Слова ранят вас. Убивают в буквальном смысле. Или же, напротив, вас очаровывают. Все мы сделаны из слов, которые пронизывают нас.

Глава 1

Томаш обычно чувствовал себя виноватым, уезжая из Бретани. И до последней минуты делал вид, будто никуда не собирается, чтобы не огорчать Тиагу, своего брата, который в день его отъезда всегда нервничал. Сегодня Томаш постарался потихоньку сложить вещи в багажник автомобиля, перед тем как отвести брата на пляж.

– Томаш тоже будет купаться?

– Сегодня нет.

– Братик заболел?

– Нет, я здоров.

Он объявит ему о своем отъезде позже, за несколько минут до того, как попрощается с ним. Когда Тиагу родился, Томашу было восемь лет, и с тех пор он всегда беспокоился, как бы с братом что-нибудь не случилось. Перед тем как уехать, нужно было все спланировать, чтобы в его отсутствие у матери не возникло слишком много проблем. Он понимал, что его детство было не таким, как у других. Отца нет, у брата синдром Дауна, так что Томаш повзрослел быстрее ровесников – в отличие от большинства, он не знал, что такое беззаботность и легкомыслие. С тех пор все так и шло. В тридцать пять лет Томаша одолевали иные, чем у друзей, заботы. Некоторые из них растили маленьких детей, а у него на руках оставался ребенок двадцати семи лет от роду! Иногда ответственность, всегда присутствующая в повседневной жизни, тяготила Томаша. Он никогда не страдал от того, что растет рядом с Тиагу. Брат с его неизменно хорошим настроением, веселым и ласковым характером и любовью к природе приучил Томаша к терпимости. И заодно к терпению. Он подарил ему новое восприятие жизни – более чуткое и критичное, – а также некоторую силу для борьбы с невзгодами. И напротив, глядя в будущее, Томаш беспокоился. С годами здоровье матери, подорванное полиартритом, все больше слабело. Это, конечно, эгоизм, но Томаш боялся того дня, когда ему придется прекратить поездки и сделать выбор. Постоянные перемещения между Францией и Португалией были ему так же необходимы, как дыхание. Сейчас равновесие обеспечивала кочевая жизнь, полная контрастов, – бурная и яркая в Лиссабоне, спокойная и позволяющая восстановить силы в Трегеннеке.

– Выходи, Тиагу, простудишься! – крикнул он с вершины дюны, поднеся ко рту сложенные рупором ладони, чтобы брат услышал.

– Ище играть! Ище прыгать в пене!

– Ладно, еще две минуты.

Каждый день, и летом, и зимой, если погода позволяла, повторялась одна и та же сцена. Тиагу бултыхался в пене, не доходя до места, где обрушиваются волны, и громко хохотал. Смех тонул в шуме ветра, и сегодня Томаш вообще не слышал его. Если не считать нескольких кайтсерферов, взлетающих вдалеке над водой, братья как будто были одни в целом мире. В такие моменты Томаш осознавал, что здесь брат в своей стихии. Точно на своем месте. И в определенном смысле завидовал ему. Счастье Тиагу было тут, в пределах нескольких квадратных километров вокруг пляжа Ля-Торш, где он мог дразнить океан и обрабатывать песчаную почву семейной фермы. Почему же Томаш отчаянно скучал в этой глуши? В отличие от брата, его никогда не привлекала работа на земле, и он редко принимал в ней участие.

Когда у матери начались проблемы со здоровьем, ей пришлось раз за разом нанимать поденщиков, готовых работать за еду и крышу над головой. Они помогали Тиагу и занимались продажей собранного урожая. Это позволяло матери и брату знакомиться с людьми с разных концов света и не чувствовать себя в изоляции. Сейчас примыкающую к дому постройку занимала Элоди, тридцатилетняя парижанка, одержимая желанием преображения: она дала себе несколько месяцев на размышления и знакомство с новым образом жизни, не похожим на ее собственный. В последние недели Томаш наблюдал из окна гостиной, как она трудится. Это зрелище он находил гораздо более интересным, чем экран компьютера, на котором висел утомительный перевод текста о грибах. Он теперь отлично разбирался в самой разнообразной плесени и ее способности изменить мир, но и секретов касательно работы Элоди у него не осталось: он знал, как она вскапывает землю, толкает тележку и устанавливает крышу теплицы. Кстати, может, из-за наблюдения за Элоди он опаздывал с окончанием перевода? Не говоря уж о вечерах за игрой в карты и поглаживанием ее лодыжки под столом и о жарких ночах в соседнем домишке. Если он собирается сдать заказ в срок и на следующей неделе вручить первый вариант своему лиссабонскому издателю, пора ему перестать отвлекаться и поскорее уехать!

Не просохнув после купания, Тиагу накинул на плечи пончо и пошел вприпрыжку за братом по извилистой тропинке, ведущей через поля к ферме. Томаш слышал, как он разговаривает с цветами и считает лепестки маргариток:

– Понедельник, вторник, среда…

Томаш старался идти медленнее, по все равно намного обогнал брата.

– Поторопись, Тиагу, мне надо на самолет.

– Томаш когда вернется?

– С первыми томатами… Легко запомнить: подумай о Томаше, вспомни томаты.

Сравнение рассмешило младшего брата. Его вообще все веселило, особенно то, что говорил старший брат – его кумир.

– Тиагу любит pasteis de nata[1].

– Знаю-знаю, ты любишь вкусненькое… Привезу тебе несколько коробочек, обещаю.

– Тиагу любит и Элоди.

– Ха-ха-ха! Еще бы ты ее не любил. Но оставь ее в покое хоть ненадолго, если не хочешь, чтобы она сбежала.

У брата была плохая привычка влюбляться во всех женщин, появляющихся на ферме: почтальонш, туристок из соседнего кемпинга, поденщиц, покупательниц фруктов и овощей. Все они очень нравились Тиагу, и он без стеснения просил каждую приласкать его. За просьбой следовало неуклюжее объятие, больше похожее на странный медленный танец, в котором он кружил их, пока они не зашатаются. Прошлая поденщица сбежала раньше срока из-за раздражавших ее проявлений нежности, однако Элоди в конце концов привыкла и отлично справлялась с бьющей через край энергией Тиагу, нагружая парня заданиями и тем самым отвлекая его внимание. Томаш, впрочем, считал, что из них получилась хорошая пара и что никогда раньше ферма не содержалась в таком порядке. Откуда же взялось это дурное предчувствие, которое преследовало его сегодня перед отъездом? Ему почему-то казалось, что спокойствие этих мест будет вот-вот нарушено. Но ведь болезнь в последнее время отпустила Аделину, Тиагу был как будто рад приближению весны, а Элоди вроде можно доверять. Разве она не пообещала ждать его и даже продлить договор до сентября? Вместо того чтобы успокоить Томаша, это обещание произвело на него противоположный эффект: он не хотел устанавливать постоянные отношения и надеялся, что достаточно ясно высказался по этому поводу. Что такого могло случиться за три месяца? Жизнь на ферме текла в неизменном ритме, подчиняясь смене времен года, и нарушить ее могло лишь вмешательство стихии. Но вроде как цунами еще ни разу не обрушивалось на бретонское побережье.

– Позвони, если что-то случится, – попросил он мать, захлопывая дверцу автомобиля. – Хоть днем, хоть ночью, сразу звони, если что. Я могу и раньше вернуться, если понадобится.

– Не беспокойся, мы справимся…

Томаш, который предпочел ни с кем не делиться своими дурными предчувствиями, обнял мать и улыбнулся брату, усердно махавшему ему от курятника.

– Adeus mãe[2]… До свиданья, Тиагу.

Так он сообщал им, что мыслями уже далеко.

Глава 2

В последнее время Сара внезапно просыпалась по ночам с чувством труднообъяснимого страха. Первым делом молодая женщина проводила языком по деснам, проверяя зубы. К счастью, все были на месте. Почему ее преследует этот повторяющийся сон? И что бы он мог значить? Именно сейчас, в этот период ее жизни? Сначала начинали шататься передние зубы, за ними следовали клыки. Сара прижимала их ладонью, пытаясь удержать, но ничего не получалось. В свои тридцать четыре года она шепелявила, как бабушка без зубного протеза. И самый большой ужас: во сне в зеркале отражалось именно такое лицо. Как будто собственное тело предавало ее, преждевременно старея. К счастью, ей всякий раз удавалось еще до полного пробуждения вынырнуть из сна. Одновременно со звонком будильника. Этим утром до нее из соседней комнаты донесся крик:

– Выключи этот чертов будильник!

– Некоторым хочется поспать! – ворчливо поддержал второй соарендатор.

– Простите…

В дни, когда Сара работала по утрам, она проклинала пронзительный звон, который поднимал ее с постели. Снимавшие вместе с ней квартиру Макс и Джим злились еще больше. Особенно если Сара позволяла своему будильнику слишком долго звенеть или роняла его на пол, пытаясь нажать на кнопку. Именно это она сегодня сделала дважды. Но они знали, что этот проклятый предмет – источник не самых раздражающих звуков, которые последуют за звонком. Скоро застрекочет электрическая зубная щетка, загудит кофемашина и в заключение скрипнет входная дверь. За все десять лет совместного проживания двое Сариных друзей детства так и не привыкли к ее нерегулярному расписанию, подъему на рассвете, дежурствам по выходным, но вопреки всему ни за что бы не поменяли соарендатора. Сара была главным столпом их трио. И к тому же единственной женщиной, поэтому вся нагрузка в организации их быта ложилась на нее. Именно она координировала домашние дела – покупки, уборку, стирку – и справедливо их распределяла, делая это радостно и с хорошим настроением.

Иногда по утрам, как, например, сегодня, Сара все же ожидала от Макса и Джима немного сочувствия. Оба они были веб-разработчиками, создавали интернет-сайты, работали дома и распоряжались временем по собственному желанию. Им не приходилось, как ей, пересекать на рассвете Брест, завтракать за рулем машины или мчаться по коридорам больницы «Каваль Бланш», думая о коллеге с ночного дежурства, которой не терпелось сдать смену. Это наверняка был единственный момент, когда Сара жалела, что работает медсестрой. Но стоило ей ровно в шесть сорок перешагнуть дверь раздевалки, и она сразу забывала, как тяжело было вставать, и думала, что ей повезло с выбором профессии. Только не сегодня, вздрогнула она, увидев на полу замок от своего шкафчика. Он единственный во всем ряду был взломан! Такое с ней случилось впервые за весь десятилетний стаж. Она огорчилась не столько из-за пропажи – пары легких и удобных старых кроссовок, – сколько из-за самого поступка. Отвратительного и враждебного. Как и содержание записки на клочке бумаги, адресованной лично ей: «Шкафчики общие. Уноси свои вещи с собой!»

– Не понимаю… Почему именно я? Не я одна повесила замок!

– Люди свихнулись, – вздохнула оказавшаяся рядом младшая медсестра.

– Точно свихнулись, если интересуются твоими кедами! – подхватила вторая коллега, чтобы разрядить атмосферу.

– Кому могло понадобиться это старье?

– Судя во всему, винтаж снова в моде.

