Лайла и Джо познакомились в конце сентября 1976 года. Лайла училась в Мичиганском университете на первом курсе, а Джо в юридической школе. Он был помощником профессора и помогал Лайле изучать современную историю Европы, сбежав от скуки и занудства гражданско-процессуального курса. Он нравился ей – такой ровный, никаких колючек. Она нравилась ему – такая колючая.
Они часто беседовали в коридоре в перерыве между занятиями.
– Почему ты стал преподавать историю? – поинтересовалась она во время их первого разговора. Он стоял, слегка наклонившись над ней, худой и высокий, на добрых десять дюймов выше нее.
– Меня отсеяли из магистратуры. Я не смог осилить дисер.
– О чем ты собирался писать?
– О сопротивлении в Германии в годы Второй мировой.
– Разве там кто-то сопротивлялся? Или ты имеешь в виду тех генералов, устроивших заговор, чтобы убить Гитлера?
– Сопротивлялись. Обычные люди, вроде французских фермеров из фильма «Печаль и жалость»[11]. Некоторые были антисемитами. Антигитлеровцами и антисемитами.
– Неужели таких было много? – Лайла недоверчиво покосилась на Джо. Он что – разыгрывает меня?
– Ты удивишься, – сказал он. – Немцев в Сопротивлении было столько же, сколько французов. Полмиллиона, по некоторым оценкам.
– Ты ведь еврей, верно? – спросила она. – Меня озадачила фамилия Майер, «а» вместо «е». Классно!
– Мой дед Мейер в двадцать один год, когда достиг совершеннолетия, сменил «е» на «а». Бабка говорила, что он «вылупился из привычной скорлупы». Она была немецкая еврейка. Он считал, что удачно женился. – Джо забавно вскинул брови. – В том же году он покинул ортодоксальную синагогу. Он хотел активно проводить субботу. – Джо немного помолчал. – А ты еврейка? Перейра?
– Из сефардов, португальских. – Она улыбнулась. У него сжалось сердце. – Я никогда не была в синагоге. Никогда не произносила еврейскую молитву. Я знаю много слов на идише, ругательства, проклятья и жалобы. От моей бабки. Она говорила на идише, словно это язык, а не местечковый прикол.
В конце семестра Лайла поинтересовалась у Джо, пригласит ли он когда-нибудь ее на свидание.
– Ты возьмешь курс во втором семестре? – спросил он.
– Да, – сказала она.
– Тогда нет, – сказал он.
– Почему нет? – сказала она.
– Остальные в группе подумают, что я уделяю тебе больше внимания, чем им. Они возненавидят нас обоих.
– Похоже, что ты уже обжегся на этом.
– Ну, ты не первая студентка, которая предлагает мне встретиться, хотя ты единственная дождалась конца семестра. – Он улыбнулся. – Ты не такая, как другие.
– Ты не знаешь обо мне и половины, – пошутила она.
К тому времени, когда они пошли на свое первое свидание, в мае, они переговорили обо всем, кроме секса и детства Лайлы. Они симпатизировали друг другу еще до начала их любви, хотя Джо был влюблен с самого начала.
На первом свидании Лайла настояла на том, что оплатит половину счета.
– Я не люблю быть в долгу. Если бы у меня хватало денег, я бы заплатила за все, и тогда ты был бы моим должником, – заявила она, глядя на его серьезное лицо. – Я росла в бедности. У меня и сейчас мало денег, но я не такая бедная, как когда-то. – Она улыбнулась. – У меня есть благодетель. Анонимный благодетель присылает мне деньги каждый месяц. Без этого мне пришлось бы работать вдвое больше. – Ее лицо снова посерьезнело. – Такие благотворители выбирают самых бедных студентов из самых отстойных учебных заведений, таких, которые никогда не пройдут тест АР[12] или подготовительный курс SAT[13], и помогают им. Это выглядит так, словно они настраивают нас на провал. – Лайла чуть тряхнула головой, словно отгоняя москитов. – Но, если бы не тот благодетель, мне пришлось бы работать двадцать часов в неделю.
– Ты знаешь, кто это? – спросил он.
– Нет.
– Но у тебя есть какие-нибудь предположения, кто это может быть?
– Генри Форд.
Джо с недоумением вытаращил глаза.
– Семейная шутка, – пояснила она.
– Как ты думаешь, может, это кто-нибудь из твоих родственников? – предположил он.
– Моя мать умерла. Отец лучше сожжет деньги, чем даст их мне. А у бабки ничего нет.
– А тебе не хочется узнать?
Лайла покачала головой.
– Нет. А то придется потом отдавать долги.
– Побереги свои деньги, – сказал Джо. – У меня они есть, у моей семьи есть. Не от Генри Форда. И не от Альфреда П. Слоуна. – Он пожал плечами. – Но речь сейчас не об этом. Я хочу жениться на тебе.
