На третий год учебы в Мичиганском университете Джо стал секретарем в суде. Сначала, когда Лайла училась на последнем курсе, он работал секретарем в Федеральном окружном суде в Детройте. Во второй раз он получил предложение на работу в Цинциннати, в Апелляционном суде Шестого округа США.

– Цинциннати, – фыркнула Лайла, когда Джо сообщил ей о своих планах. – Кто поедет в Цинциннати?

– Для меня это лучший вариант среди окружных судов, – сказал он.

– И надолго? – спросила она.

– На два года, – ответил он. – Потом я буду подстраиваться под тебя.

Лайла использовала ситуацию и стала писать некрологи в The Cincinnati Courier. Зеленая и полная амбиций, она стартовала 7 июля 1980 года. Ей был двадцать один год. Придя в первый день на работу, она сказала себе по старой привычке, которую называла «фронтингом», настройкой на успех: «У меня все получится, я могу писать истории про покойников». Во время учебы она не писала для газеты колледжа. Она подрабатывала в библиотеке, расставляя книги на полки, и отвечала на звонки на кафедре английского языка.

В редакцию «Курьера» она приехала рано. Ее никто не встретил. Она села на жесткую скамью в вестибюле и в ожидании своего нового босса, Фрэнка Квинлана, стала читать рекламу недвижимости и объявления о вакансиях. «Кто тут живет? – думала она. – Кто читает эту газету?»

Квинлан появился, куря сигару, в 9.40.

– Ты землю роешь, – сказал он. – Это хорошо.

Они зашли в редакцию – по его словам, «мышиную норку, даже не крысиную нору». Там он объяснил Лайле важность их отдела.

– Отдел этот – дойная корова, он второй по важности в газете. Он приносит нам подписку и платные объявления о смерти. Жители округа Гамильтон хотят умирать на страницах их местной газеты.

В отделе было два сотрудника – Квинлан и Лайла.

– Правила редакции у нас такие, – начал Квинлан, когда они сели за свои столы, бок о бок. – Первое правило. Никакого сюсюканья. Мы пишем «умершие», а не «скончавшиеся» или «ушедшие из жизни». Иногда какая-нибудь местная знаменитость может «уйти из жизни» на первой полосе, но в объявлениях все «умирают». Солдаты умирают. Жертвы несчастных случаев умирают. Дети умирают. Эта работа не для чувствительных душ. Понятно? – Он резко кивнул. – А вот платные объявления – дело другое: «Ты теперь среди Божьих ангелов», «Надеюсь, что скоро приду к тебе», «Замолви за меня слово».

– Правило номер два. Не хлопай ушами, будь активной. Звони в похоронную контору, убедись, что покойник действительно в наличии. – Лайла вытаращила глаза от удивления. Квинлан слегка кивнул. – Да-да, за год мы получаем четыре-пять извещений о смерти людей, которые либо не умерли, либо вообще не существовали. Такое вот своеобразное чувство юмора у некоторых шутников.

– Правило номер три. Не копайся. Газеты пишутся в спешке, чтобы их читали в спешке. Ухватывай суть. Быстро. Первое предложение: кто, что, где, когда и как. Последовательность не имеет значения. Трам-там-там. «Фрэнк Фицджеральд, 93 года, умер дома, в четверг 12 мая, глядя, как ‘Бенгалс’ проиграли ‘Рэйдерсам’». Прибереги метафоры для своих мемуаров. Если нужно, используй клише, но только ничего не пиши грубо. Ел как свинья. Рухнул как бревно. Умер как собака. Все это не для некрологов.

– Четвертое правило. Задавай вопросы без пустой болтовни, когда берешь интервью у членов семьи. Делай записи. Говори им, что ты записываешь. Когда общаешься с ними по телефону, проси их секунду подождать, пока ты запишешь. Это заставляет их почувствовать, что ты их услышала. Это заставляет их почувствовать себя важными персонами. Развязывает язык. Молчание всегда работает в пользу репортера. Оно нервирует людей. Они торопятся заполнить его. Вакуум отвращения.

– Пятое правило. Играй открыто. Без сарказма. Без шуток. Без каламбуров.