Несмотря на их усилия, Саре совсем не хотелось смеяться, тем более – провести следующие восемь часов в босоножках на платформе, которые она нацепила второпях, когда выбегала из дома. Есть профессии, требующие особенного самоконтроля, а заодно и умения отключаться от повседневных забот. Одна из них – профессия медсестры. И вообще любого медицинского работника. Ее двенадцати утренним пациентам ни к чему было знать, что у нее каждую ночь выпадают зубы, что она только что порвала с очередным бойфрендом и что мать прочитала ей в связи с этим нотацию, отругав за неумение выстраивать прочные отношения и думать о будущем. Больным не было никакого дела до того, что из-за кредита, взятого на покупку машины своей мечты, переоборудованного минивэна «Калифорния-Бич», она в последние дни месяца едва сводит концы с концами. Не говоря уже о кроссовках, которые у нее украли! Сара глубоко вздохнула и перед тем, как открыть дверь первой палаты, натянула на лицо обычную улыбку, вежливую и деловую.

– Доброе утро, мадам Дюран, как спалось?

Восьмидесятилетняя пациентка, почти обездвиженная ревматизмом, попыталась повернуться в постели и скорчила гримасу боли.

– Очень плохо! В этой больнице не поспишь!

Саре хотелось ответить ей, что она такая не одна, но она сдержалась и поискала более позитивный ответ:

– У меня для вас хорошая новость! Вам перенесли МРТ на более раннюю дату.

– Значит, я смогу выписаться раньше?

– Это решает врач, но возможно…

– О, хорошее начало дня! – ответила пациентка, пока Сара натягивала ей компрессионный чулок, стараясь его не порвать, и думала про себя прямо противоположное.

После истории в раздевалке ее не отпускало дурное предчувствие. Какие еще неприятности приготовил ей сегодняшний день? Профессиональную ошибку из-за усталости? Путаницу при раздаче лекарств? Смерть больного по ее вине? Всякий раз, входя в палату, медсестра удваивала концентрацию внимания и по несколько раз перепроверяла каждую свою манипуляцию: количество обезболивающего, набранное в шприц, наполнение таблетницы, аккуратность перевязки. Скрупулезный и беспорядочный контроль снижал эффективность.

– Не знаю, в чем дело, но мы сегодня еле ползем, – пожаловалась младшая медсестра, сопровождающая ее на обходе.

– Мне очень жаль, наверное, это из-за моей обуви…

– Да, точно, – из вежливости подтвердила та.

Сара смущенно улыбнулась. Она не любила врать. Но еще меньше ей нравилось обсуждать свои личные заботы.

Глава 3

Движение возобновилось, но стало более плавным. Коридор за коридором, потолок лифта, приятное ощущение набора высоты.

– Приехали: интенсивное отделение неврологии, – объявил санитар с таким энтузиазмом, как если бы они въезжали во дворец.

Педро показалось, что обстановка на этом этаже спокойнее и вокруг светлее благодаря кусочкам голубого неба, мелькающим в приоткрытых дверях. На двери его палаты стояла цифра один. Любитель соревнований, он счел ее добрым знаком: есть надежда, что из этого сражения удастся выйти победителем.

– Я Клементина, медсестра отделения, – обратилась к нему очередная женщина в белом, на этот раз блондинка. – Вы меня понимаете?

Педро кивнул и удивился, зачем она поднимает ограждения по обе стороны его кровати. Она что, считает его опасным? Или сумасшедшим?

– Вам пока запрещено вставать. Если что-то понадобится, можете позвонить, – добавила она, протянув ему маленькую коробочку с нарисованным на ней человечком.

Тревожная кнопка, раз невозможно крикнуть, вот до чего он дошел! Педро предпочел отвести взгляд, чтобы никто не догадался, как он унижен. За всю жизнь ему никогда не было так стыдно. Из-за того, что он лежит, раздетый, слабый или небритый? Наверное, из-за всего вместе. И все же эта улыбающаяся женщина с именем, как у солнечного фрукта, внушала ему доверие. Он подумал, что в его португальской деревне клементины не растут, там в основном апельсиновые плантации. Но имени «Оранж»[3] не существует…

– Вы останетесь в отделении интенсивной терапии не менее двух суток… Потом вас переведут в другую палату.

Было нечто успокаивающее в том, что Клементина тратит время на объяснения, даже не слыша от него ответа. Как и в том, что она говорит с ним вежливо и уважительно. Педро попытался ей улыбнуться, но судорожно сжатые губы сумели только сложиться в гримасу, да и та продержалась недолго.

– Датчики, которые я прикрепляю к вашей груди, соединены с монитором. Он стоит прямо у вас над головой, видите? Это для того, чтобы следить за вашим сердечным ритмом. А манжета будет снимать показатели кровяного давления каждые пятнадцать минут…

Педро скривился.

– Не волнуйтесь, вы привыкнете.

«Я никогда не привыкну!» – захотелось ему завопить. Лучше умереть, чем оставаться прикованным к больничной койке и обмотанным трубками, как колбаса чоризо! Больной сжал кулаки, говоря себе, что, может, оно и к лучшему, что он не в состоянии выдавить ни слова и, следовательно, не обругает эту милую девушку. Она, в конце концов, ни при чем. Как не виновата и в том, что у нее холодные, словно ледышки, пальцы, несмотря на жуткую жару в палате. Поскольку расслабиться Педро не мог, он постарался сконцентрироваться на чем-то постороннем. Например, на крашеных стенах в пятнах, на качестве оконных рам и стекол, на шторе, перекрывающей свет. Хороший способ для строительного подрядчика на пенсии уцепиться за знакомые предметы и выбросить из головы остальное. Материалы здесь использованы качественные, против этого не возразишь. Когда было построено здание? Где-то в девяностых, смутно припоминал он. Огромная стройка, слишком большая для такой компании, как его, однако в те времена он бы с удовольствием в ней поучаствовал.

– Скоро вернусь, – сообщила сестра, завершив мучительную процедуру.

А через пару секунд Педро услышал ее шепот в коридоре:

– Плохо, что мы так мало о нем знаем. Только имя – Педро Да Силва – и адрес. Даже неизвестно, есть ли у него родные.

– Действительно неудобно… А ты заглянула в его бумажник?

– Да, но там тоже ничего. Только карточка теннисного клуба.

– Как насчет рецепта с фамилией лечащего врача, с которым мы могли бы связаться?

– И этого нет. Но наш пациент до сих пор вроде был абсолютно здоровым. Не уверена, что он принимал какие-то лекарства.

– Придется провести расследование… Если понадобится, пойти к нему домой и порасспрашивать соседей. Другого выхода нет.

О нем говорили, как о каком-то преступнике. О человеке, чей след необходимо найти. Теперь он лучше понимал, зачем понадобились ограждения на кровати. Эти две женщины – второй голос тоже был женским – даже не представляли себе, насколько его ужасают их вопросы. Только что они облекли в слова его самые глубинные страхи. Неужели он за секунду исчез из общества людей? Превратился в призрак? И другой вопрос, еще более невыносимый: из кого теперь состоит его семья? Кто эти родные, которых действительно волнует его судьба и кто откликнется на первый зов? Оба медика могли провести расследование, но, к глубокому сожалению Педро, они мало кого найдут. Может, одного человека. Единственного, в венах которого к тому же течет не его кровь.

– А что с телефоном? Ты проверила его контакты?

Стоило появиться этой идее, шепот прекратился и обе следовательницы, еще более решительные, чем раньше, зашли в его палату. Педро узнал врача с итальянской фамилией, которая занималась им раньше. Свое имя она, напротив, не назвала, что не помешало ей вести себя с ним бесцеремонно и шарить в карманах его куртки, даже не поинтересовавшись разрешением.

– Есть! – победно крикнула она своей коллеге, подняв руку с мобильником.

– Отлично!

После чего любительница рыться в чужих вещах повернулась к Педро с широкой улыбкой:

– Разблокируйте, пожалуйста!

Педро отшатнулся. Неожиданное рвение напугало его. Он подумал о списке контактов, обо всех людях, которых следовало бы назвать знакомыми и кого он совершенно не хотел ставить в известность о том, что с ним случилось. Фамилии бывших подружек, которые он не удалил, автомеханика, прежних коллег, партнеров по теннису…

– Не беспокойтесь, мы никому не будем звонить без вашего согласия, – добавила она, угадав причину его напряжения.

Он набрал дрожащими пальцами дни рождения своих сыновей – 2208, – после чего неохотно вернул ей телефон.

– Вы позволите прокрутить список ваших контактов? – спросила она, садясь на стул рядом с ним.

Обеспокоенный Педро следил глазами за ее указательным пальцем, скользящим по экрану. И почему он не чистил телефон регулярно? В начале списка были только имена женщин. Некоторых он успел забыть, и это его немного смущало.

– Шанталь? – спросила она, и он хмуро покачал головой. – Кристина? – Та же реакция. – Коринна. – То же самое. – Парикмахер… – Нет, и она двинулась дальше. – Теннис, тоже не подойдет, даже если они смогут предоставить нам какие-то сведения. Но я все равно оставлю этот номер на потом, если вы не против… Смотри-ка, какая-то Сара Виаль! Я знакома с одной Сарой Виаль, – удивилась невролог.

Педро вытаращил глаза. Он не думал, что они могут ее знать. Все-таки это очень большая больница.

– Это та Сара, которая работала медсестрой в нашем отделении? – спросила Клементина.

– Она теперь в ревматологии? – продолжила врач.

Слабо улыбнувшись, больной подтвердил.

– Как тесен мир! Она моя близкая приятельница! И ваша родственница?

Он сощурился.

– Разрешите ей позвонить и предупредить?

– Странное совпадение, – прокомментировала Клементина.

То же самое пришло в голову Педро. Потому что это была именно она. Последнее имя в списке. Последнее, которое вполне могло бы быть первым. Единственный человек, на которого он мог сегодня рассчитывать. Сара.

Глава 4

Томаш мог часами стоять на балконе, опершись на перила с красивыми завитками кованого железа. Стоять и смотреть сверху на охряные лиссабонские крыши. Он часто радовался тому, что ему достался один из самых красивых видов столицы – справа стены замка Святого Георгия, по прямой – молочно-белая колокольня церкви Санта Лузия с флюгером, указывающим на реку. Голубизна неба напоминала ему о родной Бретани и скользящих по синей воде парусниках. А еще насыщенный йодом воздух Атлантики. Он любил со своего наблюдательного пункта вслушиваться в звуки улицы. Взрывы смеха, шаги на мощеном тротуаре, разговоры, иногда возбужденные, на террасе расположенного внизу ресторана. Ему нравились запахи, долетающие до него. Запахи кухни. В определенные часы – жаренной в масле еды, в другие – кофе; когда соседка вывешивала на просушку выстиранные платья – чистой одежды; плюс ароматы, которые ему не удавалось определить: сладкий уличный букет. Именно тогда к писателю приходило вдохновение. В моменты меланхолии и томной неги, благотворных для воображения. Такую власть над Томашем имел Лиссабон. Почему он никогда не писал по-французски? У него не было внятного ответа на этот вопрос. Идеи неожиданно рождались в голове на португальском, не требуя перевода. Как если бы слова двух языков звучали для него по-разному и португальские стимулировали его творческие способности.