– С чего ты решил? – удивилась она. – Ведь мы даже ни разу не поцеловались.
– Я понял это в тот день, когда увидел тебя, – ответил он. – Так сошлись звезды.
Лайла и Джо были странной парой, физически и по темпераменту. Он высокий, под метр девяносто, худой и мускулистый. Она метр шестьдесят, с развитыми формами. Он простой в общении, внимательный, терпеливый. Она решительная, упорная, бесстрашная, увлекающаяся. Он говорил, что смягчил ее стальной нрав. Она говорила, что расшевелила его.
Двадцатипятилетний юбилей семья отпраздновала в ресторане. Грейс, ей было тогда одиннадцать, спросила у Лайлы, почему она вышла замуж за Джо.
– Вы такие разные, – сказала она. – Что вообще у вас общего?
Звездные Птички встрепенулись, ожидая, что ответит Лайла в присутствии Джо.
– Разве это не очевидно? – Лайла улыбнулась. – Разве вы все не захотите себе такого партнера, как Джо? Лучше него никого нет.
– Нет, не очевидно, – заявила Грейс. – Вы слишком разные. – Она обиделась, что ее выставили дурочкой.
– Он умный, он интересный, он великодушный и щедрый, но это можно сказать и про других мужчин. – Лайла провела пальцем по золотой цепочке. – Sine qua nons[14]: я доверяла ему с первой же минуты, как познакомилась с ним. Он рассказывал мне, как устроен мир. До него я ничего не знала об этом. А потом как в песне: «Счастье в его поцелуе».
– А деньги его семьи? Они тоже повлияли на твой выбор? – не унималась Грейс.
На неприятные вопросы Лайла всегда отвечала прямо, без раздражения.
– Я влюбилась в него, когда он ездил на старом универсале «Шевроле» и носил вельветовые штаны и свитшот с принтом «Мичиган». Я думала, что он из среднего класса. Что я знала про богатых, не считая кино? Он сказал, что его семья жила «в комфорте». Но это слово можно понимать по-разному. Я не догадывалась, что он действительно богатый, пока Джо не повез меня на втором курсе домой, чтобы познакомить с матерью. Это был шок.
Первая поездка Лайлы в Блумфилд-Хилс была ошеломительной. Когда они подъезжали к дому, у нее вырвалось: «Да ты вырос в Таре[15]», – то ли в шутку, то ли с удивлением. Дом был с портиком и восьмью шестнадцатифутовыми колоннами.
– Неужели нам откроет дверь мажордом? – спросила я у него. Он не ответил.
– Мне надо было предупредить тебя, – сказал Джо. – Другие девушки, с которыми я встречался, более-менее знали, чего ожидать от Блумфилд-Хилс. – Он слегка улыбнулся. – Это смущение от богатства.
Когда не слышала Фрэнсис, добрая и великодушная мать Джо, Лайла называла этот дом «Тара». Годы спустя дочери уже принимали название за чистую монету. Они любили дом за его потайные двери и скрытые комнаты, задние лестницы и раздвижные двери, кровати с балдахинами и пуховые одеяла, и больше всего – за главную лестницу с ковровым покрытием в стиле флер-де-лис. Они называли ее «свадебной дорожкой».
Лайла сделала глоток вина, красного, густого. Белое она не пила никогда.
– Мажордома там не оказалось, зато были две горничные, экономка и повар. – Она поставила бокал. – Еда – вот что меня проняло. Майонез был божественным откровением. Я ела бы и ела «Миракл уип», похожий по вкусу на лимонные маршмеллоу. Еще были продукты, которые я никогда не видела или о которых даже не слышала: артишоки, спаржа, эндивий, авокадо, устрицы, козий сыр. И это даже не основные блюда. – Она выудила из мисо кусочек трески и отправила в рот. – Вот что такое мисо?
– Ферментированная соя, – ответила Грейс. Все глаза направились на нее. Она смутилась, но продолжала: – В наши дни все заказывают японскую еду. Я вот очень люблю суши.
– До сорока лет я ни разу не пробовала суши, – сообщила Лайла. – Мне они понравились, но не так сильно, как свежие устрицы, которые я тоже не пробовала до сорока лет.
– А я не могу их есть. Они похожи на сгусток слюней, на плевки, – заявила Грейс.
Стелла вытаращила на нее глаза.
– За столом нельзя так говорить.
– Фффууу! – Ава поморщилась.
– Нет, не похожи, – возразила Лайла. – Я знаю, как выглядят плевки. Альдо всюду плевался – на улице, дома на кухонный пол. Говорил, что он хозяин и делает то, что хочет.
Грейс взяла блокнот, с которым не расставалась, и записала: «Альдо был не только подлый, но и омерзительный».
