педро.

– Он занимает такое большое место в твоей жизни?

– Да, – ответила она не задумываясь.

– Ничего страшного. Он меня не интересует.

– Ты сказал то же самое, слово в слово, в тот раз, когда разозлился.

– Я помню… но я делаю успехи.

Сара улыбнулась ему и немного подождала, устремив взгляд на синий простор океана, после чего произнесла странную фразу:

– У меня есть подозрение, что мы с тобой передали друг другу эстафету… Тебя Педро растил до десяти лет, а меня, начиная с этого возраста.

– Не знаю, кто из нас оказался в выигрыше, – натянуто засмеялся он.

– Этот человек спас мое детство.

– И угробил мое.

– Я понимаю, что для меня он сыграл роль отца, которая предназначалась вам, Тиагу и тебе. Мне становится не по себе, когда я об этом думаю.

Томаш пожал плечами:

– Твоей вины тут нет. Дети просто принимают расставание взрослых, как и их новые отношения.

– И все же в тот день ты смог сказать «нет».

– Это насчет того, чтобы принять твою мать в качестве моей мачехи? Извини, конечно, но это было невозможно! К тому же я был не один, со мной был Тиагу. Я не мог не думать о нем.

Сара посерьезнела. Ветер разметал ее волосы в разные стороны.

– Сколько же я натерпелась от матери, знал бы ты…

– Могу себе представить… Иногда я об этом задумывался.

– Правда?

– Я спрашивал себя, как тебе живется с такой типичной злой мачехой.

– Насилие с ее стороны проявлялось гораздо более коварно. Вероника никогда не поднимала на меня руку… Она наносила удары своими репликами, взглядами, отсутствием внимания. Своей снисходительностью. Я росла, считая себя самой уродливой и жалкой девочкой на свете. Это, знаешь ли, накладывает свой отпечаток…

Вот почему эта девушка казалась ему такой необычной. Отсутствие уверенности в себе контрастировало с ее грубой, диковатой красотой. Как будто прячущейся. Она носила одежду слишком большого размера, слишком просторную и неспособную подчеркнуть женскую красоту. Но с ней это не срабатывало. Томаш потянулся к ее ладони и накрыл ее. От контакта по всему его телу словно пробежала электрическая искра.

– Педро забирал меня с занятий в кружках, – продолжала она. – Он водил меня в кино, проверял у меня уроки. Играл со мной в суэку…

Томаш удивился.

– Ну ты даешь! Значит, ты знаешь правила? Зачем же ты уверяла меня в обратном?

– Ради удовольствия послушать твои объяснения… И потом, мы играли один на один, так что это было не совсем то. Педро научил меня куче вещей: играть в теннис, стоять на доске для серфинга, болеть за футбольную команду… Да, действительно, он говорил мало, но я ни разу не слышала, чтобы он о ком-то говорил плохо. У него всегда было ровное настроение. Он обладал чем-то вроде спокойной силы, которая поддерживала у меня желание возвращаться вечером домой. В отличие от моей матери…

В эту минуту Томаш осознал, что позволил ей говорить о Педро и при этом не злится. Слушал ее рассказ о каком-то другом человеке, которого он не знал. Она, конечно, рисовала идеализированный портрет, чтобы он почувствовал себя виноватым. Чтобы убедить его простить отца. Но с ним этот номер не пройдет. Он уже собрался ответить ей, но спохватился. Сара казалась такой искренней, так верила в свою картинку идеального отчима, что он не рискнул ее прервать.

– Вероника по природе не злая, – добавила Сара. – Мне понадобились годы, чтобы это понять. Ей просто нечего предложить другим. Ни как матери, ни как спутнице жизни, ни как подруге… Для этого она слишком требовательна. И по отношению к самой себе тоже.

Томаш старался запомнить ее формулировки. Они были такими точными.

– Я пытаюсь понять, что Педро в ней нашел.

– Много времени спустя он мне признался… Он оставался с ней столько лет только ради меня.

– Ради тебя?

– Чтобы меня защитить.

Их окутала тишина. Нет, не тишина. Шорох волн. И шум ветра, бьющего по лицу.