На следующий день после приезда он назначил издательнице встречу в бистро в двух шагах от своего дома, в самом сердце квартала Моурария. Они всегда садились за один и тот же столик на маленькой тенистой площади, под большим деревом со стволом, укутанным шерстью. Разноцветное вязаное полотнище делало его похожим на гиганта с карнавала. Томаш пришел первым и заказал крепкий кофе и чай с мятой для Леонор, любившей пить его остывшим. За время их общения он успел запомнить ее привычки. В частности, привычку опаздывать, приходить, запыхавшись, с выражением паники на лице. В первый раз он забеспокоился, подумав, что ей пришлось убегать от какого-то извращенца. Теперь же ее традиционное появление его забавляло.

– Извини, – вздохнула она, плюхаясь на стул. – Трамвай был битком набит… Пришлось ждать следующего.

Томаш наклонился и чмокнул ее, отодвинув чайник с чаем, который она едва не опрокинула.

– Как дела, Леонор?

Ее губы сложились в покорную улыбку человека, который не хочет врать, будто все в порядке, или жаловаться на свои проблемы. Она поспешно сменила тему:

– Я узнала, что ты взял перевод. Занудство на сто страниц о… грибах. Разве ты не должен сосредоточиться на новом романе?

– Извини мой прагматизм, но мне нужно выплачивать кредит за квартиру. При всех хвалебных рецензиях на первый роман он не может меня прокормить.

Красавица-брюнетка небрежно махнула рукой, дескать, не стоит нервничать.

– Прости… Но ты только что прислал мне первую главу, и я удивилась, что ты делаешь две работы одновременно.

– Перевод не занял много времени, я сдал его вчера и сразу взялся за эту историю. Меня к ней так и тянуло! Ты успела прочесть?

Леонор помолчала, делая мелкие глотки чая, а потом ответила с гримаской сомнения:

– Должна признаться, меня сбила с толку смена жанра.

– Тебе не понравилось?

– Не в этом дело… Я просто удивилась. Ты уверен, что хочешь попробовать себя в триллере?

– Хочется жестокости. Трэша!

– Что ж, сцена бойни в стрип-клубе – мощное начало…

– Мне скучно, понимаешь? Хочется перемен.

– В жизни или в писательстве?

Вопрос удивил Томаша. Он не смотрел на это под таким углом, но подумав, решил, что она скорее права. Ничто не мешало ему обратиться к новому литературному жанру, а вот сменить образ жизни будет затруднительно. Продолжит ли он поездки из Франции в Португалию и обратно? В самом начале он считал свой жизненный уклад привилегией, залогом полной независимости, но постепенно он все больше его напрягал. Мешал налаживать отношения, планировать будущее, даже, возможно, добиваться счастья. Томаш сомневался в том, что когда-нибудь будет счастлив. Такое состояние всегда казалось ему недостижимым, а если и доступным, то другим, а не ему. Ему никогда не хотелось создать семью, не хотелось окончательно остепениться. Но временами он был готов признать, что одиночество его грызет. Как и досадное ощущение, что он существует в отрыве от остального мира.

– Хочу тебя удивить, – добавил он уже не так весело и отводя взгляд.

Леонор не были известны некоторые детали его жизни, те, что имели отношение к детству и живущей во Франции семье, но она хорошо знала своего автора и легко считывала настроение Томаша. За два года издательница стала его близкой подругой, с которой он многим делился. Единственной женщиной, в отношениях с которой не было двусмысленности или желания соблазнить. Ему нравилась ее выразительная жестикуляция, порой заменяющая слова, торопливые движения ладоней, как если бы ей оставалось жить несколько секунд. Даже во взгляде, останавливающемся на нем, было напряжение окончательного прощания. Их беседы часто, если не всегда, выходили за рамки профессиональных вопросов, но, когда он рассказывал ей о своем романе, она погружалась в него так, словно сама была частью истории. Умела вникнуть в психологию персонажей, оценить связь между ними и никогда не жалела толковых советов. Однажды она послужит Томашу прообразом для одного из героев нового романа, в этом он был уверен. Он превратит блестящую сорокалетнюю женщину с повышенной чувствительностью и мощной интуицией, с легкой ипохондрией и страхами в великолепный женский портрет. Почему бы не сделать это в третьем романе?

– Я никогда не стану уговаривать тебя изменить свои планы или бросить писать начатое, – успокоила она его. – Следуй своей идее, разрабатывай ее и, главное, развлекайся…

Он кивнул. Разве не так он представлял себе писательский труд и творческий процесс? Исследование, наполненное сомнениями, отступлениями назад, рывками вперед, готовностью рисковать.

– Неважно, если это останется на уровне черновика, – продолжала она. – Или если ты не дойдешь до конца… Иногда есть смысл поблуждать, чтобы было легче выйти на правильную дорогу.

Когда она произносила эту фразу, ее лицо стало серьезным. Лицом человека, который изучает тебя и проникает тебе в душу. Может, она снова намекала на его образ жизни? Томаш не рискнул задать вопрос, опасаясь убедиться в правоте своих предположений.

– Ты напишешь еще две главы, и мы встретимся на следующей неделе? – предложила она чуть позже. – Здесь же, в то же время?

Он кивнул, слабо улыбнувшись. Его желание развить свою идею и удивить ее никуда не делось. Еще ему хотелось окончательно развеять ее сомнения. Он проследил за таким же бурным, как появление, исчезновением маленького торнадо – своей издательницы в лабиринте каменных лестниц и за ее поднятой в знак прощания рукой.

Глава 5

Когда Сара присоединилась к коллегам в комнате отдыха, опоздавшую встретили аплодисментами. Удивительно, как одна ерундовая деталь одежды, в данном случае босоножки, мгновенно бросилась всем в глаза в их одноцветном мире, вызвав целый набор реакций. Даже недавно появившийся в отделении ассистент сделал ей комплимент. Мимоходом брошенное замечание, поддержанное завлекательной улыбкой, смутило ее и напрягло, наведя на мысль, что, возможно, стоит этого человека опасаться, если вспомнить о его прошлых катастрофических отношениях с представительницами медицинского персонала. Этим утром настроение было праздничным. По случаю последнего дня своей практики ученик медбрата принес пакет печенья и булочек, попутно опустошив кондитерский отдел супермаркета. Сара из вежливости взяла протянутый ей круассан и прикинула в уме, сколько калорий нужно будет сжечь сегодня вечером на велотренажере. Минимум четыреста, и она не смогла избавиться от чувства вины, которое преследовало ее, начиная с подросткового возраста! Хотя голос разума не мешал ей время от времени брать грех на душу.

– Завтра я принесу торт! – предложила одна из коллег.

– Почему? У тебя день рождения?

– Нет… Но хочу попробовать новый рецепт чизкейка.

– Всегда готовы побыть подопытными кроликами! – одобрили собравшиеся.

Все, кроме Сары, которая в углу откусывала от своего круассана маленькие кусочки, размышляя о том, что при таком режиме ей скоро придется приобрести рабочий костюм другого размера.

Ее подруга Мари-Лу выбрала именно этот момент, чтобы просунуть голову в дверь, избавив девушку от неловкости:

– Сара, я тебя ищу.

– Ты очень кстати… – Она протянула врачу свой круассан, как если бы он жег ей пальцы. – На, съешь, ты наверняка проголодалась!

Невролог, не глядя, положила угощение на стол.

– Могу я поговорить с тобой с глазу на глаз?

Заметив на ее лице беспокойство, Сара вышла за ней в коридор. Женщины регулярно заходили друг к другу в отделение, чтобы поздороваться, договориться о встрече за обедом или в любимом баре. Но на этот раз повод явно какой-то другой. Если она зашла в середине рабочего дня, то точно серьезный. Может, она поссорилась с Маттье? Или что-то случилось с ее сыном Мало? Парнишка был тем еще сорвиголовой… У Сары в голове пронеслись все возможные предположения. Все, кроме правильного.

– Ты знаешь некого Педро Да Силву?

Сара помолчала несколько секунд.

– Почему ты спрашиваешь? С ним что-то случилось?

Мари-Лу прикусила губу.

– Только не говори, что он у тебя в отделении!

– Да…

– Педро? Он бы предупредил меня, если бы… Это не очень серьезно?

– Сегодня утром у него случился инсульт… Несколько часов назад.

На Сарины плечи лег свинцовый груз, и возникло странное ощущение, будто она проваливается под землю. Кровоизлияние в мозг. Ей пришлось повторить себе эти три слова, чтобы убедиться, что она верно расслышала. Педро – такой здоровяк, такой сильный. Скала… Несколько картинок пролетели в голове одна за другой, и она постаралась их прогнать. Вместе с боязнью узнать правду. Она не хотела задавать Мари-Лу вопросы. Вспомнила о плохом предчувствии, которое появилось совсем недавно – возможно, именно тогда Педро упал, сбитый с ног болезнью. Вот оно, доказательство существующей между ними связи, в чем она всегда была уверена.

– Я могу его увидеть? – пробормотала она в конце концов.

– Да, я для того и пришла за тобой.

– Пошли тогда.

– Нам нужны кое-какие сведения о нем, – уточнила Мари-Лу. – Надеюсь, ты сможешь нас просветить.

– Что ты имеешь в виду?

– Его анамнез… Принимает ли он лекарства… Есть ли у него родные, которых надо предупредить.

Сара молча покачала головой. Почему Мари-Лу не спросила это у него напрямую? Он что, в коме?

– Его сразу доставили в больницу, – размеренным голосом продолжила невролог, заметив, что Сара замедлила шаг. – Сосед вызвал скорую, и ему смогли провести тромболизис. У него афазия, он не в состоянии произнести ни слова, но вроде хорошо нас понимает.

Сара на мгновение прикрыла глаза, чтобы переварить услышанное.

– Двигайся, красавица! – подбодрила ее подруга, подталкивая в спину и увлекая за собой. – Пока рано делать выводы.

Поддержка Мари-Лу оказалась важной. Как и ее доброта. Да, с Педро случилось несчастье, но разве ему не повезло, что его неврологом стала она? Сара познакомилась с ней, когда та работала здесь интерном. В то время медсестра еще не была в штате, а приходила на подмену во все отделения. Их дружба быстро вышла за рамки больницы, поскольку выяснилось, что у них много общего: обостренная чувствительность, панический страх перед большими обходами профессора Дагена, одинаковое отвращение к доктору Годару, любовь к вечеринкам и аперитивам в пятницу вечером в баре «Смерть мухам», неумение сказать «нет», когда их о чем-то просят, громкий смех в ординаторской или в комнате отдыха персонала. Они нашли друг друга, можно сказать.

– Оставлю тебя с ним, – предложила Мари-Лу, показав на палату номер один.

– Давай я сначала отвечу на твои вопросы… Не уверена, что ты сможешь много от меня узнать, если я буду волноваться.

– Ок. Подожди секунду, достану его карту и все запишу.

Сара глубоко вздохнула и постаралась отвечать максимально точно.

– Педро мой отчим. Точнее, бывший отчим. Сложно объяснить… У него никогда не было проблем со здоровьем. Чуть повышенное давление во время последнего дежурного визита к семейному врачу. Не уверена, что он регулярно принимал лекарства… Насколько я помню, амлодипин, 5 мг. Он бросил курить, когда разошелся с моей матерью десять лет назад. Два лучших решения за всю его жизнь, думаю… Он всегда был человеком спортивным и предпочитал в основном здоровое питание. Короче, никаких предпосылок для инсульта, разве что давление.