– Шестое правило. Односложные слова лучше всех. Используй односложные слова, а не двухсложные, двухсложные, а не трехсложные, трехсложные, а не четырехсложные.

– Седьмое правило. Здесь, в редакции, мы не бьем лежачего, а бьем только сильного противника.

Почти весь первый день Лайла заполняла анкеты, совершила тур по зданию, познакомилась с другими сотрудниками. К концу дня Квинлан дал ей задание написать маленький некролог о Патриции О’Рурк, бывшей учительнице средней школы в Маунт-Нотр-Дам.

– Пора тебе промочить ножки, – сказал он.

Лайла позвонила семье.

– Они обрадовались моему звонку, – рассказала она потом. – По их словам, «бабушка была святая». – Она слегка покачала головой. Католики всегда были для нее загадкой. – Мне так и написать в некрологе? Или они подумают, что я прикалываюсь?

– Ой нет, не подумают, – ответил Квинлан. – Все ирландские бабульки святые. Другие ирландские бабули, еще живые, любят читать об этом. Они рассчитывают, что внуки скажут то же самое и про них. Поставь это в кавычки. – Он пристально посмотрел на Лайлу. – Ты ведь не ирландка, верно? Некрологи для ирландцев – как спортивные полосы, первое, что они смотрят утром в газете. Кого скосила костлявая, кого нет. – Он кашлянул. – Я готов поспорить, что мистер О’Рурк, предлагая Патти руку и сердце, спросил у нее, хочет ли она быть похороненной с его родней. Лучше уж пусть она будет святой. – Он покачал головой. – Лучшие застолья, в которых мне доводилось участвовать, были поминки.

На второй день Лайла вышла из дома в 9.15 и чуть-чуть опередила Квинлана. Подойдя к своему столу, он крикнул ей, чтобы она принесла ему чашку кофе. Она взглянула на него и продолжала работать. Он подошел и встал над ней.

– Я могу тебя уволить, – сказал он.

Лайла встала, схватила сумочку и направилась к двери.

– Я не сказал, что уволю. Я сказал – могу уволить.

Она вернулась и села на свое место.

– Я репортер, – заявила она, – а не официантка. Если вам нужна официантка, разместите объявление о вакансии.

– Кем ты себя возомнила? – поинтересовался он. – Героиней комедии «Его девушка Пятница»?

– Близко к этому, – ответила она. – Торчи Блейн.

Квинлан подвинул стул ближе к ней и сел.

– Ты слишком молода, чтобы знать Торчи Блейн. Я был без ума от Гленды Фаррелл. – Он откинулся на спинку стула. – Мисс Блейн, вы хорошо знакомы с мистером Крэйгом?

– Не настолько хорошо, чтобы заколоть его ножом, – ответила Лайла.

Квинлан заревел от смеха и едва не упал со стула.

– Я любил ту даму.

– Я любила всех дам, – сказала Лайла. – В десять лет я посмотрела «Блондинки за работой». После этого я стала Лайлой Перейрой, девочкой-репортером.

– Да ты крутая штучка, – усмехнулся Квинлан.

– Вы не знаете про меня и половины всего, – пошутила Лайла.

С этого дня он звал ее Хилди, а она его Бернс. Это была почти «лав стори», как в их любимом фильме.

* * *

Квинлан был репортером старой школы, вплоть до бутылки «бурбона» в ящике стола. Он закатывал рукава рубашки, как репортеры из фильмов. Узел на его галстуке всегда был ослаблен. Он начинал в новостном бизнесе в 1925 году переписчиком, когда ему было пятнадцать лет. «Тогда мы носили шляпы, словно правительственные агенты, – рассказывал он. – ДФК[21] убил шляпы. Я не могу простить ему этого». В The Courier Квинлан был легендарной фигурой, старейшим репортером и живой памятью. За много лет он побывал и криминальным репортером, и муниципальным, и спортивным, а потом редактором и муниципальным редактором, и, наконец, в семьдесят, не в силах смириться с уходом на пенсию, он стал редактором отдела некрологов.

