Поло погиб 1 января 2000 года. Тогда по всему городу вспыхивали пожары. Незадолго до полуночи он позвонил Кларе и поздравил с наступающим Новым годом. «Свечки, крепкое спиртное, газовые плиты, электрокамины и просто поджоги, – сообщил он ей. – Трудное сегодня дежурство». Поло был уже на третьем пожаре за тот вечер. Второй стал фатальным для одного старика. Все устали до изнеможения. У горящего дома на улице рыдала босая женщина в ночной рубашке. «Мои дети там, на втором этаже, – кричала она. – Я не сумела добраться до них, лестница была в огне». Поло велел направить струю воды в окно второго этажа. «Я вынесу их через окно», – сказал он. Капитан схватил его за плечо. Поло стряхнул его руку и поднялся по лестнице. Его нашли мертвым на следующий день. Он обнимал двух мертвых детей.

Неделю спустя после похорон в пожарной службе Мичигана прошла поминальная церемония. Пожарные съехались со всего штата. Во время панихиды нес службу почетный караул, трижды пробил колокол. Клара произнесла кадиш. Поло стал первым в Детройте евреем-пожарным, погибшим при исполнении долга.

На следующий день его портрет появился на первой полосе Detroit Free Press вместе со статьей о его подвигах. «Он рисковал, как никто другой, – цитировала статья слова командира, прозвучавшие на церемонии. – Он всегда говорил со смехом: ‘Я асбестовый и пройду сквозь огонь и дым. Я мастер выкручиваться[26]’. Он отмахивался, когда его называли героем, и возражал, что давно бы погиб, если бы был им. Мы прозвали его Гудини».

– Он искал смерти, – сказала Лайле Клара на следующий день. – Всегда, каждый день он спасал людей.

Они сидели в Детройтском атлетическом клубе. Фрэнсис Майер была его членом. Они пригласили батальон Поло на импровизированные поминки – шиву. Пришли все, многие с членами других компаний. Напитков и закуски было вдоволь. Один из старых членов клуба вошел, увидел сестер и в шутку попятился. «Я понял, что они не наши, – сказал он. – Слишком уж красивые».

Поло оставил Кларе свою долю в их доме.

– Лайла меня убьет, если я что-нибудь оставлю ей, – смеялся он.

Альдо не появлялся. Клара позвонила ему первого января.

– Мы не приглашаем тебя на похороны, прощальную церемонию и на шиву, – заявила она. – И, если ты скажешь что-нибудь репортерам, я направлю на тебя батальон Поло.

Лайла взяла на работе недельный отпуск.

– Моя вина, – сказала она Джо. – Мне не надо было брать на себя побои.

Джо взял ее за руку.

– Тебе даже четырех лет не было, когда Альдо ударил тебя в первый раз. Все дело в твоем дерзком языке. Он у тебя таким и остался. Альдо и других детей не так ненавидел, как тебя. Он не мог сломить побоями твое упрямство.

– Я слишком похожа на него. Почему он не умер вместо Поло? Я тоже не люблю многих, а люблю мало кого. – Она стала загибать пальцы. – Тебя, Стеллу, Аву, Грейс, Клару, Фрэнсис. Я больше не могу никого терять. Я уйду первая.

* * *

Через два года Лайла была назначена главным редактором The Globe. Теперь вместо освещения политики округа Колумбия ей предстояло освещать события в Палате представителей, Сенате и в Белом Доме. Она так и не перешла в отдел спорта.

– Что ты думаешь? – спросил Дуг. Он знал, что не надо спрашивать, что она чувствует.

– Этого я и хотела. Теперь я вожак стаи. – Она усмехнулась. – Я не подведу вас. – Она кивнула – это был ее способ благодарить. – Жалко, что Квинлан уже этого не видит.

– Какие у тебя планы? – поинтересовался он.

– Я хочу, чтобы в газете было больше женщин и больше цветных журналистов. Я хочу сохранить печатное издание, – заявила Лайла.

– А что, оно в опасности? – удивился он. – Подписка ведь держится.