– У него есть родные, кроме тебя? Дети?

– Двое сыновей от первого брака… но они давно не общаются.

– Мне нужна фамилия доверенного лица для карты. Я могу указать твою мать?

– Мою мать? Только не ее! Если ты это сделаешь, то доконаешь Педро!

– Черт, у них такие скверные отношения?

– Не в этом дело… Ты с ней никогда не встречалась? – удивилась Сара.

– С твоей матерью? Нет… Хотя часто о ней слышала, до того как она вышла на пенсию. Она была кем-то из руководителей отделения скорой помощи, правильно?

– Да, в течение тридцати лет. Своего рода знаковая фигура в больнице.

Глядя на ошарашенное лицо Сары, Мари-Лу позволила себе добавить:

– Тебе известно, что ее называли «Медный Лоб»?

– Знаю, конечно… То же прозвище мы с Педро использовали и дома.

– Нелегкая у вас была жизнь, получается…

– Я бы сказала, что именно это нас и сблизило.

– Если я правильно поняла, его доверенное лицо – это ты?

Сара кивнула.

– Да уж, возьму на себя эту роль… В определенном смысле, я его единственная родственница.

Стоило ей открыть дверь, и Педро поймал ее взгляд. Он так напряженно смотрел на нее, что она сразу расплакалась. Хотя Сара целыми днями тесно общалась с пациентами больницы, к встрече с Педро она не была готова. Он – это совершенно другое дело. Она помнила его совсем не таким. И включились чувства. В общем, шок.

– Прости, Педро. Я не должна плакать, – извинилась она, крепко обнимая его. – Я так испугалась. Это нереально – видеть тебя здесь. В этой больнице! Посмотри на меня…

Отчим повернул к ней голову. Его лицо стало не совсем симметричным и каким-то помятым, но все же осталось легко узнаваемым. Загорелый, седые волосы коротко пострижены, черные, как уголь, глаза живые и веселые. Да, это был мужчина, который растил ее, любил и защищал.

– Я тебя увидела и успокоилась, – шепнула она, не выпуская его из объятий. – Могло быть и хуже, поверь. – Она почувствовала, как он пожал плечами. – Не волнуйся, я сказала врачу все, что ей надо знать… Имей в виду, что доктор Алесси – моя подруга. Мари-Лу, я наверняка тебе о ней рассказывала. Она будет к тебе внимательна.

У него был растерянный и смущенный вид, как у всех, кто не может говорить. Сара видела такое у пациентов, замолчавших по разным причинам: трахеотомия, интубация, афазия… В таких случаях кто-то вырабатывал для общения выразительную мимику – гримасы, вздернутые брови, сморщенный нос, – кто-то начинал отчаянно жестикулировать. Но не Педро. Он пристально смотрел на нее и не шевелился. Может, не успел привыкнуть к своему состоянию… Через какое-то время он погладил ее по щеке. Неторопливо. Как гладят ребенка, когда хотят его успокоить. Она что, слишком быстро тараторила? Не скрыла сильную озабоченность? Сара улыбнулась отчиму и похвалила себя за то, что перестала плакать. Ей так не хватало его голоса. Она только сейчас это поняла. Разве не на голос она первым делом обратила внимание, когда была ребенком? Теплый и хриплый, с постоянно повышающейся и понижающейся интонацией, с забавной привычкой переходить на шепот в середине фразы и искажать слова, как будто ему на челюсти надели резинки. Саре было девять лет, когда она впервые увидела его. Подрядчик принес планы их нового дома. Девочка обратила внимание на мамину радость. Смесь возбуждения и нетерпения. Она тогда подумала: что на нее так действует – архитектурный проект или этот мужчина? Незнакомец с таким странным голосом?

– Могу я попросить тебя о любезности? – рискнула она обратиться к Мари-Лу, когда они вышли из палаты. – Когда примчится моя мать… А она точно появится здесь. Можешь запретить ей посещение?

– Бывшей больничной начальнице? Невозможно! Кто решится не пустить ее?

– Тогда максимально ограничь время, если не хочешь, чтобы у Педро подскочило давление.

– Хорошо. Предупрежу бригаду.

– Спасибо, очень мило с твоей стороны.

– А ты-то как? Как ты себя чувствуешь? Держишься?

Лицо Сары напряглось.

– Есть столько всего, что я хотела бы о нем узнать… Мне кажется, он не все мне рассказал.

– Как это?

– Педро такой скрытный, когда речь идет о его жизни… Мне нужно задать ему еще уйму вопросов. Я всегда считала, что у меня впереди полно времени и я успею хорошо узнать его. Он не должен вот так замолчать. Неожиданно, без предупреждения. Нельзя так.

Женщины какое-то время смотрели друг на друга. Сара вдруг поняла, насколько трудно стороннему зрителю понять ее реакцию. Какой странной может показаться ее связь с Педро. Но ведь она именно так все ощущала. Острое чувство недосказанности. Жажда узнать, любопытство. И неожиданная потребность поскорее кинуться в объятия подруге и выплакаться.

Глава 6

Педро уже три дня прикован к этой палате, и из его горла до сих пор не вырвался ни один звук. А ведь тело как будто восстановилось. Он нормально ходил, мог даже побежать, если его просили. Правая рука пока еще слушалась плохо, и у него не получалось застегнуть рубашку, а губы с одной стороны немного загибались книзу. Тем не менее, разглядывая себя в зеркале в ванной, он думал, что ему все же повезло.

– Вы наверняка ведете здоровый образ жизни, – одобрила Клементина, увидев его с голым торсом в ванной, где он брился. – Занимаетесь спортом, правда же?

Педро гордился своим накачанным прессом и рельефными грудными мышцами, и он кивнул преувеличенно активно, чтобы она уж наверняка его поняла. Он привык повторять это движение по нескольку раз в день, отвечая на закрытые вопросы, которые кто только ему не задавал. «Хорошо спали? Нигде не болит? Запора нет? Пищей не давились? Настроение бодрое?» Педро не был по природе слишком болтливым или даже разговорчивым, но он был готов все отдать за возможность нормально пообщаться с любым из этих людей. Причем на какую угодно тему: от последних новостей, например, до результатов спортивных соревнований или даже прогноза погоды. Лишь бы все не вертелось вокруг его пупка! С каких пор все стали интересоваться работой его кишечника? Медперсонал ни при чем, они всегда доброжелательны, с этим Педро не спорил. Но из-за их постоянного беспокойства он чувствовал себя так, будто за три дня постарел на тридцать лет, и ощущение было не из приятных!

– Могло быть и хуже, – повторяла Сара. – Ты ни от кого не зависишь, сам одеваешься и умываешься, уверенно ходишь… Настраивайся на позитив!

Девочка разговаривала с ним на языке медсестры, чего он раньше за ней не замечал. В отличие от того, что говорили другие медики, он ловил каждое ее слово и после общения с ней чувствовал себя взбодрившимся. Ее ежедневные посещения – а она приходила даже в нерабочие дни – были его единственным развлечением, и он ждал ее с нетерпением. Сару здесь знали все. Ему было интересно, это потому, что так принято среди членов персонала, или потому, что его малышка действительно необыкновенная. По крайней мере, такой она всегда была для него. Солнечный луч, врывающийся в палату с неизменной улыбкой и новыми историями наготове. В большинстве своем это были рассказы о разных смешных злоключениях. Таких, как воровство обуви в раздевалке. Замученная босоножками Сара не удержалась и изобразила свою неуклюжую походку, продемонстрировала волдыри на пальцах и только что купленные шлепанцы неоновых цветов с маленьким логотипом в виде крокодила. Педро узнавал ее замашки неловкого и незадачливого клоуна, раздражавшие мать Сары. Педро воспринимал их по-другому. Не они ли с самого детства составляли основу ее обаяния? Ее детское выступление в балетной студии навсегда запечатлелось в его памяти.

Они с Вероникой только что обнародовали свои отношения, впервые показались вместе на публике и сели в первый ряд, чтобы она, как примерная мама, могла снимать все происходящее. Педро вспомнил стайку шуршащих белых пачек, выскочивших на сцену. Настоящий полет лебедей, двигающихся скоординировано и синхронно. И только одна девочка брела где-то позади. Зрелище растрогало его и вызвало улыбку, тогда как его соседка со вздохом опустила видеокамеру. «Давай, давай! Шевелись!» – закричала она, размахивая руками, словно дирижер, управляющий оркестром. Не самая сдержанная реакция, смутившая танцовщицу, а заодно и Педро. Девочка очень старалась, но так и не сумела присоединиться к группе и была окончательно унижена, когда во время следующего прыжка тяжело упала на пол и у нее оборвалась бретелька костюма. «Ну и растяпа! С ума сойти! – возмутилась Вероника. – Вот ведь… Давай, танцуй!» Педро вспоминал лебедя со сломанным крылом, парализованного страхом и безуспешно пытающегося сбежать со сцены. Вспоминал, как в тот момент он почувствовал любовь к маленькой балерине, как если бы она была его родной дочерью. А еще умоляющий взгляд, который она бросила на него, именно на него и ни на кого другого. Не задумываясь, Педро, словно десантник, бросился на сцену и унес ее под мышкой за кулисы. Так Сара вошла в его жизнь, а он осознал, что отныне его обязанность – защищать ее.

– Я сегодня ходила к стоматологу. В последнее время я просыпаюсь с ощущением, что у меня расшатались и вот-вот выпадут зубы… А у тебя никогда не бывало таких снов?

Педро утвердительно кивнул.

– Не представляешь, как это меня успокаивает! Я считала, что подобное снится только мне. Стоматолог, наверное, принял меня за сумасшедшую, потому что не обнаружил ничего аномального. Даже кариеса нет!

Педро заулыбался, представив себе сцену. Как ей удается так свободно разговаривать со стенкой? Привыкла делать это со своими пациентами? Ему бы очень хотелось произнести вслух застрявшие у него в голове ответы на эти вопросы. Проговорить слова, заблокированные в каком-то уголке мозга. Красивые слова: храбрость, сила, любовь, семья, воспоминания, корни. И другие, более жестокие: недуг, калека, одиночество, утрата, отчаяние. Удастся ли ему однажды извлечь их? Причем в правильном порядке? Или они выскочат наружу беспорядочным взрывом? На четвертый день от них остались только самые мрачные.

– Мари-Лу хотела бы прописать тебе антидепрессанты, – сообщила ему Сара, тогда как он уставился в точку в небе, точнее в облако, гонимое ветром. – Она говорила с тобой об этом? Врачам кажется, что ты загрустил… Я с ними согласна. Нет ничего стыдного в том, чтобы попить такие лекарства. Ты меня слушаешь?

Мрачные мысли исчезли. Испарились! Ей это удалось.

Сегодня он нашел в таблетнице какую-то новую пилюлю и не стал ее глотать, а спрятал под подушкой. Явное ребячество, и Сара бы не поняла его поведения, поэтому он подумал, что немота хотя бы раз оказалась полезной. Зачем бороться с грустью? На что они все рассчитывают? Что он начнет радоваться своему состоянию? Молчание – крайняя форма зависимости. Он отдавал себе в этом отчет. Невозможность поговорить по телефону, сходить в магазин. Конец общению с друзьями – единственному, что его еще радовало. И, главное, молчание заставляло его отказаться от самой горячей мечты: встретиться с Аделиной, бывшей женой, и сыновьями. Объясниться, попросить прощения. Вынужденное молчание означало, что он умрет, не избавившись от сожалений.