Со временем Лайла привыкла к Таре и к другим атрибутам богатства. Когда она стала главным редактором The Globe, у нее появилась машина с водителем, возившая ее каждый день на работу и с работы. У нее был текущий счет, включавший расходы на одежду, и зарплата, перекрывавшая все ее потребности или желания, хотя не такая большая, как у Джо, – у него она была семизначная. В пятьдесят лет он был избран управляющим партнером юридической фирмы «Зенгер, Бут, Бенетт & Циммерман», побеждавшей конкурентов благодаря основательному ведению дел.
– Они впервые избрали юриста по уголовным делам, – рассказывал он со смехом, когда позвонил Лайле и сообщил ей об этом. – В эти дни мы привлекаем так много клиентов.
– Надеюсь, они не повысят тебе зарплату, – пошутила она.
– Ты говоришь совсем как моя мать, – ответил он.
Лайлу смущало богатство Майеров. Она боялась, что ее дочери, наследницы «Дженерал Моторс», вырастут избалованными и заносчивыми. Через год после назначения главным редактором она создала трасты для Грейс и Звездных Птичек.
– Я хочу, чтобы они заботились о других людях, – заявила она Джо.
Когда каждой из девочек исполнилось одиннадцать, она заставила их отдавать десять процентов на благотворительность по их выбору.
– Это называется «десятина», возможность вспомнить о нашей огромной удаче.
Стелла и Ава жертвовали средства организациям, спасающим животных. Грейс посылала деньги продовольственным фондам и организациям по защите прав на аборты.
– Представляешь? – сказала она Лайле. – Есть люди, которые готовы заставить родить одиннадцатилетнюю девочку.
Джо тратил деньги – когда вообще тратил – на дорогие вещи: новейшие аудиосистемы, автомобили и спортивный инвентарь. Родители когда-то купили ему его первый костюм у Brooks Brothers, и он никогда не изменял этой фирме люксовой одежды. Лайла тратила деньги на всевозможную активность: рестораны, фильмы, книги и театр. Фрэнсис покупала ей дорогие костюмы. Лайла думала об интересах Джо, «хобби», как он их называл, считая их признаками богатства. Ее собственные интересы были амбициозными – девочка из рабочей семьи прижимала нос к витрине кондитерской.
– Разница между нами, хотя и огромная, никогда не была чисто экономической, – сказала она, встряхивая вино в бокале, словно говоря, «вот наглядный пример». Джо всегда заказывал дорогое вино. – Разница была культурной, политической, социальной. – Лайла говорила неторопливо, подчеркивая каждое слово. – Короче, антропологической. – Девочки таращили глаза и, казалось, не очень понимали слова матери. – Богатые отличаются от нас остальных, простых смертных, не тем, что у них просто больше денег. Не попадайтесь на эту старую уловку. Они отличаются почти во всем. – Держа бокал за ножку, она снова встряхнула вино. – Конечно, деньги делают возможными и другие различия.
– О чем ты говоришь? – спросила Стелла.
– Я ничего не понимаю, – поддакнула Ава. – То дело не в деньгах, то в деньгах.
Грейс повернулась к ним.
– Вы не слушаете ее. – В ее голосе звучала досада. Сестры уставились на нее с удивлением.
– Например, – продолжила Лайла, – Джо еще ребенком учился кататься на лыжах, грести, играть в сквош, лакросс и теннис, а для меня все это такая же экзотика, как авокадо или устрицы. Я научилась плавать уже в старших классах школы. Я не умела кататься на велосипеде, когда приехала в Мичиган. – Она сделала глоток вина. – Джо учил меня так же, как учил потом и вас.
Грейс раскрыла блокнот и записала: «Лайла вышла замуж за человека, который учил ее кататься на велосипеде». В седьмом классе на уроке английского ее учительница говорила: «В книгах герои говорят самую важную вещь в самом начале, если только это не тайна. В реальной жизни люди умалчивают, приберегают важную вещь на потом». Грейс продолжала писать: «Лайла ничего не боится, она не испытывает жалости к себе, она никогда не плачет, не считая фильмов с бьющей по нервам музыкой. Что еще она не делает?»
Джо и Лайла договорились, что устроят свадьбу в Таре, когда она закончит Мичиганский университет. Тара была огромным зданием, больше семисот квадратных метров, с двенадцатью спальнями, шестнадцатью ванными комнатами, зимним садом, бассейном с морской водой, купальней и теннисным кортом. Окна за колоннами портика были высотой в два этажа.
– Что такое зимний сад? – спросила Лайла у Джо, когда ее привезли в Тару в первый раз.
– Оранжерея с мебелью, что-то вроде гостиной вне стен дома, – пояснил он. – Там особые окна, которые выглядят как венецианские жалюзи.
В те годы, когда они жили в Мичигане, Джо шутил, что он стал «просветителем деревенщины». На их третьем свидании Лайла заявила ему:
– Ты должен рассказать мне все, что знаешь. Я знаю только Детройт. Я никогда не добьюсь успеха в жизни, если не поумнею.
– Ты достаточно умная, – возразил он. – Не путай деньги с мозгами.