Глава 24

После инсульта у Педро изменился характер. Он стал острее реагировать на все происходящее, терзаться по разным поводам и подолгу размышлять о своих ошибках. Возможно, его чрезмерная эмоциональность объяснялась тем, что он слишком долго оставался взаперти? Или изменения были связаны с нарушениями в мозге? Однако у этой новой повышенной чувствительности имелись не только отрицательные последствия; он заметил, что она способствует большей тонкости восприятия. Всматриваясь в окружающих, он, например, научился расшифровывать их настроение и характеры. Профессиональный энтузиазм Элизы, раздражение Вероники, спокойная сила Клементины, безмятежность Аделины. Их выражение лица и мимика говорили сами за себя. А еще интонации – теперь они давали ему дополнительную информацию. Ровные, сочувственные, враждебные. Или разочарованные, как у Сары во время ее последнего звонка. Почему она так поспешно покинула Лиссабон? Поссорилась с Томашем? Или скрывает от него нечто более серьезное? Беспокойство грызло Педро, и он безостановочно думал о Саре.

Она действительно старалась щадить его, говорила обтекаемо, уклоняясь от ответов на вопросы, хвалила за успехи, но он отказывался обманываться. Девушка, судя по всему, была огорчена и недовольна. Рассказывая о приезде в Рапозейру, она шутливо отругала Педро из-за катастрофического состояния дома. За фальшью веселого голоса он уловил упрек и потому не сказал ей о том, что крыша требует починки. Рано или поздно она сама это заметит. Какая глупость – дать ей ключи! Что за отравленный подарок! Дом рассыпается, и, зная Сару, он не сомневался, что она сочтет себя обязанной привести его в порядок. Эти ремонтные работы рискуют испортить ей отпуск.

– Какая-то проблема, месье Да Силва? – забеспокоилась доктор Алесси, заглянув днем к нему в палату.

Неужели она тоже умеет считывать на лицах перемены настроения? Или обратила внимание на то, что его восстановление затормозилось, если не откатилось назад, после того как его одолели тревоги? Рваная речь, трудности с началом фраз. Усталость и нетерпение на занятиях с логопедом. Невролог, как обычно, остановилась перед развешанными фотографиями и, рассматривая каждую, продолжала говорить:

– Знаете, временами действительно бывают моменты сомнений, и это нормально. Я часто повторяю, что мы не роботы… В какие-то дни мы чувствуем себя более уставшими, более деморализованными, но это не мешает нам на следующий день вернуться в форму. Почему вы никогда не выходите из палаты? – неожиданно спросила она, повернувшись к нему и уперев руки в бока.

Педро пожал плечами.

– Пойдемте со мной в коридор, просто чтобы размять ноги.

Он улыбнулся этой солнечной маленькой женщине и, не в состоянии сопротивляться, двинулся за ней. Что отражало ее лицо? Ум, это точно. Искрометность, эмпатию и поразительную цепкость. Ничего удивительного в том, что она дружит с Сарой.

– Между прочим, что нового слышно от вашей падчерицы?

Мужчина раздосадованно опустил голову.

– Знаете, Сара – девушка расторопная, – сочла себя обязанной уточнить Мари-Лу. – С тех пор как она купила минивэн, ее прозвали путешественницей! Она постоянно куда-то ездит… Так что Португалия вряд ли ее напугает! Она поехала искать вашего сына, да?

Он резко остановился, смущенный тем, что невролог в курсе.

– Нет… то… есть… да… час… тич… но.

– Вы имеет полное право сказать, что меня это не касается! – с виноватой улыбкой извинилась она. – Любопытство – ужасный недостаток врачей. Мы привыкли, хоть и зря, иметь доступ к личной жизни пациентов. Я понимаю, что это может смущать… Вы должны знать, что я здесь не для того, чтобы вас судить, а чтобы вас лечить, оставаясь целиком и полностью беспристрастной. Однажды мне пришлось работать с заключенным. Его доставили сюда в наручниках и в сопровождении четырех полицейских. Вначале меня это напугало, но не помешало мне заниматься им точно так же, как остальными пациентами. В больнице все – хоть убийца-рецидивист, хоть министр или даже кинозвезда – в одинаковом положении. Все уязвимы перед лицом болезни.