– Педро, ты вроде отказываешься есть, – упрекнула его Сара на пятый день. – Ты не имеешь права опускать руки, нужно цепляться, слышишь? Пожалуйста! Сделай это хотя бы ради меня.

Удар достиг цели. Слеза скатилась по его щеке, и Педро быстро смахнул ее тыльной стороной ладони. Насколько он помнил, он никогда не плакал при детях. Никогда! Его мука отразилась на Саре, как в зеркале, – малышка всегда была очень ранимой. Ее всхлипывания доставляли ему нестерпимое страдание: ведь он обещал защищать ее, а сейчас понимал, какую боль причинил ей, и ему стало стыдно. Но как успокоить ее, если он лишен дара речи? Вот еще одно ужасное следствие немоты, думал он, соображая, как остановить ее рыдания. Педро заметил картинки, которые положила на тумбочку логопед, чтобы упростить ему общение. Может, это хорошая возможность отвлечь ее внимание? Палец скользнул по рисункам в поисках такого, который бы лучше всего передал его чувства.

– Ты, наверное, что-то хочешь мне сказать? – с надеждой в голосе спросила Сара.

Примитивность этих картинок нагоняла тоску, как те вопросы, которые ему весь день задавали. Они означали: «Я хочу есть, мне холодно, мне больно, мне надо в туалет». Как отреагировать на сложнейшие проблемы, имея в своем распоряжении столь скудные средства? Сара показывала ему очередную иллюстрацию, а в ответ он всякий раз разочарованно качал головой и откладывал ее в сторону.

– А вот эта? Есть какой-то рисунок, который поможет мне понять? – настаивала она.

Та же реакция.

– Как насчет этой?

Педро отвернулся.

– Постарайся, пожалуйста!

Он вздохнул и заставил себя рассмотреть последний лист. Там были рисунки, немного отличающиеся от предыдущих: рукопожатия, сердечки, лица с разными выражениями – страха, грусти, радости, отвращения… А в самом низу была изображена семья. Дети держат за руки родителей. В эту картинку Педро ткнул указательным пальцем. Разве не этого ему больше всего не хватало в жизни? Своей семьи? В этот момент его ситуация показалась ему еще более жестокой.

– Что ты хочешь мне сказать, Педро?

Он поднял к Саре блестящие глаза. Он бы сейчас с удовольствием извинился: вдруг она подумает, что одной ее Педро недостаточно? Но не в этом дело! Он всегда считал Сару родной дочерью. Своей единственной дочкой! Но нельзя же продолжать отрицать существование остальных членов семьи. Нельзя повернуться к ним спиной, как он делал это двадцать последних лет. Теперь он осознал, насколько жизнь может быть короткой и непредсказуемой и поэтому нужно поторопиться исправить свои ошибки.

– Ты хочешь, чтобы я позвонила твоей бывшей жене, Аделине?

Педро кивнул. Он задался вопросом, относится ли она к нему по-прежнему враждебно. Согласится ли прийти сюда? Что может быть более удручающим, чем встреча в больничной палате? Более неловким? В особенности, если он не может говорить. Такая просьба ни за что бы не пришла ему в голову. Но какой у него выход? Сара как будто поколебалась, прежде чем спросить:

– А твои сыновья? Хочешь, чтобы я их предупредила?

Педро протянул руку и накрыл ее ладонь в знак одобрения.

– Ничего не обещаю, но попробую уговорить их прийти.

Ее последние слова подарили ему немного надежды. Лучшие антидепрессанты. Получается, от этих картинок есть какая-то польза. Девочка будет его голосом. Более ясным и чистым, чем его собственный. А заодно и не таким неловким и истерзанным. Он знал, что может ей доверять.

Глава 7

Мари-Лу и Сара сидели за стойкой «Смерти мухам» и пили за здоровье Педро. А еще за такую важную для них дружбу, которая с годами не ослабевала. И у стоящего по другую сторону бармена Гийома не возникло желания возразить им. Он слышал разговоры между постоянными клиентами и потому все знал об их отношениях, для него не были тайной ни подробности их личной жизни, ни моральное состояние. Это, в частности, относилось и к Мари-Лу с компанией ее друзей.

– С учетом количества собирающихся здесь медиков стоило бы, возможно, изменить название бистро.

– «Смерть микробам»? – с улыбкой предложила Сара.

Ее идею тут же поддержали мужчины, облокотившиеся о стойку слева от нее:

– «Пей лекарство»?

– Или «Спасайся кто может»?

– Не уверен, что хозяйка согласится, но обязательно передам ей все ваши предложения, – объявил высокий брюнет за стойкой и поставил на нее традиционную тарелку «фисташек-арахиса», дополняющих аперитив. На самом деле это был сет нарезок колбасы и андуйета[4] из мясной лавки, примыкающей к «Смерти мухам».

– Помнишь, как мою свекровь, маму Маттье, положили в отделение? – спросила невролог у Сары, закусывая выпивку.

– Хорошо помню… Я как раз вышла на подмену. Сколько лет назад это было? Шесть? Семь? А как будто вчера. Ты тогда еще не встречалась с этим неотесанным типом! – добавила она, повернувшись к высокому блондину в шортах, сидящему с сыном за шахматной доской в глубине бара.

Растроганная видом этой пары Мари-Лу улыбнулась.

– Время и впрямь быстро бежит. Ты занималась моей свекровью, а теперь пришла моя очередь позаботиться о твоем отчиме. Не находишь, что это странное совпадение?

– Все справедливо… Я рада, что его лечащий врач ты, а не ужасный Годар!

– Можешь на меня рассчитывать: уж я позабочусь о твоем Педро.

– Боюсь, он не подарок… В последние несколько дней я заметила, что у него опустились руки. На него это не похоже.

– Не беспокойся, мы не дадим ему киснуть. Элиза, логопед, заставит его работать каждый день, и я только что поговорила с новым кинезитерапевтом. Он собирается на следующей неделе отвести его в спортзал.

– Спорт – хорошая зацепка! Он им живет, можно сказать.

Сара задумалась, медленно потягивая через трубочку фирменный коктейль, чтобы растянуть его на подольше.

– Я бы тоже очень хотела ему помочь… Заставить реагировать, выползти из своей раковины.

– Ты что-нибудь придумала?

Молодая женщина покачала головой:

– Я запланировала себе на эти выходные неожиданное дело.

– Да что ты? И какое?

Аделина Да Силва, ферма Сабль, Трегеннек, Финистер. Сара легко нашла адрес в «Желтых страницах». Ей стало любопытно, почему бывшая жена Педро не поменяла фамилию. Из-за ее экзотичности? Или из желания сохранить ту же фамилию, что у сыновей? В случае Вероники Да Силва, Сариной матери, которая так и не потрудилась поменять удостоверение личности, все было понятно: она стыдилась отсутствия мужа и боялась, что ее осудят. Но между двумя женщинами нет ничего общего. Сара убедилась в этом десять лет назад, на похоронах Эво, матери Педро.

Они все встретились тогда в Алгарве, в семейном доме, находящемся в деревушке Рапозейра, в нескольких километрах от Сагреша и мыса Сан-Висенте. Педро, единственный сын, все организовал с активной помощью друзей Эво, иными словами, всей деревеньки. Из Франции приехало несколько человек. Две отдельные группы, когда-то бывшие одной семьей, сделали над собой усилие ради последнего прощания. С одной стороны Педро, сопровождаемый другом детства Антуаном. С другой, Аделина с двумя сыновьями. Сара, которая не вписывалась в их общее прошлое и не знала, к кому примкнуть, предпочла во время церемонии держаться позади. Она наблюдала за бывшей женой Педро, чья представительная внешность ее впечатлила. Просто одетая, красивая естественной красотой, с густыми чуть посеребренными сединой волосами до плеч и большими квадратными очками в черепаховой оправе, придающими ей вид интеллектуалки. Саре не довелось с ней поговорить, однако исходившие от нее мягкость и доброжелательность, поразили девушку, и она удивилась тому, как Педро мог влюбиться в столь разных женщин. Об этом Сара и раздумывала, отправившись сегодня утром в дорогу. Еще она спрашивала себя, как ее примет Аделина. Профессия научила медсестру, что плохие новости стоит сообщать не по телефону, живой разговор все же лучше. Поэтому она не стала предупреждать Аделину. Какой будет ее реакция? Что, если она по-прежнему настроена против Педро? Закрыта для любой информации о нем? Сара предпочитала об этом не думать.

Когда она проехала мимо деревни Трегеннек и свернула в последний раз, следуя указанию деревянной таблички, ей показалось, что она узнает эти места – так часто Педро рассказывал ей о ферме. Старый длинный одноэтажный дом со стенами из камня, увитыми плетистыми розами, располагался сразу за пляжем Ля-Торш. Одно из самых красивых мест региона, а заодно и самое изолированное. После смерти родителей и вскоре после расставания с Педро Аделина уехала из Бреста и занялась родительским хозяйством. Вскоре она поняла, что разведение коз – не самый простой бизнес для одинокой женщины, и сосредоточилась на выращивании фруктов и овощей, отзанимавшись на курсах пермакультуры. Она даже надумала превратить большой сарай в кафе-библиотеку. В газетных статьях, которые Педро регулярно вырезал и показывал Саре, писали об уютном заведении, быстро превратившемся в тех краях в знаковое место, где отдыхающие на пляже, кайтсерферы, виндсерферы и туристы с удовольствием встречаются за бокалом вина, пробуют домашнюю выпечку, а самые большие оригиналы берут почитать книги. Этим утром здесь довольно пусто, заметила Сара, паркуясь перед въездными воротами. Стоило ей поставить ногу на землю, к ней подбежала собачка и стала с лаем носиться вокруг. И звонок не нужен, сказала себе Сара, увидев массивную фигуру Тиагу, который появился из оранжереи вдали и вприпрыжку побежал к ней. Сара не успела даже представиться, а парень уже бросился ей в объятия и заставил вместе с ним раскачиваться из стороны в сторону.

– Здравствуй, Тиагу, – пробормотала она, вспомнив, что то же самое происходило на похоронах Эво. – Ты меня узнал?

Тот отодвинулся и широко, во весь рот, улыбнулся.

– Красивая девушка! – воскликнул он, запустив пальцы в ее густые волосы.

Сара стерпела. Обычно на ее пышные белокурые волосы так реагировали дети. Впрочем, кудрявая и неукротимая шевелюра интриговала и ее саму. От кого она ее унаследовала? От своего биологического отца? Она так и не добилась ответа от матери.

– Я Сара, – просто сказала она Тиагу.

Он протянул ей пушистое белое перо в качестве приветственного подарка и повел внутрь деревянного сарая. Сара с удивлением обнаружила большую светлую комнату с разномастной мебелью. Помещение походило на интерьер старого деревенского кафе. Пол был красиво вымощен плоскими камнями неровной формы, оставившими в центре место для цветника с экзотическими растениями. У входа за столом с кассой и электронными весами стояла молодая женщина в рабочем комбинезоне.