– Я знала, что у твоих родителей есть деньги, – сказала она. – Но не знала, что их столько.
– Это семья моей матери. Ее отец почти сорок лет был главным бухгалтером-контролером «Дженерал Моторс». Генри Филдстоун, изначально Фельдштейн. Деньги были не такие, как сегодня, но дома́ были гораздо, гораздо дешевле. Все было гораздо, гораздо дешевле.
– Ты ездил на тачках «Дженерал Моторс»?
– На бьюиках и понтиаках. Кадиллаки были слишком понтовыми, – сказал Джо. – Моя первая тачка – маслкар, неоново-синий Firebird с плавниками. Такой чудесный. Он и сейчас стоит где-то здесь. – Джо махнул рукой на деревья за теннисным кортом. – Там у нас большой гараж, полно старых тачек. Что-то вроде музея «Дженерал Моторс». У нас были «Корвет» и «Корвейр». – Он улыбнулся. – Сейчас никто из семьи не работает в «Дженерал Моторс». Моя мать ездит на «Мерседесе».
– Почему ты водишь старый «Шевроле»? – спросила она.
– Небольшая потеря, если его угонят, – пояснил он.
«Что стало бы для него потерей? – подумала Лайла. – Если сгорит Тара?»
Для матери Джо, не имевшей дочерей, свадьба сына стала подарком небес. По единодушному согласию Лайлы и Джо она взяла на себя планирование и другие хлопоты и делала все с тактом и щедростью. Прежде всего она спросила у Лайлы, кого она хотела бы пригласить, и подчеркнула, что нет никаких ограничений.
– Моих брата с сестрой и несколько друзей из Мичигана, – сказала Лайла.
– Ты не хочешь пригласить отца? – удивилась Фрэнсис.
– Он умер, – ответила Лайла. И это не ложь. Не совсем ложь. Альдо умер для меня. – Мы могли бы пригласить мою бабку. – «Я в долгу перед ней, – подумала она. – Она не заявила на меня в полицию за кражу украшений Зельды».
– Надеюсь, что она сможет приехать. Семья всегда важна. – Фрэнсис сочувственно кивнула, потом повернулась к Джо. – Ты мог бы заранее пояснить мне ситуацию, – упрекнула она его. – Я знала, что у нее умерла мать. Но ничего не знала про ее отца. Значит, она сирота.
– Как все героини, – сказал Джо.
В зимние каникулы Лайла позвонила Кларе.
– Этим летом я выхожу замуж в Таре. Либо там, либо в Сити-холле. Майеры в восторге. Не говори Альдо.
– Бубба очень больна, – произнесла Клара. – Вчера у нее был инсульт. Я собиралась позвонить тебе. Она ходит под себя. Последнее унижение Бога. Она ничего не ест.
Лайла не знала, что и думать. У Буббы была ужасная жизнь, суровая, лишенная любви. Они больше никогда толком не разговаривали после того дня, когда Бубба спустилась вниз в украшениях Зельды, но Бубба не обвинила ее в краже, не надела на нее наручники.
Бубба скончалась через пять недель. Клара позвонила на следующее утро, и на этот раз в слезах.
– Бубба умерла, – сообщила она. – Вчера днем. Альдо хотел похоронить ее сегодня. Мы с Поло настояли на приличных похоронах. Она заплатила за это.
– Ты всегда плачешь по умершим, – сказала Лайла.
– Я профессиональная плакальщица, – ответила Клара. – Бубба отдала мне подарок к твоей свадьбе. Хрустальную вазу, принадлежавшую матери Зельды. Сказала, что ваза запросто может стоить пятьдесят долларов, и хорошо, что ты не знала о ней, иначе ты украла бы и ее. Ваза стояла с искусственными цветами у Буббы на комоде. Бубба так обрадовалась, когда ты пригласила ее на свадьбу. Она надеялась, что ты пригласишь ее. Она видела в газете объявление о твоей помолвке. Даже показала его Альдо. Он плюнул на него и пробурчал, что ты никогда не думаешь о том, что он сделал для тебя. Вообще, забавно: он работает мастером на сборочном конвейере «ДМ», а ты выходишь замуж за сына одного из руководителей «ДМ».
– Господи, благослови Америку. – Лайла усмехнулась.