Педро задумался, зачем доктор Алесси сообщает ему все это. Что такого рассказала ей Сара, чтобы она сравнивала его с серийным убийцей? Его позабавили ее неловкие объяснения, как и ее искренность, и он почувствовал, что она все больше ему нравится, как и вся бригада медиков. Как он сможет их забыть после всего, что пережил вместе с ними? Все напряжение, весь эмоциональный накал этих дней? Педро уже готов был попрощаться с ней и вернуться в палату, потому что ему не слишком хотелось ходить взад-вперед по коридору, но тут его внимание привлекли две фигуры у входа в отделение. Они шли, держась за руки, словно ученики на школьном дворе. Одна шагала решительно, другая не так уверенно, опустив подбородок на грудь. Она была меньше ростом и более коренастая. И именно на нее пристально смотрел Педро – с нежностью и благодарностью одновременно. Прекрасно понимая, каких усилий ей стоит каждый шаг.

– Вот… и… они, – торжественно объявил он неврологу, давая понять, что он всегда ждал их.

Она вопросительно глянула на него, заинтригованная эмоциями, проступившими на его лице. А у него вдруг подогнулись ноги, как будто им стало трудно нести его.

– Кажется, я узнаю их… Черно-белый снимок вверху справа.

Он кивнул.

– Вот видите? Вы правильно сделали, что выбрались из своей норы, – добавила она и быстро отошла от него; полы ее белого халата развевались, словно пелерина.

Когда невролог приблизилась к посетителям, ее ждал сюрприз: один из двоих неожиданно оживился и обнял ее, словно самого родного человека. Педро не сдержал улыбки. От него не укрылось и смущение Аделины, пытавшейся сдержать сына и помешать поступить так же с каждой представительницей здешнего персонала. Тем более что сегодня днем вся бригада была исключительно женской.

– Здравствуй, Педро, – с облегчением выдохнула его бывшая жена, довольная, что они наконец-то достигли цели. – Что за идея – лежать в палате, расположенной в конце коридора!

– Я… не… вы… би… рал.

Сын, подойдя к нему, закрылся, словно устрица. Испугался? Забеспокоился? Педро смотрел, как он медленно раскачивается из стороны в сторону, словно стрелка метронома, с приклеенными к полу ступнями. Узнал ли его сын? Или он так же ведет себя с каждым незнакомым мужчиной? Аделина принялась гладить сына по голове, успокаивая, и сделала знак Педро начинать разговор. Что было для него испытанием.

– Здра… стуй, – выдавил Педро с перехваченным горлом. – Здра… стуй… Тиа… Тиагу… Рад… тебя… ви… деть.

Парень поднял взгляд – только глаза, подбородок был по-прежнему прижат к груди – и боязливо рассматривал отца. Педро захотелось крепко обнять его, как Тиагу только что обнял невролога. Но он чувствовал, что лучше позволить сыну самому подойти к нему. Педро повернулся к Аделине, надеясь, что она за него вступится, но та дала понять, что ей ни к чему вмешиваться, и скромно отошла, прошептав на ухо сыну несколько слов, что-то типа «все будет хорошо».

Последовало молчание. Нужное всем.

– Это… моя… палат, – в конце концов произнес Педро, показывая на дверь с номером один.

Для ответа Тиагу понадобилось несколько секунд. Он сощурился, потом расцвел, и на лице появилась широчайшая улыбка.

– У тебя есть телек?

– Да.

Педро признал, что такая зацепка не хуже других. Может, не самая лучшая, чтобы установить контакт, но придется довольствоваться тем, что есть. Взяв в руки пульт, Тиагу остановился как можно ближе к экрану и принялся на бешеной скорости переключать все двадцать семь каналов, после чего вернулся к пятому. Глядя на его сосредоточенное лицо, можно было подумать, что он не просто зритель, а неотъемлемая часть происходящего на экране и прямо сейчас участвует в передаче об огородничестве. В ней показывали, как выращивают томаты. Ведущий объяснял, как удалять жировые побеги, и Тиагу изображал двумя пальцами движение ножниц.

– Тиагу умеет обрезать… А ты умеешь?

– Не… очень… Но… малень… ким… помню… умел.