– Подходите! Есть яйца, картофель нового урожая…

– Спасибо, но я не за этим приехала. Я хотела бы поговорить с мадам Да Силва… Это личное, – добавила Сара, увидев, что девушка ждет продолжения.

– Она занимается рассадой в соседнем помещении… Сходишь на ней, Тиагу?

Испугавшись, как бы Сара не сбежала, Тиагу отвел ее вглубь зала и усадил в специально устроенном уголке для чтения с креслами, сделанными из деревянных поддонов, и большими ящиками с книгами. Несколько минут спустя он вернулся с матерью, возбужденно кудахча и гордясь возможностью представить ей гостью. Похоже, Аделина не разделяла его энтузиазма.

– Тиагу, пойди, пожалуйста, принеси немного салата, – попросила она, спокойно снимая садовые перчатки.

Парень бросился выполнять просьбу с тем же воодушевлением, и Сара подумала, что, возможно, тут привыкли гонять его туда-сюда по ферме.

– Извините, что беспокою, я падчерица…

– Я знаю, кто вы, – мягко остановила ее Аделина и села напротив. – Я очень хорошо помню… У вас лицо, которое не забудешь.

Сара опустила голову, последнее замечание ее смутило.

– Чем могу быть вам полезна?

– Я хотела бы сообщить вам о Педро.

Аделина никак не отреагировала ни на упоминание его имени, ни на информацию о его проблеме со здоровьем.

– Я приехала к вам, поскольку Педро дал мне понять, что хотел бы увидеть родных.

– Родных? – с легкой иронией в голосе переспросила Аделина.

– Я имею в виду, членов его семьи.

Женщина улыбнулась:

– Извините, но я не совсем поняла. Если Педро не может говорить, как ему удалось выразить желание увидеть нас?

Сара довольно долго объясняла ей трудности общения, упоминая картинки, лежащие у него на тумбочке.

– Думаю, этот рисунок ничего не значит. Педро давным-давно вычеркнул нас из своей жизни. Больше двадцати лет назад…

– Вы не получали его письма?

– Какие письма?

Сара отшатнулась, неожиданно потеряв уверенность в выполнимости намеченной миссии. Как убедить Аделину и ее сыновей приехать в больницу к Педро, если они не понимают, насколько важны для него? Почему он не осмелился отдать им письма? Хотя Сара хорошо помнила, какими искренними эмоциями они были наполнены, она не чувствовала себя в силах слово в слово передать их содержание. Ей даже казалось, что сама попытка сделать это будет оскорбительной.

– Накануне похорон Эво Педро попросил меня о помощи, – начала она, глядя в глаза Аделине. – Написать вместе с ним письмо его матери. Изложить все то, что он не смог сказать ей при жизни. Признания, сожаления, чувства. Ему было необходимо повиниться перед матерью на ее смертном одре, чтобы она упокоилась с миром.

– Зачем он привлек вас к этому?

– Чтобы быть уверенным в правильной формулировке всего, что ему надо объяснить. Педро никогда не умел этого делать…

– Не буду спорить.

– Это заняло у нас целый вечер, тем более что он захотел перевести текст на португальский. Я хорошо помню: у него не было привычки говорить о себе, он брался за письмо несколько раз, некоторые слова ему не нравились, он искал другие. Много молчал и часто раздражался. Скажу вам, работа была непростой. Факты давние, но раны так и не закрылись, и я с трудом приводила все это в порядок. Но в конце концов мы справились, и Педро был доволен результатом. А назавтра, отправляясь в дорогу на юг, он захотел повторить опыт. Ему оставалось написать еще два письма. Одно вам, другое вашим сыновьям. Настало время признаний, и я никогда до этого не видела, чтобы Педро так горел желанием прояснить все темные пятна. Высказать свою правду. Его друг Антуан может подтвердить мои слова, если вы захотите, – он находился на заднем сиденье того же автомобиля. Я помню, что Педро не позволил никому из нас сесть за руль, потому что очень хотел осуществить задуманное.

Аделина вздернула брови:

– Похоже, это был сиюминутный порыв, поскольку мы никогда не получали никаких писем.

– Я думала, Педро отдал их вам на похоронах. Он мне поклялся, что сделает это.

– Это не имеет значения.

– Уверяю вас, имеет…

Аделина подняла руку, протестуя:

– Знаете, со временем злость у меня прошла. Я не простила, но научилась смотреть на случившееся со стороны и попыталась понять. И, главное, ценить свою независимость. Я вырастила двоих сыновей в одиночку, полагаясь на собственные убеждения, и я горда пройденным путем.

Сара понимающе кивнула.

– Возвращаясь к тому рисунку семьи, – добавила Аделина. – Я абсолютно уверена, что Педро имел в виду вас.

– Если вы так считаете… Но вы сможете приехать к нему?

– Я подумаю. – Аделина пожала плечами.

– А что насчет Томаша?

– Его, скорее всего, убедить будет труднее.

– Я готова, если надо, приехать и поговорить с ним.

Аделина улыбнулась, и Сара не поняла, что смешного в ее предложении.

– Тиагу, иди-ка сюда! – Женщина позвала сына, возвращающегося с полной корзиной салатных листьев. – Наша гостья хотела бы узнать, где найти Томаша.

– Томаш? Уехал… Вернется с первыми томатами.

– Можешь дать ей адрес?

– Quatro travessa de Santa Luzia, Lisboa, – очень быстро проговорил он певучим голосом, а потом повторил еще несколько раз с различными интонациями: – Лиссабон, переулок Санта Лузия, четыре.

Сара вопросительно посмотрела на Аделину:

– Томаш живет в Португалии?

– Боюсь, члены нашей семьи находятся не так близко друг к другу, как на вашем рисунке.

Сара немного подумала, закинула ногу на ногу, потом опустила ее, потерла подбородок, вздохнула. С какой стати она вообразила, что все трое живут вместе? В ее воспоминаниях они составляли неразделимое трио, но с тех пор прошли годы. Она подумала о Томаше. О нахальном и пугавшем ее подростке, с которым она пересекалась несколько раз летом в той самой деревеньке в Алгарве. О холодном и высокомерном взрослом, который сознательно игнорировал ее на похоронах Эво. Как он живет за границей? Остепенился, стал отцом семейства, владельцем дома и собаки? Она в этом серьезно сомневалась. Единственное, в чем она сейчас была уверена, это в его ненависти к отцу. Наверняка он и к ней так же относится и его будет непросто умаслить, но Сара не собиралась сдаваться.

– Почему вы делаете все это для Педро? – спросила Аделина, видя, что Сара не готова отказаться от своего намерения.

Той было тяжело сдержать эмоции. От волнения она даже охрипла.

– Думаю, это первый раз, когда Педро меня о чем-то просит.

Аделина молча пристально посмотрела на нее. Она тоже была взволнована. Что до Тиагу, то он не прислушивался к их разговору, у него была другая забота – гоняться за собачкой и во все горло распевать адрес. Пять слов, которые Сара успела запомнить.

– Я приеду, – сказала Аделина.

– Спасибо… спасибо за него.

– А вот мчаться в Лиссабон я вам не советую. Там вы натолкнетесь на глухую стену… Я своего сына знаю.

Сара улыбнулась:

– С вашей стороны очень любезно предупредить меня, но я пообещала Педро и постараюсь сдержать свое обещание. Кто знает? Иногда в стенах со временем появляются трещины.

Глава 8

Педро познакомился с Элизой на второй день своего пребывания в больнице. Логопед догадалась представиться подругой Сары, и он сразу проникся к ней доверием. Даже когда она принялась массировать его шею, объяснив, что хочет стимулировать гортань, и предложила выполнить несколько довольно унизительных упражнений, например высовывать язык, гримасничать или задувать свечку.

– Я хочу, чтобы вы попытались выдохнуть со звуком.

Молодая брюнетка со стрижкой «гарсон» поставила перед ним зеркало, чтобы он наблюдал за тем, как округляются губы и щеки. В зеркале отражалось асимметричное лицо, которое было гораздо менее интересным, чем то, что виднелось за плечом Педро. Сверкающий взгляд в рамке маленьких квадратных очков, говорящий о том, что она уверена в успехе.

– Продолжайте, месье Да Силва! – подбодрила она его.

После десятка безуспешных попыток Педро сгорал от желания послать все к черту. И зеркало, и свечу, и жуткие рисунки лиц, которые Элиза положила ему на столик, чтобы он использовал их в качестве примера. Рты, кричащие во все горло, вздыхающие или вопящие, как он делал это в душé.

– Важно повторять попытки много раз подряд, – продолжала она, ощутив его раздражение. – Вы же спортсмен, вот и подумайте об укреплении мускулатуры. Нужно выполнить много жимов лежа, пока не получится поднять самую тяжелую штангу. С произнесением звуков тренировки работают точно так же!

Он находил ее забавной со всеми этими сравнениями. Сара рассказала ей, чем Педро интересуется, и Элиза пользовалась полученной информацией, чтобы наладить с ним контакт и удержать его внимание. Накануне логопед явилась с альбомом, в котором были собраны фотографии знаменитых игроков в теннис, разных досок для серфинга и тренажеров для накачивания мускулатуры. Он пролистал все картинки, но ни один звук не вырвался из его рта. Потом она стала показывать ему фото из его страны. Лиссабонский желтый трамвай знаменитого маршрута 28, Триумфальная арка на улице Аугушта, лифт Санта Жушта, крепость Сагреш и мыс Сан-Висенте. И тут Педро разрыдался.

– Простите меня, я не хотела вызвать приступ ностальгии, – извинилась Элиза, быстро вернувшись к предыдущей серии снимков. – Отложу Португалию, и сосредоточимся на спорте, так будет лучше.

Застыдившись всплеска эмоций, Педро сжал пальцами переносицу, стараясь остановить слезы. Взять и заплакать – на него это совсем не похоже. Одно из многочисленных последствий инсульта? Из тех, что возникают после того, как ты уже принял все остальное? Очередное слабое место наряду с утратой дара речи? Он спросил себя, почему напоминание о родной стране так его взволновало. С самой первой фотографии в него коварно просочился страх. Боязнь того, что он никогда туда не вернется. Он словно почувствовал, как обрываются его корни и вместе с ними исчезает сама его идентичность. Однако обеспокоенность не сводилась к этому. Несколько минут спустя Педро снова заплакал, глядя на рисунок ракетки и осознав, что забыл родной язык – по крайней мере, частично.

– Если темы тенниса вы предпочитаете избегать, я вас пойму, – забеспокоилась логопед.

Как ей объяснить, что дело не в самом спорте. Не спорт привел его в такое состояние, а слово, заблокированное мозгом. Как же будет по-португальски «ракетка»? «Теннис» – это легко, произносится так же. «Мяч» – bola. «Игрок» – jogador. Но как будет «ракетка»? А «сетка»? Как он мог забыть собственный язык? Неужели еще один побочный эффект инсульта? Совершенно невыносимо. Просто позорно. Если бы можно было выбирать, он предпочел бы утратить французский. Но не португальский! Педро паническим жестом спрятал лицо в ладонях. Новый знак того, что ничего не происходит случайно. Может, это напоминание о неминуемом наказании?