Плохой католик, несостоявшийся социалист и ужасный муж, Квинлан не верил ни во что, кроме газет. Бог был пассивным. Жизнь несправедливой. Люди разочаровывали. Деньги являлись корнем всякого зла. Лайла коллекционировала в блокноте его высказывания. После его смерти она часто произносила их вслух сама себе, чтобы слышать в голове его голос. «Я никогда не встречал…» – так обычно начинались его фразы.

– Я никогда не встречал ни одного сложносочиненного и сложноподчиненного предложения, которое бы не выпендривалось.

– Я никогда не встречал ни одного хорошего репортера, который не давал бы большие чаевые.

– Я никогда не встречал ни одного настоящего репортера, который называл бы себя журналистом.

– Я никогда не встречал ни одного настоящего репортера, который общался бы в обычной жизни с людьми, которым он помогал.

– Я никогда не встречал ни одного политика, который прошел бы мимо витрины магазина, не взглянув на свое отражение.

– Я никогда не встречал ни одного политика, который, стоя в мужском туалете перед писсуаром, не поглядел бы налево и направо, состязаясь в размере с соседями.

– Я никогда не встречал ни одного богатого рабочего.

– Я никогда не встречал ни одного босса, который бы не думал, что он достиг всего сам.

* * *

Почти всю репортерскую работу Лайла делала по телефону. Квинлан слышал все, что она говорила. Во время звонков он качал головой и протягивал записки. Потом подводил итоги.

– Знаешь что? Ты у миссис Рузвельт не интервью берешь, – пробурчал он, когда она сорок минут висела на телефоне, слушая разговорчивую вдову ушедшего из жизни олдермена. За двадцать минут до этого он протянул ей записку.

– Знаете что? – парировала она. – Между прочим, если бы я прекратила разговор, когда вы начали дергать себя за ухо, я бы не узнала, что у него в «Гамильтон Сейвингс» был фонд для подкупа журналистов. – Она взяла свой стенографический блокнот. – Конечно, я не могу написать об этом в некрологе.

– Я передам это в отдел «Город», – сказал он. – Она упоминала какие-нибудь имена, сотрудников банка и что-то подобное?

– Эй, нет, – встрепенулась она. – Коллеги из «Города» могут обратиться ко мне сами, если захотят услышать мою историю.

– Она говорила что-нибудь еще? – спросил Квинлан.

– Молодой человек из Норвуда оспаривает завещание.

– Ты испытываешь мое терпение, – нахмурился он.

– Ну, ваша записка тоже была грубой.

– Не все твои долгие звонки оправдываются так, как этот. – Он взял карандаш и стал его рассматривать. – Извини, если тебе почудилось, что я был грубым.

– Он утверждает, что он сын олдермена, – сообщила она. – Миссис Олдермен сказала, что у него приятная внешность и хорошо подвешен язык. Джеймс Коннор. Выпускник Оклендского универа. За такого не стыдно, по ее словам. Ее собственные сыновья, как я полагаю, не оправдали ее надежд. – Лайла заглянула в записи. – У мистера Коннора есть письма, которые мистер Олдермен писал его матери. Формально он еще не заявил о своих правах. – Она понизила голос. – Мне не почудилось, что вы были грубым. Вы были грубым.

Он написал: «Если ты намерена тратить свое время и, между прочим, мое тоже, сделай это в туалете».

– Мне следовало бы написать «в дамской комнате», – согласился он.

* * *

Лайла десять месяцев работала в «Некрологах» под строгим надзором Квинлана. Через четыре недели после старта он посоветовал ей присматриваться к другим отделам.

– Ты должна продумать стратегию бегства из «Некра». Я чувствую себя неудачником, если мои подопечные не делают карьеру. В The Courier я лучший кадровик. Помощник главного редактора, ведущий редакционной полосы и еще около двадцати сотрудников начинали у меня, когда я вел городскую страницу. Попробуй для начала «Скандалы». Они самые гибкие и нетребовательные. Только не «Светскую жизнь» и не «Моду». Не оттенки помады и балы дебютанток. Лучше занимайся махинациями, историями про местные рычаги власти, коррумпированных политиков, вороватых банкиров, разгульных проповедников. – Он постучал пальцем по ноздре. – Держись подальше от ресторанного белья и картинга. Поняла? – Он снова постучал себя по ноздре. – Подбрасывай постоянно какие-то идеи. Не спорь, если их отвергают. Придумывай новые. Бери их измором. После «Скандалов» переходи в «Спорт». Одни и те же люди владеют спортивными командами и газетами.