– Как вы все читаете The Washington Post, The New York Times, The Wall Street Journal? – спросила она. – Онлайн.

– Я знал про тебя много всего, – усмехнулся Дуг, – кроме того, что в душе ты фанат таблоида.

– Я не бью лежачего, только сильного противника, – ответила она.

* * *

Объявление стало сюрпризом почти для всех. Мужчины набухли. Женщины ликовали. Середняки, все мужчины, громко роптали. Джош Морган, госдеповский репортер, комментатор CNN и лауреат Пулитцеровской премии (один из восьми), был в ярости. Он считал себя главным кандидатом, «золотым мальчиком» Дуга Маршалла. Услышав новость, он явился в офис Дуга, вломился без стука, сжав кулаки и выпятив челюсть. Дуг сидел за столом, читал материалы. Он махнул Джошу на стул, но тот остался стоять.

– Из всех кандидатов – Перейра! – прорычал Морган. – Мне просто не верится, что ты выбрал ее, а не тяжеловеса от журналистики, знаменитого телеведущего и лауреата. Мне звонят другие репортеры и спрашивают, в чем дело. – Он вынул из кармана черную книжечку и швырнул на стол Дуга. – Тут телефонные номера всех, кто имеет какой-то вес в Вашингтоне. Я бываю на приемах у Джо Скарборо. Я бываю у Эла Гора и Колина Пауэлла.

– Я выбрал Перейру, – кратко заявил Дуг.

– Ты намекал мне, что я стану главным, – сказал Джош.

– Я позволял тебе так думать, и не только тебе, но и еще некоторым. – Дуг усмехнулся. – Чтобы вы не подсиживали друг друга.

– Я уже сказал об этом моей жене, ее братьям, моим родителям, детям, друзьям, – процедил Джош. – Даже моим врагам.

– Ну и глупо. – Дуг пожал плечами.

– Подлец, – прорычал Джош.

– Слушай, – проговорил Дуг, игнорируя оскорбление, – ты неплохой репортер, это верно, но у Лайлы лучше чутье на сенсации. Ты копаешь вглубь. У нее широкий охват. – Он оценивающим взглядом посмотрел на Моргана. – Она пишет лучше, чем ты. У нее лучше вкус и нормальный здравый смысл.

– Потому что она женщина, да? – язвительно поинтересовался Джош.

Дуг молчал несколько секунд.

– Ты никогда не был серьезным кандидатом, – сообщил он. – Ты не годишься в главные редакторы. Ты легко теряешь терпение. Ты слушаешь только себя. Ты обращаешься с административными сотрудниками и обслуживающим персоналом как с мусором. Ты часто ошибаешься в оценках. – Он продолжал потеплевшим голосом. – Лайла крутая, круче, чем ты. Она никогда ни на кого не орет. – Тут Дуг наклонился вперед и недобро прищурил глаза. – Напрасно ты тогда лапал ее. Все помнят эту историю. Если ты станешь вредить ей, если попытаешься сбить ее с ног, я вышвырну тебя отсюда ко всем чертям. Или это сделает она. – Дуг встал. – А теперь я хочу, чтобы ты покинул мой офис.

Джош Морган вошел без стука в кабинет Лайлы через пять минут после спонтанного разговора с Дугом.

– Ты настучала на меня Дугу, – заявил он.

– Майк Д’Анджело настучал на тебя, хотя думал, что гадит мне, – возразила она.

– Ты не заслуживаешь эту должность! – заорал он.

– Может, ты уволишься в знак протеста? – спокойно поинтересовалась она. – Можешь даже без письменного заявления.

Джош вздрогнул от неожиданности.

– Нет, нет, – пробормотал он. – Просто я думал, что сам ее получу.

– Ты не газетчик, – сказала она. – Ты кадр для телевидения. – Лайла склонила набок голову, словно представляя его на маленьком экране. – Тебе нужна другая стрижка, получше. О ком там Андерсон Купер говорил, к кому он ходит[27]?