У Педро сохранилось не много воспоминаний о Тиагу. Первый год жизни сына прошел мимо него. Он был поглощен семейными проблемами и сопровождающими их переживаниями. Единственные оставшиеся у него в памяти картинки детства Тиагу относились к лету, проведенному в Рапозейре. Сыну было тогда шесть лет, до того он никогда не оставлял мать и никогда никуда не ездил. А старший брат, его главная опора, считал отца заклятым врагом. Не самые лучшие условия для налаживания контактов, тем более что на помощь Вероники рассчитывать не приходилось. С другой стороны, он не забыл, что главную роль тогда сыграла Эво. Она впервые встретилась с внуком и сразу сумела его приручить. Их сблизила общая любовь к природе, и мальчик предпочитал спокойствие сада оживлению на пляже. Языковой барьер не мешал им, они нашли собственный язык. Действия, которые Тиагу с удовольствием повторял, напоминали ему о ферме в Бретани. Универсальные и придающие уверенности действия: собрать яйца, клубнику, перцы, томаты, баклажаны. Накормить собаку и кур. Педро нравилось наблюдать за ним с веранды; его трогала эта связь поколений, как и вид ребенка, полного радости жизни. Он не представлял его себе таким резвым и активным, все время поющим, разговаривающим с растениями, катающимся по траве. А каким он его себе представлял? Педро не смог бы ответить. Из этого периода ему запомнилась только собственная безоговорочная любовь к сыну, которую он тогда ощутил. Тем более мощная, что все эти годы он не обращал на него внимания. До чего же обидно, подумал он. Если бы он с самого начала признал его отличие, преодолел свои страхи – его отставания в развитии, сплетен окружающих, – избавился от злости и боли, он мог бы быть счастливым.

– Они красивые, эти помидоры… очень красные… как дома, – хихикнул Тиагу, прикрывая рот пухлой рукой.

Сын как будто забыл о его присутствии, перенесся на огородные грядки, заранее облизываясь при мыслях о будущем урожае. Что ж, забыл и забыл, в любом случае Педро слишком долго с ним не разговаривал. Он почувствовал, что должен сделать это сейчас. Или уже никогда.

– Знаешь… я горж… горжусь… то… бой, – произнес он ему в спину, стараясь говорить достаточно громко, чтобы перекрыть голос телеведущего.

И Тиагу, как ни в чем не бывало, ответил:

– Томаш вернется с первыми томатами.

– Горжусь… муж… чиной… которым… – он сделал паузу, справляясь со стянувшим горло узлом. – Муж… чиной… которым… ты… стал.

Тиагу наконец-то повернулся к нему и поднял на него взгляд, полный радости и возбуждения.

– Первые томаты появляются в июне. Вот когда они появляются!

Педро улыбнулся ему:

– Помни… я… тебя… всег… да… любил.

Глава 25

Настал день отъезда. Сара не пустила Томаша за руль. Он как будто удивился и даже выразил недовольство. Сару позабавило его раздражение. Оказывается, в нем скрыт мачо, чего она раньше не замечала. Выслушав ее совет возвращаться автостопом, спорщик забросил свою сумку на заднее сиденье и устроился на переднем пассажирском, упираясь коленями в приборную панель, а головой в крышу – такие габариты были у арендованной машины. Чтобы подсластить ему пилюлю, Сара пыталась оправдаться своей горячей любовью к вождению. К чувству независимости и бесконечной свободы, которое она испытывает за рулем. Перед ней как будто открывался безграничный мир, лишенный барьеров. И она мгновенно погружалась в мечту. Почти как под гипнозом, – ее уносило вдаль, пейзаж стирался, расстояния исчезали. А заодно растворялись все заботы. Она рассказала ему о своем последнем увлечении – собственном модернизированном минивэне, вроде тех, что они видели у серферов здесь, в Алгарве. О поездках на выходные в разные уголки Бретани, о ночах в машине под небом, усыпанным звездами, о пробуждениях у моря. О своем плане однажды объехать всю Европу, обязательно побывав в Португалии.