Материал Лайлы вышел на первой полосе 18 октября 1981 года, через восемь месяцев стараний «брать их измором», когда она взяла интервью у брата сиделки из «Больницы милосердия», обвиненной в убийстве семи пациентов. «Я не удивлен, – заявил ее брат. – Когда ей было пятнадцать лет, она утопила целый выводок котят». Интервью вышло под заголовком «Не ангел милосердия».

В последнюю неделю в «Некре» Лайла написала о смерти местной знаменитости. Квинлан оставил ее строки, хотя они и нарушали Пятое правило. «Джейни Бакли умерла на руках у ее безутешного третьего мужа. ‘Я был уверен, что умру первым’, – сказал он. – ‘Я тоже’, – сказала она».

В The Courier Лайле нравилось все, кроме ее зарплаты, но у новичка это не предмет для досады. Ей нравились обшарпанные кабинеты, измученные репортеры, усталые редакторы, яркие репортажи, заголовки в семьдесят два пункта, эндемический юмор висельника. «Я рождена для такой работы», – думала она.

Квинлан умер 3 августа 1982 года от сердечного приступа, когда шел домой с работы. Это случилось за неделю до отъезда Лайлы в Вашингтон. Ранее в тот день они встретились за ланчем в «Смоукис». «Это единственное заведение в городе, где может выпить честный газетчик», – сказал он. Его поминки продолжались двадцать четыре часа. Никто не понимал, как на следующий день газета все-таки вышла. Лайла была одной из трех репортеров, сказавших надгробную речь на похоронах. Квинлан оставил инструкции: «Никаких слез. Понятно?» У нее разрывалось сердце, но она не проронила ни слезинки. Некролог напечатали на первой полосе, в нижней половине. Поместили его фото – в шляпе, сдвинутой на затылок.

* * *

Прожив два года в Цинциннати, Лайла и Джо перебрались в Вашингтон. Джо получил должность в офисе Генерального солиситора. Лайла пока никуда не устроилась, но ей было назначено два собеседования – одно в The Washington Globe, другое в The Washington Times. В The Washington Post ей отказали сразу, заработав в лице Лайлы пожизненного врага. Квинлан перед кончиной звонил в эти газеты. «Лучший репортер, каких я вырастил. У нее есть чутье, – сказал он редактору отдела «Город» в The Globe. – Она не выходит за рамки дозволенного, но могла бы сделать репортаж даже для газеты Мёрдока. – Он помолчал. – Не суди о ней по ее виду».

Лайла была ослепительно хороша. Брижит Бардо без ее надутых губок, невысокая блондинка с красивыми формами. Даже когда ей было далеко за сорок, мужчины глядели ей вслед. Бойфренды близнецов восхищались ею. «Мамаша, которую я бы трахнул; я никогда таких красавиц не видел», – часто повторял одноклассник Стеллы. Стелла и Ава выдались в мать, но, как большинство копий, получились бледнее. Клара тоже выглядела как она, но только как ее атлетическая версия. Грейс была дочкой Джо.

Первое собеседование Лайлы состоялось в The Globe. Она пришла на него в красивом голубом брючном костюме от Армани, это был подарок свекрови. «Вот наряд для работы твоей мечты», – сказала Фрэнсис. Лайла приняла его со всей любезностью, на которую была способна.

– Ого! – удивилась она. – Я и не подозревала, что он шьет одежду для коротышек. – Лайла не умела благодарить. И извиняться тоже не умела.

Интервью с редактором отдела «Город» Майком Д’Анджело было коротким.

– Квинлан не предупредил меня, что ты выглядишь как актриса Голди Хоун, девушка моей мечты. – Он выставил перед собой руку, ладонью вперед, словно отказываясь от своего комментария. – Я говорю так, потому что после его слов про тебя я ожидал увидеть Лоис Лейн.