– По ком, – поправил ее Джош. – Не «о ком».

– «По ком звонит колокол», – возразила она. – А в других случаях «о ком».

Позже в тот день Лайла заглянула в кабинет Дуга, чтобы сообщить о визите Моргана.

– Я не стану его увольнять, – сообщила она. – Он не говорил, что я спала с вами, чтобы получить должность главного.

* * *

Джо много работал, но не столько, сколько Лайла. Это был его выбор – отца дочек и мужа. О распределении семейных обязанностей они договорились еще перед свадьбой. Большую часть Джо взял на себя. Он не нуждался в успехе так остро, как Лайла, и считал, что она заслуживает большего. «Пожалуй, – думал он про себя, – я для Лайлы нечто вроде волшебника-крестного, который отправляет Золушку на бал». Мысленно он часто сравнивал Лайлу с Золушкой и как-то повел дочек на ретроспективный показ диснеевского мультика.

– Ты смотришь с ними фильмы с рейтингом R, – сказал он как-то вечером жене, когда девочки спали, – а я ходил с ними на мультфильм Диснея.

– Я не очень люблю Золушку, – засмеялась Лайла. – Зачем ей вздумалось тащиться на бал? Что там интересного?

– Вот и Грейс так сказала. Еще ей не понравилось, что у Золушки светлые волосы. – Джо покачал головой. – А Звездные Птички заявили, что анимация второсортная. Я пытался им объяснить, что каждый кадр мультика нарисован рукой художника. А их это не трогает.

– Зато я люблю Прекрасного Принца, – продолжала Лайла. – Ты мой Прекрасный Принц.

Джо улыбнулся.

– Нет, правда. Ты делаешь все, что только можно. Если бы я не вышла за тебя замуж, я вообще всю жизнь жила бы одна. Никто другой меня бы не устроил.

– Я живу с тобой, потому что ты постоянно меня удивляешь. А еще ты не стрекочешь о пустяках.

– Никакой мелочной болтовни, только серьезный разговор, – отозвалась она. – Вот ты спрашиваешь: «Как дела у ваших близнецов, миссис Буш?» – когда тебе хочется спросить: «Вы против абортов, как и ваш муж?»

– Мне еще в школьные годы надоела пустая болтовня, – сказал Джо. – Я уже тогда стал скучным.

– Ты вовсе не скучный, – возразила она.

– Я определенно скучный. Мне надо было остаться на госслужбе. Когда я ушел в фирму «Зенгер и Бут», мне хотелось зарабатывать много денег. Так глупо. У меня и так были деньги. Мне ни дня в моей жизни не приходилось работать, если я этого не хотел. – Он поскреб подбородок. – Мне нравился офис, я любил выступать с речью на апелляционных слушаниях.

– Разве дверь закрылась? Можно поискать вакансии в суде или на должность советника при каком-нибудь комитете. А может, будешь независимым консультантом по спорным вопросам?

– Там мне придется ужасно много работать.

– Девочки уже подросли, и тебе не нужно часто находиться дома. Да и помощников у нас хватает.

– Родители, или хотя бы кто-то из них, должны ужинать с детьми пять раз в неделю, не меньше, – сказал он. – Таково незыблемое правило у Фрэнсис. Пока ты ужинаешь с ними, они растут правильными.

– И Фрэнсис в самом деле ужинала с тобой? – У Лайлы загорелись глаза. – А я думала, что вы жили как богатые британцы. В пять чай для детишек, в восемь ужин для взрослых, джентльмены при черных галстуках.

Джо покачал головой.

– Откуда ты набралась таких идей? Ах, да, фильмы из тридцатых. Чаще всего мы с Фрэнсис ели на ужин бараньи отбивные и салат. Папа возвращался домой поздно. – Он слегка улыбнулся. – Она никогда не сердилась на него. Мужчина, который был бесспорным фаворитом матери, сохранил на всю жизнь чувство победителя…

– Должна найтись какая-то работа, которую ты мог бы покорить, – продолжала размышлять Лайла.

