В канун Рождества 2018 года, на склоне горнолыжного курорта Джексон-Хоул, под тихо падающим снегом, через полтора года после их повторной встречи Нико и Рут решили, что они поженятся – «когда-нибудь».

– Мы помолвлены? – спросил он.

Рут покачала головой.

– Сначала тебе нужно встретиться с моими мамой и бабушкой, – сказала она. – Они не могут отличить тебя от Ксандера. И в этом заминка.

– Как и то, что я еврей.

– Евреи – Богом избранный народ, говорится в Библии, Иисус тоже был евреем. Тут все в порядке, долгая история, но они не антисемитки. Благодаря твоим родителям. Но вот чего мама с Грэн не понимают – почему евреи не приняли Христа, не увидели в нем своего Спасителя. Они ведь пять тысяч лет ждали Мессию, – тут Рут заговорила как южане, изображая бабушку, – и вот он предстал перед ними. – Она посерьезнела. – Они беспокоятся, что я не спасусь.

– Мои родители любят тебя. Они все сразу поняли в тот первый вечер. Они даже посмеивались, когда я проводил тебя и приехал домой. – Он моргнул, стряхивая снежинки с ресниц. – Почти у всех их еврейских друзей дети женаты на неевреях. Их внуки – «половинки». Папа говорит, что это к лучшему. Что они могут праздновать Рождество без чувства вины.

– Моим домашним нравится, что ты доктор, – сказала Рут.

– Давай поженимся этим летом, – предложил он.

– Мы не можем жениться, пока я не закончу «Слоновьи мемуары», а ты всю свою учебу.

– Ты все продумала, – улыбнулся он.

– Я всегда стараюсь все продумывать, – ответила она. – Это моя привычка. Джо в шутку зовет меня «лонжа» – это в цирке такое приспособление для страховки воздушных гимнастов. Единственная спонтанная вещь, которую я сделала в жизни, – эта лыжная поездка, и то я планировала ее два года. – Она улыбнулась Нико. – Но я не раздумаю. Я поняла это через неделю.

– Я понял это с первого поцелуя, – отозвался он.

– Я хочу закончить мой лыжный год, – сказала она.

– Мы будем жить вместе, когда ты закончишь? – спросил он.

Рут покачала головой.

– Это будет слишком большим потрясением для мамы и Грэн. И вообще, сейчас ты слишком занят. Лучше подождем, когда ты закончишь постдок.

– Что ж, может, так будет лучше, – согласился он. – У нас в медицинской школе событие. Причем замечательное.

– Что такое?

– Сейчас в биомедицинской инженерии творятся настоящие чудеса. Идет роботизация. Протезирование шагнуло далеко вперед. Я тоже занимаюсь этим, но хочу поговорить с тобой. Я могу сделать докторскую за три года – начну работать над ней во время постдока. Тогда я стану доктором с большой буквы. – Он посмотрел на нее. – Я больше люблю создавать вещи, чем исправлять их.

– Я тоже, – сказала она.

– Мне кажется, я могу получить грант, – продолжил он. – Если нет, у меня есть немного накопленных денег. Может, родители помогут.

– У меня тоже есть деньги, – сказала она. – Я не скряга, но я бережливая. У меня на сберегательном счете тридцать пять тысяч баксов.

– Последняя персона со сберегательным счетом, – усмехнулся он.

Она прислонилась головой к его плечу.

– Я бы поцеловала тебя, но слишком замерзла. У меня онемели губы.

Они зашли в бар. Нико заказал бурбон со льдом. Рут заказала «Негрони». Она пила только коктейли, ничего крепкого, и никогда не повторяла порцию. Боялась, что опьянеет и сделает что-нибудь глупое и пагубное. Ее мама больше не пила после рождения дочки. Бабушка пила пиво Четвертого июля и херес на Рождество.

– Семейные новости, – сказал Нико. – Моя мама баллотируется в законодательное собрание штата. Ей надоело глядеть на всех этих флоридских мужиков, которые всем заправляют. Ее волнуют такие вопросы, как право на аборт, контроль над оружием, вредное влияние Уэбба – темы для шоу Ксандера.

– Вопрос абортов для меня трудный, – заметила Рут. – Официально я за право выбора, но не знаю, смогла бы я сама когда-нибудь решиться на это.

– А в случае насилия? Внематочной беременности? Ужасного уродства? – возразил Нико.

– При внематочной беременности я бы пошла на аборт. Без вопросов. Иначе я бы умерла. При насилии тоже. Я не могла бы сделать такое с тобой, с нами. А в случае уродства я не знаю. – Она нахмурилась. – Если бы моя мама сделала аборт, ведь невероятно, что она не сделала – шестнадцатилетняя школьница, – то я не разговаривала бы сейчас с тобой.

– У нее больше не было детей, – произнес он, – и мужа. И даже бойфрендов. Как ты думаешь, она чувствует себя обделенной жизнью?