Томаш слушал, никак не реагируя, но без прежнего недовольства. Равнодушно? Со скукой? Через какое-то время она замолчала. После того как Томаш запер дом, он оставался непривычно молчаливым. В машине повернулся к окну, блуждая взглядом в пространстве. Телефон вибрировал, засыпая хозяина эсэмэсками, звонками, голосовыми сообщениями, но он не реагировал. Сара не могла понять, что погрузило его в такую глубокую задумчивость. Жалел ли он, что закончились дни, проведенные в деревне, скучал ли по ударам колокола, как в стихах Фернандо Пессоа? Может, грустил, покидая эти места? Или из-за расставания с ней, Сарой? Или же это обычное поведение писателя? Дать волю воображению, примерно как она это делает за рулем, и унестись мыслями в новую историю. Если бы только он мог поделиться с ней тем, что у него на сердце. Со вчерашнего дня Сара мечтала только об этом.

Начиная с идиллического вечера, когда они вернулись в детство и опять стали беззаботными любителями приключений. Бегали по дюне, брызгались, дурачась, водой, пока прямо в одежде не свалились в море. Дрожали от холода, закутавшись в полотенца. Прибежали в хижину спасателей и устроили там пикник. Открывали друг другу обрывки своей жизни. Точнее, в основном говорила Сара, а о его жизни она узнала мало. Как он делит время между Францией и Португалией? Есть ли в его жизни женщина? Почему он приехал к ней в Рапозейру? Ей почудилось или он действительно несколько раз пытался ее поцеловать? Посреди волн, на верхушке дюны или позже, когда после прогулки они ставили на место велосипеды или когда он желал ей доброй ночи? На эту мысль наводило то, как он на нее смотрел, пожирая глазами, как нерешительно наклонял голову, как придвигался к ней, как приоткрывал губы. Но, возможно, ей просто этого хотелось. Из-за этих сомнений она даже едва не раплакалась. Из-за сомнений или из-за приближающегося возвращения во Францию?

В самолете ее одолеют смешанные чувства. Удовлетворение от новой встречи с ним. От нескольких дней, проведенных вместе, от возможности вспомнить прошлое и вставить несколько слов, главных слов, о Педро. От того, что ей удалось его взволновать. Расшевелить, вызвать замешательство. Жаль, что все это потускнело из-за необходимости так быстро расстаться. Еще ее мучило неприятное ощущение, что она его упустила. Упустила настоящего Томаша. Пора ей смириться: этот мужчина не из тех, кто последует за ней. Только он сам может сделать шаг к примирению. Вернуться к истокам. Она не должна признавать поражение. Нужно просто проявить терпение, как эти люди, которые без остановки названивали ему с самого отъезда.

– Ты не ответишь?

– Это Леонор, моя издательница… Перезвоню ей, когда приеду.

– Пять неотвеченных звонков. А вдруг там что-то важное?

Он пожал плечами:

– В моей работе не бывает ничего срочного. Все не так, как в больнице.

– У твоей профессии много преимуществ, я понимаю.

– Ты так считаешь?

– Ты можешь писать где угодно. И когда угодно. Ты не зависишь от расписания и от отпусков сотрудников. Ты можешь, не задумываясь, уехать на три дня в Алгарве. Или даже сесть на самолет, если тебе вдруг захочется.

Они обменялись короткими взглядами, полными скрытого смысла.

– Я понимаю, куда ты клонишь… но я не вернусь во Францию. В любом случае не сейчас.

Его телефон снова завибрировал, и он неожиданно ответил. За небрежным «Olá Leonor» последовал поток слов. Даже без включения громкой связи мелодичный голос его собеседницы был отлично слышен. Быстрый и певучий монолог. Непонятный для человека, не знающего португальского, но позволивший Саре уловить эмоциональный заряд. Одновременно обеспокоенный и радостный. Страстный. Реакция Томаша оказалась такой же малопонятной. Краткие ответы, состоящие из «Ммм», «Sério?[11]», «Obrigado». Долгие смущенные паузы. Удовлетворенные восклицания. «Adeus», повторил он несколько раз и только потом отключился.

– Я с ней не сплю, – неожиданно объявил он с кривой улыбкой.

Сара расхохоталась:

– Тебе ни к чему оправдываться.

– Я видел твои косые взгляды.

– Нет, я просто удивилась, что ты можешь вызвать у кого-то столько энтузиазма.

– Спасибо.

– Ха-ха-ха… Не расстраивайся. Можно узнать, что так возбудило твою издательницу? Может, твой второй роман?

Томаш как будто смутился и взъерошил волосы.