– Все равно не я, а кто-то другой будет определять правила игры, решать, какие выбрать дела, чью сторону занять, – возразил Джо. – Не думаю, что я готов кому-то подчиняться. Я не люблю роль начальника, но хочу быть, как обычно говорит Грейс, сам себе боссом.

– Ты хочешь, чтобы я больше была дома? – Будучи репортером, Лайла проводила дома большинство выходных или их часть и старалась ужинать, хотя часто уезжала после этого на работу. Джо гадал, долго ли сохранится у нее такой график на новой должности.

– Разве я жалуюсь? – ответил он.

– Возможно.

– Ну, я профессионально слоняюсь по этому дому, – сказал он. Прожив десять лет в небольшой квартире с тремя спальнями, они вскоре после рождения Грейс, в девяносто третьем, приобрели таунхаус на Капитолийском холме. Приятный, с элегантной мебелью, но поразительно стандартный, этакий «красивый домик», за исключением комнат девочек и игротеки. Декоратор постаралась. Мебель была комфортная, цвет стен ласкал глаз. Дом выглядел как театральная сцена до выхода актеров, когда занавес уже поднят.

– Я вынуждаю тебя так жить, – виновато проговорила она.

– Теперь у тебя появилась работа, о какой ты мечтала с того дня, как переступила порог The Courier, – мягко произнес Джо. – Квинлан видел твои способности. Все их видели. Я хочу для тебя этого больше, чем видеть тебя рядом с нами в доме. – Он пожал плечами. – Хотя нет, я все-таки больше хочу видеть тебя рядом с нами.

– Я буду стараться, – пообещала Лайла. У Джо дрогнуло сердце.

* * *

В первый год в должности главного редактора Лайла установила для себя девятичасовой рабочий день, включая выходные. На следующий год она прибавила еще полчаса. На третий она работала по десять часов в день, потом десять с половиной. Ее рабочий день неуклонно рос. На шестой год кампания 2008-го вынудила ее трудиться двенадцать часов. Она уже редко приезжала домой к ужину. После избрания Обамы она если не спала, то работала. Репортеры прозвали ее FILO – first in, last out – «первая входит, последняя уходит». Она жила для работы. Она не могла иначе.

У Джо лопнуло терпение, когда она во время кампании 2012 года стала ночевать в редакции один или два раза в неделю. Второго октября, на следующий день после его пятидесятидевятилетия, он сообщил ей, что уезжает. Накануне вечером она не приехала на ужин. Он застал ее, когда в шесть утра она на цыпочках шла по дому, чтобы принять душ.

– Нам надо поговорить, – сказал он. – Я буду ждать тебя на кухне.

Лайла спустилась вниз через пятнадцать минут в новой одежде, но точно такой, какую только что сняла.

– Что ты задумал? – спросила она.

– Я хочу развода, – объявил он. – Мы не ужинали вместе весь этот год, и прошлый, и позапрошлый, и… – Он пожал плечами. – Ты не поехала в Блумфилд-Хилс на День благодарения. Вчера ты не поздравила меня с днем рождения и не приехала на праздничный ужин.

– Мне было не продохнуть. Освещать кампанию немыслимо трудно, – ответила Лайла. – Я прислала цветы. Неужели ты не получил?

– Пионы?

– Ты встретил кого-то?

Джо с досадой покачал головой.

– Это будет нетрудно.

– Работа поглощает меня целиком.

– Ты хочешь этого. Это твоя жизнь. Тебе она нравится.

– Я не жена, а скорее муж.

Джо молчал.

– Я не хочу развода, – проговорила она.

– Я несколько раз спрашивал, где нам поужинать, дома или в ресторане. Ты даже не ответила. Звездные Птички в юридической школе, Грейс в Чикаго. Меня тут ничего не держит. Мне нравится моя работа. Но я не хочу заниматься ею круглые сутки.

Лайла налила себе кофе и села к столу.

– Мне грустно. – Она вздохнула. – Я люблю тебя больше, чем кого-либо.