– Камуфляж, – отмахнулась Лайла.

– А что за фамилия – Перейра? – спросил он. – Явно не итальянская. Испанская, что ли?

– Португальская, – сказала Лайла.

– А светлые волосы откуда?

«Зачем обращать внимание на этих кретинов?» – подумала Лайла.

– У меня мать из Швеции, – солгала она и будет так говорить до конца жизни.

Майк снова протянул руку. Он был из тех людей, у которых совесть всегда отстает на шаг от языка.

– Тебе надо познакомиться с большим начальником. Он дьявольски прикольный. У нас в конторе не так много женщин. Ему удобнее иметь дело с мужиками. Длинный язык. Грязный язык. – Его улыбка больше походила на усмешку. – Ему нравятся блондинки.

Лайла не считала Джима Брамбла прикольным ни тогда, ни впоследствии.

– Он из тех мужиков, которые любят грязные шутки, – рассказывала она вечером Джо. – «На ё-ном диване в ё-ном офисе ё-ный ё-ун ё-лся». – Лайла никогда не любила грязные шутки, но у нее была быстрая реакция.

Джо называл это партизанским юмором.

– Майк считает, что ты классная, – сказал Брамбл. – Ты будешь нашим пятым женщиной-репортером. – Он бегло просмотрел ее резюме. – Так, чем ты можешь похвастаться?

– Я как Вудвард и Бернштейн[22]. Могу брать интервью и могу писать, – ответила она.

– Как ты берешь интервью? – спросил он.

– Я задаю вопрос и жду, – ответила она.

Он снова заглянул в ее резюме.

– Какую работу ты хочешь выбрать? В каком отделе?

– Прямо сейчас? – спросила она. Он кивнул. – Конгресс, Палата представителей, – сообщила она. – Беспечные люди. Подходящий материал.

– А, скажем, через десять лет? – уточнил он.

– Спортивный редактор, – ответила она. Брамбл поднял бровь. – Я хочу вывести на чистую воду Национальную ассоциацию студенческого спорта, – пояснила она, – а потом Международный олимпийский комитет и ФИФА.

Брамбл расхохотался.

– А через двадцать лет? – спросил он.

– Хочу сидеть на вашем месте.

* * *

Лайла знала эффект, который она производила на мужчин, и не только откровенных бабников.

– Джентльмены предпочитают блондинок, – говорила она и пожимала плечами, как бы признавая нелепость и пользу этого.

– Ты торгуешь своей внешностью, правда? – спросила однажды утром пятнадцатилетняя Грейс. Они сидели в шесть утра за их традиционным завтраком: черный кофе для Лайлы, разогретая пицца для Грейс. Это был трудный возраст как для Грейс, так и для ее родителей. Каждый день она была готова броситься в драку. – Так себе феминистка.

– Моя внешность, пожалуй, помогала мне успешно проходить собеседования и устраиваться в газеты. Но не помогала в работе. – Лайла сделала глоток кофе. – Хотя, пожалуй, в чем-то и помогала. Некоторым людям помогают их связи. Мне – мои светлые волосы. – Она снова глотнула кофе. – Что тут поделаешь? Вот так получилось.

Недовольная и оскорбленная Грейс сердито сверкнула глазами на мать. В это время она читала «Миф о красоте» Наоми Вульф, ее первое знакомство с феминизмом.

– Так нехорошо, – буркнула Грейс. – Ужасно несправедливо. Генетическая рулетка. – Высокая и нескладная, она была упрямой и сердитой, в основном на Лайлу, но также и на патриархальность общества.

– Это расизм, – возразила Лайла, – почти как превосходство белокожих людей над теми, у кого цвет кожи темнее.

– Интеллект должен что-то значить, – заявила Грейс.

– Мозги тоже наследуются, – возразила Лайла. – Ты получила от Джо первоклассные мозги. А я мои… пожалуй, от Зельды. Альдо тупой как чурбан. – Она отпила кофе. – Я знаю, что похожа на Зельду. Клара тоже.