– Я так рада, что ты пригласила ее. Она видела в жизни так мало хорошего, – продолжала Клара. – Она оставила нам с Поло наличные. Семь с половиной тысяч каждому. Она отдала их нам месяца два назад. Представляешь? Мы чуть не упали. Она сказала мне, чтобы мы купили дом на эти деньги. «Уезжайте от Альдо», – сказала она. Через неделю мы купили дом к северу от Восьмой мили. Скинулись с Поло по три тысячи долларов. Поло перебрался туда в тот же день, когда мы подписали контракт. Прежние хозяева уехали. Я осталась с Буббой. Я переехала только сегодня. По-моему, Альдо рассчитывал, что я буду вести хозяйство. Сегодня он приехал в наш новый дом, чтобы забрать меня. Поло не пустил его на порог и сказал, что если Альдо явится еще раз, то домой поедет на скорой. – Она засмеялась. – Мы ничего не взяли с Гранд-стрит, только коробку с бумагами Буббы и фотографиями. Не было необходимости. Мы наследники. Мы купили новые кровати и пуховые одеяла. – Она замолчала, внезапно вспомнив что-то. – Бубба сказала, что она следила за тобой. Вообще-то, она сказала, что следила и за «тем острословом». Ты знаешь, что она имела в виду?
Вопрос Клары ударил Лайлу под дых. Она едва не выронила телефон. Вопреки всем резонам, она надеялась в душе, тайком от всех, что ее благодетельницей была Зельда. «Ты идиотка, глупая, сентиментальная фантазерка, – сказала она себе уныло, безнадежно. – Зельда умерла. Она мертвая. Как гвоздь в двери».
– Я вот что думаю, – сказала Лайла, медленно выдохнув воздух. – Когда я жила в Мичигане, кто-то присылал мне каждый месяц сто пятьдесят долларов. Пятьдесят месяцев, семь с половиной тысяч. Значит, это была Бубба. Я не знала, кто это. Я-то думала, что это какая-то недорогая версия ТВ-шоу «Миллионер», какой-то таинственный благотворитель. Мне даже в голову не приходило, что это была Бубба. Она никогда меня не любила.
– Ты в порядке? – спросила Клара.
– Просто выбита из колеи, – призналась Лайла.
– Она не ждала от нас благодарности, – сказала Клара.
– Альдо знает?
– Он судится с нами. – Она рассмеялась. – С тобой он не судится, насколько мне известно. Он не знает, получила ли ты деньги от Буббы, а еще боится Майеров.
– Откуда же у нее были деньги? – спросила Лайла.
– Альдо платил ей. Она называла это своим пособием. Когда Зельда попала в психушку, Бубба настояла на еженедельной плате – «как экономке, которую тебе надо нанять», – сказала она Альдо. – Клара помолчала, собираясь с мыслями. – В последние недели она много рассказывала. Она сказала, что ее муж Гвидо, отец Альдо, был еще хуже. Он умер от энцефалита в пятьдесят два года. Москиты виноваты. Она сказала, что обращалась в похоронную компанию, чтобы убедиться, что он умер, а потом пошла на его похороны, чтобы «поблагодарить Бога за то, что прибрал его». В его смерти она видела Божью десницу. «Бог евреев любит Сам вершить суд, – сказала она. – Гвидо наступал Богу на ноги. Думаю, что и Альдо тоже».
– Как же она накопила двадцать две тысячи долларов? – удивилась Лайла.
– Она потихоньку брала у Альдо, как и все мы, карманные деньги, – пояснила Клара. – Свое жалованье она вкладывала в Procter & Gamble и Kimberly Clark. «Всегда покупай акции компаний, изготавливающих товары, которые ты выбрасываешь или используешь каждый день, – сказала она мне, и это были едва ли не ее последние слова. – Туалетную бумагу, ‘Клинекс’, гигиенические прокладки, стиральный порошок. Я тратила коробку ‘Тайд’ в неделю».
– Забавно, – проговорила Лайла, постепенно приходя в себя. – Тайная жизнь Буббы – она в роли инвестора. Неужели она всегда собиралась оставить нам деньги?
– Я спросила ее об этом, – сказала Клара. – «А кому еще я их оставлю? – ответила она. – Генри Форду?» Еще я спросила, сожалеет ли она о чем-нибудь. «Моя жизнь – одно долгое сожаление», – ответила она.
– Она говорила что-нибудь про Зельду? – поинтересовалась Лайла.
– Я спросила ее однажды. Она покачала головой. «Не спрашивай». – Клара вздохнула. – Бубба, по ее словам, понимала, что она должна остановить Альдо, чтобы он не бил нас, но она боялась его. «Слишком уж он похож на своего отца, слишком похож на моего отца, – призналась она. – Я думала, что все отцы бьют своих жен и детей. Евреи в этом не отличаются от христиан. Если они говорят вам что-то другое, они врут». Потом Бубба сказала что-то очень горькое. Она сказала, что Поло живет слишком рискованно. По ее словам, его огорчало, что тебе всегда доставались побои. Он много говорил о том, что его маленькая сестренка получает синяки вместо него. Он переживал, что его считают слабаком. – Голос Клары дрогнул. Лайла ждала. – Я беспокоюсь за него. Он часто рискует на работе, бросается в охваченные огнем здания и все такое. Пару недель назад он спас двух детей с третьего этажа. Он вошел в черное от дыма окно. Его удерживали, уговаривали не рисковать. Потом о нем написали и поставили фото на первой полосе газеты Detroit Free Press. Я спросила у него, зачем он так поступает. «Ты удивишься, – ответил он, – сколько родителей выбегают из горящего здания, бросая детей».