– Всего лишь первая порция текста. Идея, которая появилась недавно, вечером… Леонор загорелась, но я ведь отправил ей всего две страницы…

– Тогда этот текст должен быть безумно хорошим! Блистательным.

– Чуть что, сразу громкие слова… Если ты однажды услышишь, как какой-нибудь писатель произносит такие эпитеты в адрес своей книги, можешь тут же бежать. Сомнение – двигатель творчества. И это вовсе не ложная скромность! Надо уметь критически относиться к своим текстам и прислушиваться к негативным отзывам, даже если они причиняют боль. Они-то и есть самые ценные.

– Эта теория, как мне кажется, оправдывается и в повседневной жизни.

Он повернул голову и вопросительно посмотрел на нее.

– Важно избавляться от изначальной уверенности в чем-то, – уточнила она. – Выслушивать разные советы, доверять им. И прощать…

– Еще чего!

– Но почему?

– Не пытайся меня запутать, во Францию я не вернусь, – вздохнул он и принял прежнюю позу, прижавшись виском к стеклу.

Сара испугалась, что он опять замкнется в молчании, и быстро сказала:

– Расскажи мне об этом начале романа…

– Не могу.

– Это секрет?

– Нет, но мне сложно говорить о том, что находится в процессе работы. Тем более что это всего лишь набросок. Леонор – единственный человек, от которого я ничего не скрываю.

– А что у нее есть такого, чего нет у других? Я хочу сказать, чем она заслужила такое доверие.

Похоже, вопрос позабавил Томаша.

– Что в ней есть? Нейтральное отношение, профессионализм, способность посмотреть на текст со стороны, чего не может быть у моих близких. А еще умение предвидеть. Когда я писал первый роман, она тут же поняла, в каком направлении я двигаюсь – и даже угадала развязку интриги раньше меня.

– Тебя это не раздражает?

– Нет… Меня больше нервирует, что она всегда права… Перед твоим приездом я начал совсем другую историю. Пробовал себя в новом жанре. В триллере. Очень черном. Очень жутком.

Сара вытаращила глаза.

– Леонор колебалась, стоит ли одобрять радикальную смену направления, но не мешала мне продолжать. Она сказала, что мне надо окончательно заблудиться, чтобы вернуться на правильную дорогу.

– То есть именно для этого она тебе и звонила? Чтобы сообщить, что ты вернулся на правильную дорогу?

– До некоторой степени… да. Она уже несколько дней пыталась со мной связаться, чтобы сообщить свое мнение.

– Ты отключил телефон?

– Не совсем. Похоже, этот чертов гаджет трепыхался на дне моей сумки.

Сара обдумала его последние слова.

– Скажи… Если в последнюю неделю ты разрабатывал другой сюжет, то когда успел написать новый текст? Я не видела, чтобы ты сидел за компьютером.

– Я написал его в час, когда приходят идеи… когда колокола обычно оставляют нас в покое… В разгар ночи.

От этих слов ее прошила дрожь. По непонятной ей самой причине. Возможно, из-за интонации. Загадочной и темной, из-за которой ее любопытство еще усилилось. Томаш наверняка это почувствовал, потому что положил ладонь ей на руку. Это был очень ласковый жест, и он удивил ее. Он мягко сжал пальцы и медленно скользнул вдоль ее плеча. Дорога была на этом отрезке прямой. К счастью. Четырехполосная дорога на окраине города Албуфейра. А если прямо сейчас развернуться? Продлить свое пребывание здесь? Может ли она позволить себе такую свободу? Мысли у Сары разбегались. Не только мысли мчались на огромной скорости, сердце тоже колотилось как бешеное. Она подумала о Педро, ждущем ее в своей больничной палате. О первопричине своего путешествия. О пресловутом тексте. Таком секретном. Может, он как-то связан с ее приездом? Вдруг там что-то автобиографическое? Описывал ли он свое детство? Свои обиды на Педро? Сара втайне надеялась, что она немного повлияла на возвращение писателя на правильную дорогу. Не была ли подтверждением его неожиданная нежность? Медленно поднимаясь вверх, его указательный палец остановился на ее щеке. В ямочке рядом с губами. И она поняла, что дальше он не продвинется. И что время признаний закончилось.