– У меня внешность и мозги Джо, – сказала Грейс. Они выпадали из общего ряда, Джо и Грейс, высокие, худые, с темно-русыми волосами и серыми глазами, высокими скулами и густыми бровями, как у Фриды Кало, хотя и менее грозными. – Стелла и Ава принадлежат к третьему поколению маленьких блондинок. Я не-Перейра, – сказала она. – Значит, я анти-Перейра.

– Мне нравится твоя внешность. – Лайла игнорировала дерзость дочки. – Я люблю Джо.

– Ты, ты… не понимаешь. – Грейс перешагнула через неожиданный комплимент матери. – Женщины мучают свое тело, чтобы угодить мужчинам. Погляди на женские журналы, статья за статьей о грудных имплантах, подтяжке лица, липосакции, диетах, тысячах диет. Вот и твоя газета. – Она замолчала, переводя дыхание. – Каждый год сотни женщин умирают от анорексии, стараясь выглядеть как модели.

– Постой минутку, – сказала Лайла. – Анорексия – это болезнь. Она не имеет отношения к красоте, как не относится к гигиене обсессивно-компульсивное мытье рук. Такие женщины и девушки нуждаются в медицинской помощи. – Она сделала глоточек кофе. – Не так легко морить себя голодом, деточка. Тут требуется решимость. – Она покачала головой. – Что касается женщин, это всегда их решение, они сами виноваты. – Она взяла в руки книгу и показала на фото автора. – Наоми Вульф красивая. Только красивая женщина могла написать такую книгу. Обычную женщину обвинили бы в зависти, синдроме кислого винограда.

– Это так унизительно, такое пренебрежение. – Грейс прищурила глаза и сложила брови домиком.

Лайла молчала несколько секунд.

– Если бы я пришла в The Globe, рассчитывая только на мою внешность, – хотя все было не так, меня рекомендовал Квинлан, – я бы все равно получила работу, потому что Брамбл сказал, что я «звякнула», когда вошла.

– Как это, звякнула? – спросила Грейс. – Что он имел в виду?

– Мои стальные яйца.

* * *

Однажды, на второй год работы Лайлы в The Globe, темой летучки в их отделе стал сексуальный харассмент в Сенате. Один из мужчин, стоявший за спиной Лайлы, положил ладонь на ее брюки и погладил ее зад. Она схватила его за руку и подняла кверху.

– Может, кто-нибудь знает, чья это рука? – громко сказала она, чтобы слышали все. – Я нашла ее на моей заднице.

Мужчины нервно засмеялись, а женщины, все восемь, ахнули, потом зааплодировали.

Пойманный за руку репортер стал оправдываться.

– Я пошутил, – пробормотал он. – Ирония судьбы.

– Тогда у тебя возникла проблема, – сказала Лайла. – Всем известно, что женщины лишены чувства юмора.

Все замерли, вместе с неосторожным репортером. Мужчины, как любители распускать руки, так и приличные особи, были застигнуты врасплох. Ведь все они рассчитывали, что женщины не станут устраивать сцены.

– То, что ты сделала, было забавно, но неловко, – сказал босс.

– Это было оскорбительно, – возразила Лайла. – А неловкости я не испытывала. А вам за кого стало неловко? И почему?

* * *

Дуг Маршалл стал издателем 1 января 1990 года. Лайлу он впервые заметил через шесть месяцев, когда появились ее сюжеты на тему словаря инвектив «Язык: Ключевой механизм контроля», изданного в GOPAC[23] летом перед выборами 1990 года. Ньют Гингрич, острый на язык публицист из республиканского меньшинства, составил список смачных оскорблений и инсинуаций. Журналисты, мечтавшие «писать как Ньют», заглядывали в этот список. Лайла раздобыла копию у помощника по персоналу.

Изначальная история включала короткий параграф, использовавший тринадцать слов. Она написала прямо, следуя правилу Квинлана, запрещавшего сарказм.

«Если бы мы не знали, как они больны, мы могли бы подумать, что демократы просто странные и жалкие. Действительно, они эгоистичные, жадные и бессовестные лжецы, питающиеся падалью. Они намерены разрушить американский образ жизни, коррумпировать молодежь и предать нашу свободу и наш флаг. Они радикалы и изменники».