Фрэнсис пригласила на свадьбу сына всех, кто был в ее адресной книге, включая троюродную родню. Она устроила торжества в саду под тентом. «В духе Гэтсби», – подумала Лайла, глядя на роскошные светильники, повешенные Фрэнсис. Лайла согласилась на светильники, на лобстеров и джаз-банд из десяти музыкантов. Джо ожидал, что она возмутится из-за такой избыточности.
– Позволим ей устроить ее свадьбу, – пошутила Лайла. – Она так счастлива.
Лайла провела черту лишь один раз, в отношении синагоги. Майеры принадлежали к общине храма Бет-Эль в Детройте, старейшей в Мичигане. Джо праздновал там бар-мицву. Фрэнсис втайне вздохнула с облегчением. Если бы свадьбу проводили в синагоге, пришлось бы заказывать автобусы для перевозки гостей. «Слишком много мишигас[16], – думала она. – Лайла еврейка. Она красавица. Она умница. Этого достаточно, чтобы прекратить йентес[17]».
– Я согласна на рабби для тебя, в порядке исключения, – сказала Лайла. – Моей ноги никогда не будет в синагоге, за исключением похорон. Не моих, конечно. – Они сидели в шезлонгах на берегу пруда и обсуждали свадебные планы.
– Разве мы не будем растить детей в еврейской традиции? – спросил Джо.
– Каких детей? – испугалась Лайла. – Разве у нас будут дети? – Она даже выпрямилась и вытаращила на него глаза.
Джо тоже посмотрел на нее.
– Я хотел бы двух, – кивнул он. – Я был единственным ребенком. У большинства семейных пар есть дети.
– Ни один разумный мужчина не захочет, чтобы я родила ему детей. – Она снова откинулась на спинку шезлонга; всякие мысли крутились в ее голове. Она не хотела детей, но и не хотела разочаровывать Джо. «Как же он не догадался, что я никогда не захочу детей, – думала она. – Ведь я столько рассказывала ему про Альдо». – Я удивлена. Я не ожидала этого, – наконец произнесла она.
– Ты все сделаешь правильно, – заверил ее Джо. – Ты не станешь их бить.
Она покачала головой.
– Я ничего не знаю о том, как быть матерью.
– Ты полюбишь их, – сказал он.
– Я не смогу. – Она вновь покачала головой. У Джо был такой вид, словно он получил пощечину. – Я выдержу беременность и роды, мое тело справится, но я не понимаю, как буду растить детей. Тебе придется делать это самому. – Джо уныло опустил голову. – Конечно, тебе помогут, – добавила она. – У каждого ребенка будет няня. Я буду читать детям на ночь сказки.
В детстве Лайла всегда мечтала, чтобы кто-нибудь читал ей. Поло рассказывал, что Зельда иногда читала ему, но не детские книжки, а те, которые читала сама. «У нее была книга под названием ‘Марджори Морнингстар’[18]. Я украл ее из их спальни, когда она уехала. Она до сих пор хранится у меня».
Джо сделал глубокий вдох и медленно выдохнул.
– Окей, – сказал он. – Я и няньки.
– Я не буду кормить грудью. – После первой уступки ее готовность к компромиссу уменьшилась. Она твердо обозначила свою позицию, как это было с рабби и синагогой.
– Окей, – повторил он. – Пусть будет искусственная смесь.
– Я не буду водить их к доктору, за исключением чрезвычайных ситуаций, я не буду нанимать помощниц, – продолжала она; Джо кивнул. – Я могу отвозить их утром в школу. – Она понизила голос, подчеркивая свои слова. – Я не гожусь быть матерью. Я постараюсь зарабатывать достаточно денег, чтобы оплачивать нянек и все остальное. – Она взяла Джо за руку. – Ты будешь прекрасным отцом. Тебя будет достаточно. В девятнадцатом веке многие мужчины растили детей в одиночку. Женщины часто умирали при родах. – Она кивнула, больше уверяя себя, чем Джо. – Я барахтаюсь в панике. Я чувствую себя ужасно. Я ничего не смогу.
– Мы еще поговорим об этом, – сказал он, сжимая ее руку. – Деньги не вопрос. Трастовый фонд «Дженерал Моторс» обеспечит нас до 2050 года как минимум. – Джо отпустил ее руку и сел в шезлонг. Почему я удивлен, хотя удивляться нечему? Вот вопрос. Хочу ли я делать это один?
– У нас будет двое детей, один за другим, чтобы они занимали друг друга. – Ее лицо прояснилось. – Может, мне повезет, и я рожу двойню.
Джо дал Лайле вместо доктора Спока рассказы Дона Маркиза «Арчи и Мехитабель»[19].