Глава 26

Сара стояла на балконе и ждала такси, чтобы ехать в аэропорт. Водопад золотистых волос, голубой платок с бахромой – местный сувенир – поверх цветастого платья, слишком большой кардиган, развевающийся на ветру, рельефные икры, разноцветные эспадрильи, с несколькими веревками, оторвавшимися от танкетки. Странная фигура, подумал Томаш, разглядывая ее с дивана в своей гостиной. Совсем не грациозная и нелепо одетая, но такая солнечная. Настолько отличающаяся от всех женщин, с которыми он имеет дело. Он попытался рассмотреть, что она положила в сетчатую сумку через плечо. Сборник Фернандо Пессоа, который он дал ей, единственный переведенный на французский, черенок лавра в пластиковой бутылке из сада Эво, фигурка из ее дома – борзая из неизвестного металла, – ярко-красное яблоко, слегка помятая почтовая открытка, тюбик крема для рук из розовых лепестков, зубная щетка. Куча всякой дребедени, сваленной кое-как, вполне в ее стиле. Он с удовольствием использовал бы это для какого-нибудь персонажа своего романа. Не обладала ли она всеми чертами возможной героини? Необычная, умная, притворно наивная, трогательная. Не стоит ли признаться в этом, пока он не отпустил ее? И пока не пройдет еще двадцать лет… Тут его вероятная героиня принялась снимать на телефон фото на память, как если бы не собиралась когда-либо сюда вернуться. Тахо вдали за церковной колокольней, площадь под балконом, соседкины горшки с цветами, на переднем плане – красивые перила из кованого железа. Потом фотограф повернулась лицом к комнате и навела телефон на него. Он ткнул пальцем себе в грудь, и, довольная произведенным эффектом, она кивнула. Значит, вернувшись домой, она сохранит именно такой его образ? Развалившийся в ленивой позе на диване. Волосы взъерошены. Лицо удивленное. Или что-то другое? Какая-то особая эмоция, которую он сам не в состоянии определить.

– Мог бы и улыбнуться, – проворчала она для порядка, продолжая щелкать.

Он никогда не умел улыбаться по заказу. У него не получалось с легкостью засмеяться, как она. Он выдал свою обычную ухмылку, с сомкнутыми губами – мимика сердитого ворчуна. Она ее как будто удовлетворила. Действительно ли? Он спросил себя, в каком настроении она сегодня уедет. Не прячется ли за ее всегдашним хорошим настроением горечь? Прощает ли она ему его упрямство и отсутствие гибкости? Жесткое отношение к Педро? И понимает ли она его в глубине души? Сара вроде бы не обижалась. Только что в автомобиле она даже продиктовала ему свой номер телефона, чтобы он зарегистрировал ее на рейс. При этом она предупредила, что ему не стоит рассчитывать на такие же пламенные беседы, как с Леонор. Это замечание его позабавило. Сохранение связи с ней придавало ему некоторой уверенности. Когда-нибудь она сможет вернуть ему сборник стихов Фернандо Пессоа. Поделиться мнением о его следующем романе. И заодно рассказать, что у нее нового. Впрочем, он спрашивал себя и о том, не возобновит ли Сара по возвращении во Францию общение с его матерью, приедет ли снова на ферму в Ля-Торш. Или решит прекратить бесплодные попытки подтолкнуть их к примирению. Он подумал о матери. О тех потрясениях, которые принесла ей вся эта история. О воспоминаниях, которые неминуемо всплывут на поверхность. И по странному совпадению мама прямо сейчас позвонила ему. Как если бы была наделена антеннами, способными улавливать его мысли.

– Olá mãe… Извини, я не смогу долго разговаривать.

– Сара все еще с тобой?

– Скоро едет в аэропорт.

– Бедняжка… Ей не удалось убедить тебя полететь с ней.

– Бедняжка? Похоже, ты уже выбрала, на чью сторону стать.

Сара нахмурилась и села на стул напротив него. Нацелила на него испытующий взгляд, который Томаш решил проигнорировать, и стал слушать мать. Сколько лет Аделина не заговаривала с ним о Педро? Ее дружелюбные интонации резали ему ухо, как и манера осторожно, чтобы пощадить его, формулировать свои реплики. Томашу захотелось прервать ее, запротестовать, закричать. Но он не мог выдавить ни звука. И мучительно впитывал все сказанное: посещение больницы, жалость матери к человеку, который сломал ей жизнь, ее желание восстановить отношения и помочь ему.