Он недоверчиво и устало покачал головой.

– Ужин не единственная вещь, которой у нас нет. Мы никогда не ходим в кино. Мы никогда не ездим вместе в отпуск, я езжу один. Мы никогда не говорим ни о чем, кроме твоей работы. У нас не бывают Стелла и Ава. Они не видят смысла приезжать домой, я сам езжу к ним без тебя. И вообще, ты забросила нас всех. – Он помолчал, выстраивая в голове длинный перечень. – Ты не отвезла Грейс в колледж, как обещала. Ты не была на выпускном вечере, когда она закончила школу, как не была и у Стеллы и Авы в Стэнфорде. Ты не отвечаешь на мои звонки. Ты не отвечаешь на письма дочерей.

Лайлу захлестнула волна паники. Ей показалось, будто Джо что-то говорил о помолвке Стеллы. Неужели я не была на ее свадьбе? Нет. Они бы не допустили этого.

– Стелла и Ава называют тебя Годо[28], – сказал Джо. – Они учились в Стэнфорде, когда ты стала работать двадцать четыре/семь. Тяжелее всего пришлось Грейс. – Он кашлянул, прочищая горло. – В школе Грейс спрашивала у меня «Где Лайла?» Теперь она говорит: «Лайла – это кто?»

– Вы ничего мне не говорили, – посетовала Лайла. – Мне казалось, что все в порядке, что вы обходитесь и без меня.

Джо удивленно вытаращил глаза.

– Мы все время спрашивали, можешь ли ты сделать то, сделать другое. Ты отвечала, что да, конечно, а потом даже не появлялась. Только присылала сообщение или звонила. В последние годы ты даже не утруждала себя и этим. Ты просто говорила, что постараешься, и добавляла: «Вы же знаете, как мне хочется». – Джо понизил голос, борясь с желанием закричать на жену. – Ты не хочешь. Ты ничего не хочешь, кроме работы, и я не хочу считаться твоим мужем.

Лайла помешивала кофе.

– А если я буду приезжать домой на ужин несколько раз в неделю? – предложила она. – Правда, потом мне придется снова уезжать в редакцию… – Ее голос оборвался.

– Я еще не нашел жилье. Не упаковал вещи. Я уезжаю не завтра. Я не стал бы так поступать с тобой.

– Это мне нужно было бы уехать. Помнишь, как маленькая Грейс сделала тебе предложение и сказала, что я могу жить в The Globe. Дети все видят.

– Я хочу уехать, – объяснил он. – Я не желаю здесь оставаться. Давай продадим дом, если ты не хочешь в нем жить.

– Ты лучший на свете супруг и лучший отец. – Она сделала глоток кофе. «После Цинциннати, – думала она, – я ставила себя на первое место. Дома я никогда и не притворялась, что кто-то может стоять выше меня». Внезапно ей припомнилась потрясшая ее сцена из «Таинственного сада»[29], книжки, которую Лайла так и не вернула в библиотеку – так любила ее. Мудрый мальчик Дикен объяснял Мэри поступки ее кузена Колина. Лайла, ребенок, не знавший родительской ласки, запомнила его слова: «С ребенком могут случиться две самых плохих вещи – если он никогда не сможет делать что-то по-своему или если он сможет всегда так делать». В десять лет ее возмущала такая эквивалентность. «Как эти вещи могут быть одинаково плохими? – думала она. – Никогда хуже, чем всегда».

Лайла снова глотнула кофе. Он был теплый, горький.

– Ты говорил девочкам?

– Нет.

Они прожили в браке больше тридцати лет. Она не могла представить себе жизни без него. Он был ее балластом, ее якорем. Она никогда не жила одна. Она не умела пользоваться стиральной машиной или телевизионным пультом. Она никогда не выписывала чеки. «Если бы мне пришлось выбирать между Джо и The Globe… – Ее мысль оборвалась. – Он думает, что я уже сделала выбор».

– Газета… очень много для меня значит, – пробормотала она.