Стелла родилась в 1987 году, Ава в 1988-м. Лайла думала, что она покончила с этим вопросом. Грейс, родившаяся в 1993-м, была зачата случайно.
– Вот и хорошо, что родится третий ребенок, – сказал Джо. – Может, будет мальчик, может, он будет похож на меня. – Он засмеялся. – Пожалуй, я уже стал профи в этом. Ничего не принимаю близко к сердцу. Пяти- и шестилетние девчушки по всей стране то командуют своими отцами, топают ножками, то собираются выйти за них замуж.
– Ты уверен, что хочешь его? Я не обязательно должна его оставлять, – заметила Лайла. – Я верна своему слову, хорошо это или плохо, и не намерена исправляться.
Лайла родила Грейс легко: два часа схваток, и все.
– Мне следовало бы догадаться, что это не к добру, – сказала она Джо после очередной выходки Грейс-подростка. – Легкие роды, трудный ребенок.
Она взяла двухнедельный отпуск, спала между телефонными звонками. По утрам и вечерам она глядела на Грейс.
– Она выглядит как младенец, – сообщила она Джо, вечерами ворковавшего с Грейс и носившего ее на руках. – Я уже забыла, какие они одинаковые. Пухлые щечки и неразвитый подбородок.
– Хочешь подержать ее? – предложил он.
Лайла взяла Грейс на руки и стала ходить с ней по комнате, держа ее на вытянутых руках, словно индейку в День благодарения.
– Я такая неумелая, – сказала она. – Ты точно не жалеешь, что она не мальчик?
Он покачал головой.
– Она нашей породы, из Майеров, наши брови.
В пятилетнем возрасте Грейс объявила, что выйдет за Джо замуж. Она не спрашивала, а приказывала.
– Мы поженимся, а Лайла может жить в The Globe.
Джо ожидал этого. В пять и шесть лет близнецы тоже делали ему предложение, хотя и с меньшей уверенностью.
– У тебя могут быть две жены? – спросила Стелла. – Как в старые времена.
– Но как же Лайла? – поинтересовался Джо.
– Она будет бабушкой, – ответила Ава. – Но мы не будем звать ее «бабушка» или «Нана». Она останется Лайлой.
Надо сказать, что Лайла приучила дочерей называть ее не «мама» или «мамочка», а «Лайла». Она показывала на себя пальцем и говорила: «Лайла. Я Лайла». Дочки быстро научились этому. Вскоре они и отца стали называть «Джо».
Лайла никогда не разговаривала с дочками тоном матери. Никогда не говорила: «Мамочка сегодня вернется домой поздно. У нее заседание». Она просто произносила: «Сегодня я вернусь поздно». Кто говорит о себе в третьем лице, кроме королевских особ.
Вскоре после своего предложения отцу Грейс, сбитая с толку и полная подозрений, решила прояснить ситуацию с Лайлой.
– Почему мы называем тебя «Лайла», а не «мама»?
– Мне не нравится такое обращение, – ответила Лайла.
– Но ты моя настоящая мама? – спросила Грейс.
– Да.
– Ты никогда не называешь себя «мамочка» как другие мамы, – заметила Грейс.
– Зачем мне это делать? Я и так знаю, кто я.
– А как ты называла свою маму? – спросила Грейс.
– У меня не было мамы, – медленно проговорила Лайла. – Я придумала ее.
– Как же тогда ты родилась? – Грейс вытаращила глаза на Лайлу и вскинула от удивления брови. – Ты не могла родиться без мамы.
«Ужасная детская бестактность, – подумала Лайла. – Я постоянно забываю про нее».
– Моя мама заболела, когда мне было два года. Ее увезли в больницу. С тех пор я ее больше не видела.
– А Клара или Поло называли ее как-нибудь? – допытывалась Грейс.
– Я совсем не помню ее, когда она была… с нами, – сказала Лайла. – После того как ее увезли в больницу, мы стали называть ее Зельда. Нам казалось слишком странным называть ее мамой, мамочкой, матерью. Мы не знали ее. Она была чужой, совсем чужой.
– Как ты называла твоего папу? – спросила Грейс.
– Мы никак не называли его в лицо. За его спиной мы называли его Альдо, – ответила Лайла. – Мне всегда было любопытно, как обращались к Сталину его дети.
Когда Грейс было десять лет, она стала называть Лайлу мамочкой.
– Ты нарочно меня злишь, да? – спросила Лайла через неделю.
Грейс покачала головой.
– Мне просто было интересно, почувствую ли я себя ближе к тебе, если буду звать тебя так.
– И как? Получилось? – поинтересовалась Лайла.
– Нет, – призналась Грейс. – Но я пыталась привыкнуть к словам «мама», или «мамочка», или, – она покосилась на Лайлу, – «дорогая мамочка». – За несколько недель до этого они смотрели по телевизору этот фильм[20].
Лайла молчала несколько секунд.