Как только он уехал во Францию, Эво постоянно твердила ему о важности корней, не переставала упрекать в отдалении и безразличии к проблемам страны. А когда она покинула этот мир, каждое возвращение в Рапозейру сопровождалось для него страданиями. Чувство вины не покидало его. Вины за то, что нечестно было повернуться спиной к родине, уехать ради того, чтобы разбогатеть, что он реже, чем должен, приезжает на могилу матери, что не заботится о стариках и не ухаживает за отчим домом. За несколько дней до инсульта сосед Карлуш предупредил его, что во время последней бури с крыши посыпалась черепица, и он собирался приехать и заняться ремонтом. Как сообщить о случившемся Карлушу? Кто это сделает за него? А если он больше не сможет говорить по-португальски? Как к этому отнесутся в тех краях? Все эти вопросы теснились у него в голове, и Педро понял, что теряет почву под ногами.

– Давайте лучше завершим сеанс, – предложила Элиза, удивленная его болезненной реакцией.

Именно по этой причине симпатичная брюнетка с серьгами-перышками предпочла перейти к менее рискованным упражнениям – массажу и задуванию свечки. В эмоциональном смысле эти занятия не были так опасны, как просматривание фото.

– Давайте, месье Да Силва! Соберитесь в последний раз… Можно, я буду называть вас Педро?

Он кивнул, чтобы порадовать ее, понимая, сколько проблем он создал ей сегодня.

– Отпустите свой выдох, освободите полностью легкие, медленно и осторожно. Я хочу услышать хрип, – сказала она, кладя одну ладонь ему на грудь, а вторую на адамово яблоко.

Педро смотрел на пляшущий перед ним огонь, который безжалостно бросал ему вызов. Он втянул побольше воздуха и старательно его выдохнул. Почти сжимая губы, едва приоткрывая их. И чудо случилось. На уровне горла он ощутил нечто вроде щекочущей помехи, которую сопроводил звук. Слабый и хриплый. Как голос зомби в фильме ужасов. Это сравнение вызвало у него улыбку.

– Браво, Педро! – пришла в восторг Элиза. – Вы слышали?

Звук этот прилетел издалека, и Педро воспринял его как послание надежды. Тем более что он смог воспроизвести его во время следующих попыток, и звук даже стал громче. Рык хищника, спрятавшегося в тени и готового броситься на добычу.

– Я ухожу. На сегодня хватит. Я горжусь вами, Педро, вы отлично поработали.

Он придал лицу удовлетворенное выражение, а когда она отвернулась, изобразил безмолвный крик победы, сжав и приподняв кулак.

С тех пор как Сара аккуратно прикрепила скотчем фотографии на стены его палаты, он чувствовал себя не таким одиноким. Как ей удалось найти у него дома столько снимков? Он разрешил ей порыться в старых альбомах, но не представлял себе, что у нее хватит смелости забраться в ящики письменного стола или в файлы компьютера. Его падчерица очень лихая. Хорошо, что ему нечего от нее скрывать! Ближе всего к кровати висели самые старые фото. Вот они с Антуаном стоят рука об руку на пляже Амаду, держа свободными руками доски для серфинга; вот Тиагу на руках у Аделины; вот Томаш с гордостью позирует, сидя на трицикле; вот Эво присела на корточки в огороде среди кустов помидоров, а вот Сара стоит в белой балетной пачке, надув губы. Самые новые снимки заняли место на дальней стенке рядом с телевизором. На них его партнеры по теннису во время последних клубных соревнований, коллеги по работе на отвальной по случаю его выхода на пенсию, португальские друзья. Мешанина, при виде которой у посетителей складывалось впечатление, будто он окружен родственниками и знакомыми. На самом деле это была иллюзия реальности, но Педро получал удовольствие, обращая взгляд к фото. Услышали ли они его загробный голос? Те, что на давних снимках, и те, что на новых? И живые, и мертвые? У Педро было ощущение, что, нарушив тишину, он сделал шаг к ним. И неважно, какое еще расстояние ему придется преодолеть и готовы ли они принять его, ему все равно было невероятно радостно.

Глава 9

Услышав стук в дверь, Томаш поторопился выключить музыку – не самый сдержанный панк-рок – и напряженно застыл, стараясь не шевелиться, чтобы не скрипнул паркет под ногами.

– Томаш? Я знаю, ты дома! – крикнул голос по-португальски.

Голос был женским и не привыкшим к отказам. Томаш его легко узнавал, с тех пор как несколькими месяцами раньше его обладательница поселилась в соседней квартире.

– Здравствуй, Ливия. Извини, я не был уверен, что это ты.

– А кто еще это мог быть? Почтальон пока не свихнулся, чтобы подниматься на четвертый этаж.

– Леонор, моя издательница… Я дал ей код домофона.

– Я не виновата, что у тебя такая опасная жизнь, – возразила она и вошла в квартиру.

Томаш заметил, что этим субботним утром она принарядилась. Черное облегающее платье под кожаной курткой, туфли на шпильках, волосы, намазанные гелем, собраны в хвост, пухлые алые губы. Как для сцены, подумал он. Надо будет запомнить этот стиль и использовать для одного из своих персонажей.

– Угостишь кофе?

– Я собрался уходить.

Ложь в каждой фразе, на него это не похоже. Но как ей объяснить, что он хочет побыть один, такое у него состояние? Ему были знакомы периоды гипнотического транса, в который он входил, когда садился писать роман: часы пролетали, а он их не замечал, забывая даже поесть и одеться. В такие моменты писатель проваливался в воображаемый мир и начинал жить в симбиозе со своими персонажами, ощущая их эмоции как собственные и разделяя их душевный настрой. Если его прерывали, как это сделала Ливия, Томаш не сразу отзывался, раздосадованный слишком резким подключением к действительности. Тем более что соседка явилась, когда он работал над ключевой сценой, а это уж совсем никуда не годилось! Услышав стук в дверь, он подпрыгнул, как если бы это его, а не героя, застали на месте преступления. Поэтому неудивительно, что сейчас ему было не до флирта. Совсем не до флирта.

– Ты собрался на улицу в трусах? – удивилась высокая блондинка, садясь на диван.

Томаш растерянно опустил глаза, схватил брюки, валявшиеся на стуле, и быстро их натянул.

– Ладно, чашечку кофе, и я побегу!

Как она сумела так быстро околдовать его? Он не успел еще включить кофемашину, а они уже целовались. Поцелуй был томным, невероятно чувственным, призывающим его перейти к следующему шагу. Эти действия, так же как писательская работа, тоже делали Томаша невменяемым. Выводили за границы реальности, лишали представления о времени. Если спросить, какую из двух опций он выберет, Томаш не знал бы, что ответить. Ласкать женщину и дарить ей удовольствие или продолжать свою историю и рыться в самых черных глубинах человеческой души? Контраст иногда пугал его. Томаш полагал, что отличается от своих мужских персонажей. С женщинами он всегда был нежен, вел себя уважительно и ценил любую роль, которую они ему отводили, – наперсника, лучшего друга или случайного любовника. Единственным, что он заранее отвергал, были постоянные отношения. Он предпочитал с самого начала оговорить это условие, чтобы никому не разбивать сердце.

– Подожди, я должен тебе кое-что сказать, – шепнул он на ухо Ливии.

– Не останавливайся!

– Это важно, уверяю тебя.

– Да замолчи же…

Ее настойчивость возбуждала. Как и движения ее пальцев, забравшихся ему под майку. Он чувствовал, как его охватывает дрожь, а мир вокруг как будто отдаляется. Каким персонажем романа он мог бы быть? Ненасытным сластолюбцем? Вечно неудовлетворенным циником? Сердцеедом-нарциссом? Романтиком? По мнению Томаша, он не подходил ни под одно из этих определений. Он был просто прагматиком.

Сильнее всего Томаша мотивировала свобода. Как бы он продолжил кочевую жизнь между Францией и Португалией, будь у него постоянные отношения? Тем более что в свою писательскую раковину он не пускал никого. Даже очаровательную соседку. Какой бы желанной она ни была. Ливия расстегивала его джинсы, когда на столе завибрировал мобильник, мгновенно разрушив атмосферу момента.

– Прости, я должен ответить, – заявил он, увидев высветившееся на дисплее слово mãe.

Еще больше, чем надпись, его привлекло выражение лица звонившей: странно довольное и улыбающееся.

– Можно подумать, твоя мать специально нас прерывает.

– Я установил тут камеру, – он показал пальцем на один из углов потолка.

– Шутишь?

– Ага.

– Какой же ты придурок!

Он схватил телефон.

– Она никогда не звонит мне утром, я беспокоюсь.

Молодая женщина вздохнула и убрала руки. Она была вдвойне разочарована, поскольку Томаш разговаривал по-французски и она ничего не понимала.

– Алло? – Томаш помрачнел, выслушивая мать. – Сара Виаль? Еще бы я ее не помнил… Не понимаю, зачем ты мне звонишь, – раздраженно бросил он. – Жизнь Педро не имеет ко мне никакого отношения… Надеюсь, ты объяснила этой девушке, что она зря тратит время… Ладно, дай ей трубку! Что значит слишком поздно? Верни ее! Ты могла бы поинтересоваться моим мнением, перед тем как давать мой адрес. И что мне делать, если она здесь объявится? Конечно, на Тиагу легко все свалить.

Томаш как будто рассердился и надолго замолчал. Потом продолжил более мягко:

– Извини, что я так говорил с тобой. Ты правильно сделала, что предупредила… Нет, нет, не беспокойся. Я все разрулю.

Ливия ждала объяснений, но Томаш молчал, положив руки на колени.

– Какая-то проблема в твоей стране?

– Не знаю, которая страна моя, – вздохнул он.

– Я хотела сказать, во Франции. Ты выглядел раздраженным. Она сообщила тебе плохую новость?

– Ничего серьезного. Моя мать из тех, кто волнуется по пустякам… Пойду приготовлю нам кофе. – Он направился к кухне.

Это был способ дистанцироваться от гостьи и прекратить объятия. Окончательно покончить с ними. Томаша вдруг охватило странное ощущение неуверенности. Как если бы он забыл, что надо делать. Чашки, капсулы, сахар, ложки… Он потратил уйму времени, чтобы вспомнить, что где лежит, хотя все было на привычных местах. Он двигался в замедленном темпе, полностью поглощенный своими мыслями. Теми, что скакнули на двадцать лет назад.