– Она все для тебя, – поправил он. – Твои сестра и брат любили тебя. – Он помолчал несколько секунд. – Ты была хорошей женой до первых выборов Обамы. Довольно хорошей. А вот теперь нет.

* * *

Политические кампании 2008 и 2012 годов стали для Лайлы кульминацией в первые десять лет ее работы в должности главного редактора. На праймериз 2008 года у Обамы и Клинтон был полный паритет с ее точки зрения. Стране предстоял выбор между первой женщиной-кандидатом в президенты и первым черным кандидатом. Маккейн победить не мог.

– Он мог бы выиграть, если бы был генералом и героем, – сказала Лайла Дугу. – Полковники не возглавляют страну, они свергают правительство. Они стоят во главе переворотов. Но их никогда не избирают в президенты.

– Все дело в его голосе, – усмехнулся Дуг. – Слишком писклявый. Президент не должен петь тенором.

– Кажется, у Линкольна тоже был очень тонкий голос, – возразила Лайла. – Резкий, пронзительный.

– Он был на целый фут выше, чем Дуглас, – заметил Дуг.

– А вы на фут выше меня, – сказала она.

– Правда? – удивился он. – А ты не кажешься маленькой. Твои старшие дочки да, маленькие, но не ты. Я бы сказал, что ты среднего роста.

– Просто у меня большая голова и туфли на шпильках.

В 2012 году газета The Globe поддержала Обаму. Она поддерживала его и в 2008-м, но на этот раз у него имелись доказательства своих способностей. Обама провел реформу здравоохранения[30]. Он запретил пытки, существовавшие при Буше. Он защитил мечтателей. Он был остроумным и обаятельным интеллектуалом. Он читал романы и нон-фикшен. Он был привлекательным внешне. У него были прекрасные манеры, когда он хотел их проявить. Лайла не считала его выдающимся президентом, но он был «довольно хорошим», категория, которую она с Джо применяли либерально, с восхищением. Прочитав Винникотта[31], она решила, что если «довольно хорошая» мать была «довольно хорошей», («каковой я не являюсь», призналась она), то «довольно хорошо» – это «довольно хорошо» для всего остального, кроме The Globe. «Я должна быть просто хорошей», – сказала она когда-то Джо.

Ошибки из-за небрежности были постоянным источником беспокойства. Каждую ночь с 2.00 до 3.00 курьер доставлял домой утреннюю газету. Лайла читала ее. История повторялась каждую ночь. Печатные станки включались еще до того, как редакционный отдел заканчивал чтение корректуры. Она морщилась при виде неудачного заголовка – «ПОЧТОВОЕ ОТДЕЛЕНИЕ ПРОТИВОСТОИТ СТИХИИ», «ГИНГРИЧ АТАКУЕТ ПАМЯТЬ ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА» – или неверно подписанного фото – неизменно это был кто-то из азиатов или чернокожих, певица Арета Франклин вместо Глэдис Найт. Потом перелистывала страницу и для утешения вспоминала Квинлана, неточно цитировавшего французского писателя Андре Жида: «Не переживай, – говорил он, – каждая газета завтра будет уже не такой интересной, как сегодня».

Квинлан никогда не смотрел на газету как на нечто уникальное в истории. «Лучшие репортеры сообщают правдоподобные слухи, – говорил он. – Остальные все выдумывают. – Он показывал пальцем на лежавшую на его столе статью, помеченную карандашом. – Вот – тут тысяча двести слов и от силы три более-менее достоверных факта. – Потом направлял на нее острый взгляд. – Любое прилагательное, любой глагол лгут. Все эти ‘анализы’ – всего лишь ‘мнения’ персон в смокингах».

Как-то раз в газете перепутали политиков Пола Райена и Рэнда Пола. Лайла заподозрила, что это было сделано намеренно.

* * *

Дуг и Лайла выпили на двоих литр виски в ночь после избрания Обамы на второй президентский срок. Позади был долгий день без нормальной еды. Они сидели рядом на диване в кабинете Дуга, беседовали и смеялись, счастливые и полные восторга. Здание было пустое, огни неяркие. Каким-то чудом они смогли выпустить газету, пока все плакали от радости и смотрели телевизор.