– Мама считает, что все сложилось так, как и должно быть, – ответила Рут. – Это Евангелие в интерпретации «Звуков музыки»[84]: «Когда Господь закрывает дверь, Он открывает окно». Грэн говорит, что я корзинка, куда она сложила все яйца.

– Моя мама делала аборт за год до нашего рождения, – сказал Нико. – Первым нам сказал об этом папа, мама позже. Они прожили в браке больше десяти лет. Потом он начал гулять и пить. Они разошлись. Она вернулась в Нью-Йорк к родителям. Про свою беременность она не знала. Папа был безутешен и раздавлен сознанием своей вины. Они снова сошлись, и через одиннадцать месяцев на свет появились мы с Ксандером. – Он пожал плечами. – Если бы мама не решилась на тот аборт, я не стоял бы тут.

– Да, бывает по-разному, – кивнула Рут.

– Все в жизни висит на ниточке, – заметил Нико.

К концу лыжного сезона Рут стала более-менее умелой лыжницей.

– Я освоила резкие повороты и теперь ничего не боюсь, кроме бугров, – сообщила она Грейс по телефону. – Я совершенствуюсь.

Когда снег растаял, она устроилась в городке официанткой. Нико приезжал к ней раз в месяц.

В конце весны они сообщили своим семьям, что хотят пожениться. Голдсмиты были в восторге.

– Как раз этого нам и хотелось, – сказал Ричард своему отцу. – Я считаю, что нам повезло. Именно ее я бы и выбрал для него.

– Она перейдет в нашу веру? – спросил Зайде.

– Нет, – ответил Ричард.

– Я никогда не думал, что доживу до такого. Что мои потомки будут христианами, – буркнул Зайде.

– Ты никогда не думал, что переживешь маму, – возразил Ричард.

– Я пережил всех, – проговорил Зайде. – Никто из живущих не знает моего первого имени.

Голдсмиты, включая Зайде, настояли на том, чтобы Рут обращалась к ним по имени.

– Мы ни для кого, кроме мальчиков, не хотим быть мамой, папой или зайде, – заявила миссис Голдсмит. – Дорогая моя, не вторгайся на их территорию.

– Нико придется звать моих маму с бабушкой мисс Энн и мисс Рут. Они не хотят, чтобы их звали по имени. Они считают, что это неуважение. Они очень мнительные, как многие респектабельные бедняки. Лайла тоже замечает такие вещи и кого-то зовет по имени, а кого-то нет. – Рут рассказала им историю Подснапа.

Макгоуэнам понравился Нико, и такой оборот событий они сочли неожиданным, но утешительным.

– Она выходит замуж за доктора, – сказала Энн бабушке. – Не за какого-то там Подснапа, а за настоящего.

– Она не переходит в их веру, – сказала бабушка. – Может, она позволит нам крестить деток хотя бы на кухне, ну, на всякий случай.

– Голдсмиты не против, что их сын женится на христианке, – добавила Энн. – Евреи часто очень чувствительны к таким вопросам.

– Не думаю, что Голдсмиты вообще религиозные, – возразила бабушка. – По словам Рут, их сыновья даже не умеют читать на иврите.

– Он любит ее, – сказала Энн. – Я не знала такого счастья. И ты тоже.

– Мы пока еще живы-здоровы, – усмехнулась бабушка. – У нас все впереди.

* * *

По случаю помолвки Голдсмиты устроили праздничный обед в «Винегар-Хилл». Они заказали отдельный зал. Гостей была дюжина: пятеро Голдсмитов (Нико, Ксандер, Ричард, Кэти, Зайде), трое Макгоуэнов (Рут, Энн и бабушка) и четверо Майер—Перейра (Грейс, Лайла, Джо, Фрэнсис).

– Майер—Перейра надо пригласить обязательно, – заявила Рут Нико. – Они моя вторая семья. – Она засмеялась. – Твоя семья тоже была для меня второй, но теперь они моя настоящая семья. Кажется, у меня больше семей, чем у всех нормальных людей.

– Может, посоперничаешь с многодетной семьей Бейтсов из Теннесси[85]? – улыбнулся Нико. – Я уверен, что все будет хорошо. Я поговорю с родителями.

– Мы с удовольствием их пригласим, – сказал Ричард. – Я надену новые туфли и белый костюм.

Застолье продолжалось долго. Все веселились от души, кроме Зайде: блюда для него были слишком жирными, стулья слишком жесткими, коктейльный час[86] слишком длинным, компания слишком высокомерной, тосты слишком рискованными, смех слишком развязным. В конце тостов он повернулся к Ричарду, сидящему слева от него, и громко прошептал:

– Ты ржешь как жеребец, твой смех и мертвого поднимет из могилы.

Ричард несколько минут смотрел на отца.

– Жалко, что здесь нет мамы, – сказал он.