Ему было одиннадцать. Тиагу три. Приближались летние каникулы, и все его школьные приятели пребывали в приподнятом настроении. Все, кроме него. Приговор вынесен, с какой-то горечью объяснила ему мать. Его отец, о котором больше года не было ни слуху ни духу, получил право на попечение над сыновьями в июле. Для начала на месяц, уточнила она. С отцом поедет только он, его брата сочли слишком маленьким, чтобы разлучать с ней. Отец не медлил. Приехал в первые же выходные. Спортивный костюм, слишком старательно уложенные волосы, бегающие глаза. Томаш возненавидел этого человека с первого взгляда, как если бы в ту же минуту раскусил его. Как забыть мамино выражение лица, когда она стояла на улице с поднятой рукой, глядя, как сын уходит? Маска беспокойства и грусти раз и навсегда отпечаталась в его памяти вместе с накатившим чувством вины. За всю долгую поездку до Лиссабона Томаш не произнес ни слова. Откинувшись на спинку пассажирского сиденья, он пытался понять, зачем этот мужчина увозит его так далеко в их первую после перерыва встречу. Он что, задумал похищение? Может, он собирается вернуться насовсем в родную страну? Только перспектива встречи с бабушкой успокаивала Томаша. Эво была синонимом постоянства, фундаментом. Она поступила умно, удержалась вне семейного конфликта и часто звонила матери, чтобы узнать, как у них дела. Эво была воплощением доброты и мудрости стариков. Так что Томаш терпел этот долгий путь ради нее, и только ради нее. И уж точно не ради этого безумца за рулем, который безуспешно пытался поймать его взгляд в зеркале заднего вида и заговорить с ним. Все в нем казалось Томашу фальшивым. Улыбки и мелодичный голос. Неожиданный интерес к нему. К счастью, мужчина быстро отказался от попыток общения, обескураженный его враждебным выражением лица. То немногое, что отец соизволил ему рассказать насчет планов на каникулы, Томашу совсем не понравилось. Остановка в аэропорту перед Алгарве. Две незнакомки, которых предполагалось забрать по пути. Вероника и ее дочь Сара. Откуда они взялись? Как Педро с ними познакомился? Были ли они членами семьи? Может, дальние кузины, о которых Томаш никогда не слышал? Мужчина не уточнил. Как если бы встреча была запланирована. Оговорена заранее. Поклявшись себе молчать, Томаш так и не раскрыл рта, пытаясь угадать, что связывает эту троицу. Потом зародилось новое беспокойство. Если бы этот человек заново выстроил свою жизнь, заменив мать другой женщиной, а сыновей дочерью, он вряд ли повел бы себя так, подумал Томаш. Проявил бы больше такта, постарался бы оправдаться. Так бы сделал нормальный человек, да. А Педро? Томаш помнил, какой гнев охватил его, когда такая возможность пришла ему в голову. И этот гнев – сдерживаемый, яростный и разрушительный – с тех пор его не покидал.

Глава 10

Назавтра Сара пришла к заведующей отделением и попросила несколько дней отпуска. Медсестра понимала, как сложно в последний момент перекраивать график, сколько подмен понадобится организовать, но была готова сдвинуть горы, чтобы выполнить данное Педро обещание. Объяснить в двух словах, зачем ей это нужно, она не могла, не раскрыв некоторых подробностей своей биографии, но решила настаивать на том, что дело срочное и не терпит отлагательства.

– Если ты считаешь, что должна ехать, давай, вперед! Жизнь коротка, кому, как не нам, работающим в больнице, это знать…

Большинство членов ее бригады не имели представления о цели поездки, но были с ней солидарны, что тронуло Сару.

– Он хотя бы красивый, этот португалец?

– Прекрати, это ее сводный брат.

– Какой сводный брат, если их родители разошлись?

– Узнай, женат ли он.

– Надеюсь, ты успеешь что-нибудь там посмотреть. А то что это за отпуск? Съезди хотя бы к башне Белен, ее нужно увидеть.

Оба ее соарендатора, напротив, не проявили энтузиазма, услышав новость.

– Мы едем с тобой, – заявил Макс, оторвавшись от компьютера. – Полное безумие, тащиться одной в такую даль.

– В моем минивэне втроем не переночевать.

Джим помог ей снять чемодан с верхней полки шкафа и заметил, что они могли бы потесниться, как в старые добрые времена, когда спали втроем в одной кровати у кого-то из них дома.

– Очень мило с вашей стороны, парни, но нет! Мы уже не подростки… К тому же Томаш и так опешит, увидев меня, а если мы явимся втроем, он наверняка тут же сбежит.

Когда она в последний раз проводила отпуск без них, подумала Сара, реагируя на непропорционально сильное беспокойство друзей детства. Кажется, три года назад? Тем летом она встречалась с банкиром и у нее сохранились очень плохие воспоминания. Они отдыхали в клубе нудистов, и она так и не смогла заставить себя раздеться. Кошмар! Макс и Джим приехали за ней в конце третьего дня, и бойфренд ей этого не простил. Со стороны их жизнь втроем могла показаться странной, и этим, скорее всего, объяснялось, что романтические отношения у каждого из них длились недолго. Но зачем нарушать равновесие и менять образ жизни, если ни один из них не уверен, что удастся найти что-то лучше?

– Почему бы не позвонить ему? Все же это проще, чем пилить за тысячу восемьсот километров, разве нет? – продолжал настаивать Макс, протягивая ей семь пар трусов и носки.

– Он сразу бросит трубку, я это знаю.

Джим вернулся с ее косметичкой с туалетными принадлежностями. Он сам собрал ее, положив зловредную электрическую зубную щетку и увлажняющий крем единственной марки, на которую у нее не было аллергии.

– Мы никогда не слышали об этом типе. Ты уверена, что так уж хорошо его знаешь? А вдруг он за это время стал психом?

– Я немного порылся в интернете, – вступил Макс. – Представьте себе, он довольно известен у себя в стране. Я наткнулся на уйму статей о нем. Там сказано, что он самый многообещающий писатель своего поколения.

– Не стоит преувеличивать!

– Честное слово. Его первый роман получил несколько премий… Он о человеке, вышедшем из комы и узнавшем, что из-за него в автомобильной катастрофе погибла целая семья. Мне хватило аннотации, чтобы понять: у мужика не в порядке с головой, раз он придумал такую мутную историю.

У Джима на лице нарисовался ужас.

– Мне очень жаль, парни, но вам не удастся меня запугать.

Сара положила в чемодан несколько летних платьев, потом изучила в iPad карту, которую показал ей Макс.

– Я рассчитал, – сказал он. – До Лиссабона можно доехать за семнадцать часов. Скажем, два дня туда и столько же обратно. То есть там ты сможешь пробыть только три дня. Не маловато?

Джим раздраженно покачал головой, нажимая на дисплей своего смартфона.

– Хватит! Перестаньте болтать глупости… Я заказал билет на самолет из Нанта. Ты вылетаешь завтра в одиннадцать утра.

– С ума сойти! Я достаточно взрослая, чтобы самой спланировать свою поездку!

– А вот и нет! – хором воскликнули они и стукнулись кулаками, показывая, что гордятся своей репликой.

Перед отъездом Сара методично, как образцовая хозяйка дома, подготовила все к своему отсутствию. Для начала она забила продуктами холодильник, потом включила стиральную машину, поменяла банные полотенца, вынесла мусор и, чтоб парни не скучали, составила список необходимых дел: заменить лампочку у входа, прочистить кухонную раковину, предупредить владельца квартиры о новой трещине на потолке и, самое главное, каждый день посещать Педро. Сидя в бизнес-классе самолета – Джим не смог отказать ей в комфорте, – Сара улыбалась сама себе, представляя, как ее соарендаторы будут смущаться в больничной палате. Они не часто бывали в подобных местах, но возьмут себя в руки и с честью выполнят свою миссию. Они привыкли звонить Педро всякий раз, когда требовался совет насчет мелкого домашнего ремонта. Разве не пора им проявить ответную любезность? Впрочем, Сара могла положиться на двух своих гиков: они наверняка снабдят Педро всеми гаджетами, необходимыми для общения или для игр, чтобы время в больнице бежало быстрее.

– Мадам, могу я предложить вам бокал шампанского? – обратилась к ней стюардесса вскоре после взлета.

Сара разрешила себе расслабиться. Поскольку она справилась с подготовкой к поездке, эмоциональная нагрузка опустилась на одну ступеньку и Сара могла спокойно отдохнуть в полете. Мысли о трудностях, которые ее ожидали, не портили настроения. Напротив, они ее пьянили. Отпуск начнется с квеста, и это может быть прикольно. А там, как знать, перейдет в гонку с преследованием… Девушку интриговала новая встреча с Томашем, хотя она боялась себе в этом признаться. Его холодность на похоронах Эво подстегнула ее любопытство. В чем он мог ее упрекать? Ни он сам, ни она не были виноваты в распрях родителей. Сара прикидывала, стоит ли сразу сказать ему о Педро или лучше повременить. Он наверняка уже все знает от матери… Захочет ли он с ней увидеться? А вдруг просто уйдет из дома, чтобы избежать разговора с ней?

Самолет пролетел вдоль берегов Тахо, в иллюминаторе показался Лиссабон, и Сара вспомнила, что как раз в лиссабонском аэропорту они впервые встретились. Ей было десять лет, ему одиннадцать. Педро жил с ними уже несколько месяцев, и они впервые собрались провести лето вместе. Девочка недоумевала, почему он решил добираться до Португалии на машине. «Так более практично, не спорь…» – сухо ответила мать. Она нервно крутила на запястье браслет, и Сара поняла, что лучше не задавать вопросы. У Сары были причины для нетерпения. Педро дал ей понять, что с ними поедет один из его сыновей, тот, что старше, и она была этому рада. Она тяготилась своим положением единственного ребенка, поэтому мысль о том, что семья увеличится, вызывала у нее радостное возбуждение. После прохождения таможни Сара увидела, что Педро высоко поднял руку и машет им из толпы. Она побежала ему навстречу. «Томаш ждет вас в машине», – немного смущенно сообщил отчим и подхватил чемоданы.

Она села на заднее сиденье рядом с мальчиком, который не сказал ей ни слова и не удостоил даже взглядом. Она оробела, но все же позволила себе несколько раз искоса посмотреть на него. Высокий худой брюнет, уменьшенная копия Педро. Если не считать более светлой кожи и нескольких веснушек на носу. Очень красивый мальчик, подумала она и покраснела. Но при этом он явно на что-то злился. Может, отец отругал его? Зная Педро, она не могла себе такого представить. Или его так напрягало их с матерью присутствие? К этому времени Сара уже была не слишком уверена в себе и потому сочла себя единственной причиной его разочарования. Наверное, он надеялся увидеть более красивую девочку? Более взрослую? Не такую толстую? Она стерла с лица улыбку и съежилась на сиденье, прислонившись к дверце, чтобы отодвинуться от него как можно дальше. Педро несколько раз пробовал завести разговор, а потом ему надоело. Вероника же дулась, что она отлично умела делать. Так что в кабине установилась тяжелая тишина. Дорога до Рапозейры показалась Саре бесконечной. В какой-то момент она сказала себе, что быть единственным ребенком не так ух плохо, и принялась считать мельницы по обе стороны дороги, чтобы убить время.

Называя водителю такси адрес, Сара как будто услышала Тиагу, с той лишь разницей, что она не напевала. Мужчина кивнул и тронулся с места. Что доказало реальное существование дома четыре в переулке Санта Лузия. А еще – что она действительно в Португалии и квест начинается. После своего давнего приезда сюда Сара сильно изменилась. Она уже не была робкой и неловкой десятилетней девочкой. Ей, правда, все еще не хватало уверенности, зато теперь она знала, что превосходит многих в одной области – умении устанавливать с людьми контакт. Когда она в последний раз с кем-то ссорилась? Медсестре удавалось умаслить даже самых несимпатичных пациентов. Томаш, где бы он ни находился, не внушал ей страха. Она сумеет найти к нему подход. Возможно, ей не удастся убедить его. Но поговорить с ним она точно сможет. Почему она не предприняла попытку раньше, по собственной инициативе? Почему понадобилось двадцать лет и инсульт Педро, чтобы заставить ее действовать? Но сейчас девушка была убеждена в том, что ей тоже нужна эта поездка, это возвращение в прошлое.