– Я горжусь страной, избравшей дважды чернокожего президента, – сказал Дуг.

– По-моему, Ромни проиграл, когда посадил свою собаку на крышу автомобиля, – произнесла Лайла. – Это унылая страна, полная кретинов и неудачников, упрямых на генетическом уровне, потомков людей, которые не смогли нормально жить в своей старой стране и не смогли нормально жить здесь. Вот как мой отец.

– Мои предки приплыли сюда, – сообщил Дуг. – Они владели половиной округа Фэрфакс. – Он помолчал. – Землей и сотней рабов.

– О-о, – протянула Лайла.

– Потом пришла расплата, хотя рабам это мало помогло, – продолжал он. – Мой прапрадед, полковник в Армии конфедератов, ушел на войну в шестьдесят первом и не вернулся. В марте шестьдесят пятого янки по дороге на север подожгли наш дом, амбары, поля. Мой прадед, которому тогда было пять лет, смотрел на пожар. Не осталось ничего, кроме большой дымовой трубы. Его мать стояла рядом с ним с суровым лицом. Она сумела спасти серебро, зарыв его на фамильном кладбище в могилу свекрови. После Аппоматокса[32] они перебрались в Делавэр. Там у нее осели кузены, и она хотела жить «безопасной» жизнью в одном из союзных штатов. Она вышла замуж и родила еще четверых детей. Прадед поехал в Принстон, а не в университет мистера Джефферсона, заложив основы семейной традиции. Я принадлежу к четвертому поколению. – Он пожал плечами. – Мой сын поступил в Йель. Не захотел учиться в Принстоне. «Семья ведет себя так, как будто это наше право первородства, – заявил он мне. – Дед сказал, что это моя ‘школа безопасности’». В Йельском университете его определили в колледж Калхуна. – Дуг слегка улыбнулся. – От своей истории не уйдешь.

– А у меня типичная история евреев-иммигрантов, злой отец, бивший нас. – Лайла сделала глоточек виски. – Когда мне было два года, он лишил нас матери. Сказал, что она сошла с ума. Я больше ее не видела. Она умерла – это он сообщил о ее смерти, – когда мне было десять лет. Я пыталась отыскать ее могилу на еврейском кладбище. Ходила восемь раз, но так и не смогла найти. – Ее голос звучал тихо. – И я перестала искать.

– Ты пыталась потом выяснить, что случилось? – спросил Дуг.

Лайла покачала головой.

– Допустим, она не умерла. Допустим, она убежала. Я не хочу знать, что она бросила нас на Альдо. – Она провела пальцем по подбородку. – Конечно, я тоже бросила моих дочек. Но на Джо.

Дуг разлил по стаканам последние капли виски.

– За нас, – сказал он. Наклонился и поцеловал ее в щеку. Она повернула голову, их губы встретились. Он обнял ее.

Лайла не целовалась ни с кем, кроме Джо, со второго курса в Мичигане, когда он отказался встречаться с ней в годы учебы. Целоваться с Дугом было восхитительно.

«Это безумие», – подумала она, когда они соскользнули на пол в объятьях друг друга.

Потом они спокойно сидели несколько минут.

– Мы были пьяные, – сказала Лайла. – Во всяком случае, я точно была.

– Мы были пьяные и счастливые, – добавил он.

– Это я во всем виновата.

– О, я был абсолютно готов.

– Я не жалею.

– Я никогда не жалею после секса.

– Ты был чудесен. – Она засмеялась.

– Ты тоже.

– Вернемся к работе, – сказала она.

– Ты мне очень нравишься, – сказал он.

– Ты мне очень нравишься, – сказала она.

Он встал и помог встать ей.

– Мы заехали куда-то в сторону, – сказала она. – Лучше вернемся на главную дорогу.

– Я всегда считал, что стихотворение Фроста о нехоженой дороге – полная чепуха. Но вся разница в выборе этой дороги.