– Если не хочешь называть меня «Лайла», можешь говорить «мисс Перейра».
Звездным птичкам никогда даже в голову не приходило обращаться к Лайле как-то иначе. Они принимали ее такой, какой она была. А вот Грейс не могла. Джо немного сочувствовал ей.
– Я знаю, что ты любишь ее, но не уверен, любит ли тебя Грейс, – сказал он Лайле. Они готовились ко сну. Лайла пропустила семейный ужин четыре раза подряд – последствия ее недавнего назначения главным редактором. Грейс вела счет. В семь лет она начала писать в дневник. За два года число пропущенных обедов и ужинов росло постепенно, но неуклонно.
– Но как покажешь это детям? Я не умею обниматься или даже гладить по головке. Я говорю с ними, как с людьми, достойными разговора, каковыми они и являются. – Она сбросила с ноги туфлю. – Я хочу, чтобы у них была успешная жизнь. Мне надо, чтобы они пережили меня. Я люблю смотреть с ними фильмы. – Она сбросила другую туфлю. – Я тревожусь за Грейс.
– Она будет более счастливой во взрослой жизни, чем в детстве, – сказал Джо.
– Она такая же, как я, только колючая и чувствительная, – произнесла Лайла. – Она считает меня неполноценной матерью. То есть дефектной, в чем права.
– Она хочет, чтобы у нее была обычная мать.
– Я не знаю, как себя ведут такие матери… – Лайла взвесила, стоит ли продолжать. – В платоническом смысле мне нравится быть их матерью. Вот только я не знаю, что надо делать. – Она потеребила свою цепочку. – Я ненавижу слова «материнское воспитание». Я жду, когда укрепится понятие «отцовское воспитание».
Джо думал, что Грейс забудет про свои детские претензии к Лайле, когда у нее начнется переходный возраст. Большинство подростков не хотят, чтобы матери уделяли им много внимания. Но только не Грейс.
– Я знаю, что она помнит мое имя, – сказала она Джо, – но любит ли она меня? – Они ужинали вдвоем – ели суши третий вечер подряд. Стелла и Ава учились в Стэнфорде, Стелла на предпоследнем курсе, Ава на втором. Лайла была в The Globe. В четырнадцать лет Грейс перестала следить за ней, записывать свои претензии. Это не давало ей ответы. – Нравлюсь ли я ей вообще?
– Она любит тебя, и ты ей нравишься, – ответил Джо. – Она не понимает, почему каждый разговор с тобой непременно превращается в собачью драку.
– Почему она даже не приезжает домой к ужину? – нахмурилась Грейс. – Мне часто снится один и тот же сон. Я тону. Лайла стоит на краю бассейна и смотрит.
– Все было чуточку не так, – возразил Джо.
– Ой, – отмахнулась она. – Я говорю о чувствах, а не фактах.
– Вы обе слишком похожи, – сказал он. – Ты унаследовала ее чувство юмора, но не ее обаяние. – Джо съел суши. – Когда мы познакомились, Лайла была не слишком обаятельной, но у нее был потенциал. Первый курс в Мичигане сильно смягчил ее. – Он сделал глоток пива. – У нее культивированное обаяние, тактическое, смягчающее ее прирожденную резкость. – Немного помолчав, он опять выпил пива. – Тебе тоже не мешало бы приобрести чуточку обаяния.
– Я не нуждаюсь в нем, – заявила Грейс.
– По-моему, ты более сердитая, чем диктуют твои условия жизни, – сказал Джо.
– В моей жизни зияет дыра, – ответила Грейс.
– Гораздо меньше, чем дыра у Лайлы, – возразил Джо.
– Вечно отсутствующая мать – так же плохо, как жизнь вообще без матери. Зельда наверняка не хотела быть плохой матерью.
– Но разве Лайла хочет?
– Ты знаешь, что я имела в виду.
– Сдерживай свою злость, – сказал Джо, – но используй ее с какой-нибудь целью. Лайла редко проявляет гнев, хотя мы знаем, что он живет в ней. Срываться на ком угодно, если у тебя нет огромного таланта, – безнадежная стратегия. Даже тогда…
– Я хочу стать яростным, гневным писателем, – заявила Грейс. – Второй Шарлоттой Бронте, без всякого слащавого финала.
– Я предложил бы тебе злиться от имени кого-то еще, не Грейс Майер.
Грейс вскочила со стула.
– Почему ты вечно критикуешь меня?
– Тебе придется переделать себя, когда будешь заканчивать школу, конечно, не полностью, слишком много людей тебя знает, но достаточно кардинально.
– Что ты имеешь в виду?
– Начни с того, чтобы мягче относиться к Лайле. – Джо кивнул, подчеркивая свои слова. – Попробуй. Погляди, может, тебе понравится. Я твердо верю, что можно меняться не только внешне, но и внутренне.
Грейс фыркнула.
– Но у Лайлы кроме внешнего ничего нет.