– Мне кажется, я оставила прошлое в прошлом, – позволила себе заявить Аделина, чем его добила.

– Ты не могла этого сделать! – После молчания он неожиданно снова обрел голос. – Merda[12]! Тиагу ни о чем не просил! Он вообще не знает, что у него есть отец… Зачем было его втягивать? Это уж совсем какая-то мерзость! Ты должна была предупредить меня заранее.

Когда он отключился, комнату накрыла тяжелая тишина. В него впилась пара глаз, и их взгляд тоже был тяжелым.

– Не сердись на маму… Она наверняка сочла важным познакомить их друг с другом. Пока не будет слишком поздно…

– Ненавижу, когда злоупотребляют слабостью Тиагу. Блин! Только не он, – простонал Томаш.

– Не смешивай все в одну кучу.

– Послушать тебя, так главная сволочь в этой истории – я.

– Я никогда такого не говорила. Я, наоборот, думаю, что тут вообще нет ни одной сволочи… Только отец, мужчина – да, крайне неловкий, который не сумел справиться со стрессом, поддался эмоциям в ключевой момент своей жизни. Человек, который принял неправильное решение и больше двадцати лет копил сожаления, не зная, как искупить свои ошибки.

– Не вмешивайся в это, больше ни о чем тебя не прошу, – вздохнул он. – Тебя с нами не было, когда Аделине пришлось самой со всем справляться. Ты не слышала, как она плачет.

– Это правда.

– Послушай, мы недавно говорили о сомнениях… Так вот, я сомневаюсь по множеству поводов… но есть одна вещь, в которую я твердо верю: мой отец – чертов ублюдок!

Сара протянула руку и положила ему на колено.

– Перезвони матери, Томаш, – умоляющим голосом сказала она. – Перезвони ей и извинись.

Он резко вскочил, обрывая разговор. Оскорбленное выражение ее лица не остановило его, напротив.

– Я не намерен получать от тебя приказы! По-твоему, ты еще недостаточно накуролесила, отравив мне жизнь?

Именно в этот момент раздался гудок автомобиля, и Сара вопросительно посмотрела на Томаша. Чтобы догадаться, о чем она думает, слова не требовались. Да, она все правильно поняла. Да, он ни о чем не сожалеет. Да, он ее выпроваживает. Она нахмурилась, и в уголках ее глаз заблестели слезы. Он подхватил чемодан и покатил к выходу.

– Держи, я заказала тебе дубликат ключей. – Она положила связку в карман его футболки, когда они вышли на лестничную площадку. – Я уверена, что Педро хотел бы, чтобы я это сделала.

– Нет… они мне не нужны.

– Ладно, выбрось их! Хочешь ты или не хочешь, но рано или поздно этот дом будет принадлежать тебе. Как можно позже, надеюсь.

Она скрипнула зубами и запахнула кардиган на груди, закуталась в него, как если бы неожиданно почувствовала сквозняк. Или дыхание горечи, столь непривычной для нее. Томаш собрался ответить, но его остановил звук открываемого замка, донесшийся от двери напротив. Он напрягся – «только этого ему еще не хватало». Экзальтированной соседки, которая бросилась ему на шею и приклеилась к его губам, как политое сиропом мягкое мороженое. Он предпочел закрыть глаза. Слишком много противоречивых знаков одновременно. И боязнь встретиться глазами с Сарой. Расшифровать новые, еще сильнее бередящие душу сигналы. Услышав быстрый стук каблуков на последних ступеньках, он разжал объятия.

– Сара, – крикнул он, наклонившись над перилами.

Она остановилась и после молчания, которое показалось ему вечностью, подняла к нему голову:

– Я знаю еще одного человека, который никогда не заканчивает фразы…

Томаш как будто удивился.

– Ты даже не представляешь, насколько похож на него.

Ее голос отразился эхом в лестничной клетке. И отозвался в нем, расцарапав все внутри, как если бы он проглотил лезвие бритвы. Некоторые слова способны вызывать именно такой эффект, уж писатель-то точно это знает.