– Вернемся на развилку, – заявила она.

– Я навсегда запомню эту ночь.

– Нашу парижскую интерлюдию.

* * *

Джо и Лайла ничего не предпринимали, чтобы официально подтвердить их развод. У них не было ни соглашения, ни раздела имущества и активов, ни раздела банковских счетов. Они продолжали подавать вместе налоговую декларацию. Джо оплачивал счета за них обоих.

В течение первого года их раздельной жизни они изредка говорили по телефону, главным образом на тему логистики. Во второй год они начали раз в месяц обедать в новых для них ресторанах. Обычно это устраивала Лайла. У нее был доступ в любой ресторан округа Колумбия. Она всегда заказывала столик в самом тихом углу основного зала. Они никому не говорили об этом. Их дочки ничего не знали. Сплетники тоже находились в неведении.

На третий год они начали устраивать каждую неделю поздние ужины в барах и недорогих ресторанчиках. Приглашала опять Лайла. Они беседовали об их работе и жизни. Они никогда не говорили, встречаются ли они с другими партнерами.

– Это гериатрический повтор того года в Мичигане, когда мы с тобой встретились, – сказала Лайла. – Я закусываю удила, а ты робеешь.

– Знал бы я, что меня ждет впереди, – буркнул Джо.

Когда Джо подобрел, он стал подталкивать Лайлу, чтобы она поговорила с дочками, особенно с Грейс, заявившей отцу, что если она в скором времени не повидается с Лайлой, то она ей не мать. Лайла начала налаживать отношения с Грейс. Навестила ее в Чикаго, пригласила ее в ресторан. Ко всеобщему удивлению, она даже приехала на ее выпускной.

В тот вечер, когда Чарльз Уэбб был избран президентом, Лайла появилась у Джо в два часа ночи в полном отчаянии.

– Все просто ужасно, – выдавила она.

– Я рад, что ты приехала, – сказал он. – Вот, глотни. – Он протянул ей бутылку джина, которую держал в руках.

Они пили до пяти часов утра и вместе рухнули в постель.

На следующее утро, лежа в постели, Джо сказал Лайле, что Грейс думает написать книгу, «роман с ключом», но не сейчас, а через пару лет.

– Она интересуется историей твоей матери, – сообщил он. – Действительно ли она попала на лечение в «Элоизу»? Правда ли она умерла в шестьдесят восьмом году? И похоронена в могиле для бедняков? Грейс уверена, что она убежала из лечебницы.

– Для нее это давняя история, – сказала Лайла. – Когда ей было десять лет, мы говорили об этом. Она постоянно придумывала новые версии. Кажется, я в десять лет тоже считала, что Зельда могла убежать.

– Грейс хочет, чтобы я подготовил тебя, – вставил Джо. – Она не просила меня об этом, но мне так кажется.

– Я больше никогда туда не ездила, – проговорила со вздохом Лайла, – после моих блужданий по еврейскому кладбищу. Я могла бы этим заняться, когда мы жили в Цинциннати, но я не видела никакого смысла. Если бы выяснилось, что она жива, я бы ее возненавидела. Грейс видит только романтику в бегстве ее бабушки. Для нее в этом нет ничего личного.

– Она считает, что исчезновение Зельды и последствия этого сделали тебя такой, какая ты сегодня. – Джо слегка покачал головой.

– Сироткой из Детройта? – усмехнулась Лайла.

– Не думаю, что она напишет плохо, топорно, – проговорил Джо. – Она уверена, что из тебя не надо делать Софи Портной[33].

– Грейс, после многих лет разочарований, так и не смирилась с тем, что я не могу стать такой матерью, какую она хочет видеть. – Лайла сбросила с себя одеяло, взмахнув ногой.

– По-моему, она просто нуждается в матери, – заметил Джо.

– Хочет… нуждается… – проворчала Лайла, – какая разница, если речь идет о детях? – Она встала с постели и надела халат Джо. – Грейс слишком походит на меня. А я абсолютно не такая, как она.