THE GLOBE НАПЕЧАТАЛ историю в воскресном номере, в рамке на первой полосе «Еженедельного обозрения». Через два дня в ратуше своего округа конгрессмен-республиканец использовал параграф Лайлы в качестве вступительного слова. Собравшиеся устроили ему долгую овацию.

Лайла написала новую статью, появившуюся на первой полосе на следующий день под заголовком: «РЕПОРТЕР THE GLOBE ‘НАПИСАЛА’ РЕЧЬ ЗА КОНГРЕССМЕНА».

Дуг прислал ей записку: «Ты переплюнула Ньюта».

Восемь лет спустя Дуг во второй раз заметил ее работу. Он вызвал ее к себе. Она работала тогда в пуле Белого Дома. По отделу новостей прошел слух, что Лайла слышала про Монику Левински[24] и передала информацию коллеге, который через три недели вынес ее на первую полосу.

– Как ты добыла ту историю? – поинтересовался Дуг.

– Когда Левински перешла в Сенат, один из помощников сообщил мне ходившие там слухи, – сказала она. – Мужики самые заядлые сплетники.

– Почему ты сама не занялась этой историей? – удивился он.

– Мне не интересно писать о сексуальных скандалах. Я лишь позаботилась о том, чтобы история появилась, но не под моим именем.

– Потому что ты женщина? – спросил он. – Поэтому ты передала ее мужчине?

– Я знала, что это бомба, сенсация, – ответила она. – И я не хочу тратить весь следующий год на интервью с молодыми женщинами, у которых был вынужденный секс со стареющими боссами. – Дуг слегка кивнул. – Эта скандальная история не добавляет нам ничего нового про Клинтона, мы и так все уже знали. И про Хиллари. И про двадцатилетних девиц с их звездными амбициями. – Лайла покачала головой. – Я поступила так отчасти потому, что я женщина. Так и вижу, как мне перемоют все косточки. На мужчину-репортера не выльют столько грязи. Нет, сексуальные домогательства, харассмент – не моя тема. Я политический репортер, а в этой истории нет политики, какими бы ни были политические последствия. Я публикую факты, я пишу о смысле событий. А эта история не очень отличается от истории молодой учительницы и директора школы или молодой актрисы и известного кинопродюсера. Если уж я возьмусь за громкую историю, я хочу, чтобы она была наподобие «Уотергейта» или Abscam[25].

– Ты амбиционная, – усмехнулся Дуг. – И крутая.

– Вы еще и половины не знаете обо мне, – с невинной улыбкой ответила Лайла.

После этого разговора Дуг стал каждый месяц приглашать Лайлу на совместный ланч, оценивая ее потенциал. Через три года Брамбл уходил на пенсию, и Дуг должен был найти преемника, предпочтительно из своих кадров. Женщина могла стать билетом в будущее, аутсайдером-инсайдером. В течение года Лайла выдвинулась в первый ряд сотрудников газеты. Она все понимала. Она намеревалась показать Дугу свои возможности. Сейчас я впереди всех, но знаю, что мне это по силам. И я хочу большего…

Потом они встречались уже каждую неделю. Он говорил с ней о руководстве газетой.

– Многие люди обладают требующейся для работы квалификацией, но лишь у немногих к этому добавляется темперамент. – Он откинулся на спинку своего рабочего кресла. – Еще необходимы здравый смысл, а также порядочность и бесстрашие. – На его губах появилась тень улыбки. – Майк Д’Анджело рассказывал, как ты опозорила парня, распускавшего руки, перед всеми сотрудниками отдела. Хотелось бы мне посмотреть. Хотя Майк считал, что ты зря так поступила.

– А вы как думаете? – поинтересовалась она.

– Оперативно сделано. – Он усмехнулся. – И гораздо эффективнее, чем все эти онлайн-курсы по сексуальному харассменту.

– Я открытый человек. Я делаю, следовательно, я существую. Сократ нервно моргает в сторонке. Изведанная жизнь не стоит того, чтобы жить. Глядите, что с ним случилось. – Она улыбнулась. – Мой муж Джо говорит, что тут сказывается генетика. Моя сестра занимается распределением поступивших в больницу пациентов. Мой брат работает пожарным.