Зайде гордо вскинул голову.

– Она получила бы больше удовольствия, чем я. Она умела поладить с кем угодно – с мусорщиком, мэром, с любым. – Он обвел глазами стол. – Эта высокая пожилая леди, Фрэнсис, могла бы уделить мне внимание.

– Ты представился ей? – спросил Ричард.

– Я был рядом, – ответил Зайде. – Она даже не поинтересовалась, кто я такой.

– Дай мне знать, когда ты захочешь поехать домой, – попросил Ричард. – У меня готов автомобиль.

– Я слишком стар для таких застолий, – буркнул Зайде.

– Интересно, доживу ли я до девяноста лет, – сказал Ричард.

– Упаси Бог, – сказал Зайде. – Я не понял ни слова из тоста Александра.

Тост Ксандера был полон нежности. В нем он сравнивал себя с братом. Нико спокойный. Ксандер шебутной. Нико занимался наукой. Ксандер что-то придумывал сам. Нико был превосходным материалом для супруга. Ксандер по-прежнему держался в бойфрендах. После каждого сравнения он поглядывал на Грейс, сидевшую напротив него через стол. После знакомства они обменялись колкостями. Грейс спросила про его шоу. Ксандер ответил ей, потом стал рассказывать всякие истории про колледж и Голливуд.

Через семь минут Грейс постучала по циферблату часов.

– Хм, – сказала она. – Ты тараторишь несколько минут. Так у вас в Лос-Анджелесе мужчины разговаривают с женщинами?

Ксандер осекся.

– Я думал, что тебе интересно.

– Твоя дипломная работа? – спросила она, вскинув брови. – Есть правила приличия. Я задаю тебе вопрос про твою работу, потом ты спрашиваешь про мою. Мне не нужна скучная лекция о Ницше. Он как бокс – спорт для мужчин.

Ксандер кивнул.

– Я перепутал приставки. Хотел О-чаровать тебя, а вместо этого РАЗО-чаровал.

Грейс скупо улыбнулась ему.

– Слава богу, – проговорил Ксандер, доставая из кармана стикер для заметок. – Подойдет к моему тосту. – Он написал: «Нико чувствует себя комфортно со всеми, мне едва ли комфортно в собственной шкуре». – Я непоседа и лентяй. Нико больше похож на маму, я на отца, мама спокойная, папа вечно переживает из-за чего-нибудь. – Он кивнул. – Ты права. Мне надо уметь вовремя заткнуться. Это не… – Он спохватился. – Так, попробуем еще раз. Рут сказала, что ты пишешь для The New Yorkist. Про олигархов. Какие они?

– Когда я начинала эту тему, я думала, что они вроде мафии, – ответила Грейс, рассказывая так, как сделала бы Лайла, – коррумпированные, безжалостные эксплуататоры, человеконенавистники, крайне обидчивые и скорые на месть, но более отесанные и гладкие, с большими деньгами, красивыми женами и любовницами. Сравнение не очень оригинальное, однако сексуальное. – Она посмотрела колючим взглядом на Ксандера. Он кивнул. – Теперь они кажутся мне больше похожими на наших технократов-миллиардеров – Цукерберга, Гейтса, Безоса, этого парня с «Теслой». Они уже адаптировались к своему окружению. Они надменные, противные, льстивые, самоуверенные, бесцеремонные, жадные. Они не платят налоги. Их дети учатся в школах Лиги плюща. Они уверены, что добились всего сами, а те люди, которые ничего не добились в жизни, ленивые и лишены амбиций.

– Все богачи похожи, – согласился Ксандер. – А каждый бедняк беден на свой лад.

Грейс снова одарила его полуулыбкой.

– Я могу украсть эту фразу, – сказала она.

– Ты классно улыбаешься украдкой, – заметил Ксандер.

Грейс вскинула брови.

– Не заблуждайся. Я славлюсь своим несносным характером. Я белая ворона в нашей семье. Мои сестры умопомрачительно жизнерадостные. Прямо Папагена и Папагено из «Волшебной флейты».

– А что дальше, – спросил он, – после The New Yorkist?

– Я работаю над книгой – три года в голове, три месяца на бумаге, автофикшен, кажется, так это называется. В основе сюжета жизнь моей матери. – Она кивнула в сторону Лайлы. – Ну, это в общих чертах, а так работы мне на несколько лет. Ну, а ты? Что будет после «Парней из Флориды»?

– Я тоже работаю над книгой, для заработка. За основу взял голливудские сплетни, – начал он. – Даниэла Стил встречает Рэймонда Чандлера. Еще у меня появилась новая идея для ТВ, на этот раз для ограниченного числа серий. «Смитизанки», про женщин из Колледжа Смит[87]. В колледже учились такие знаменитые писательницы, как Маргарет Митчелл в двадцатые, Джулия Чайлд в тридцатые, Мадлен Л’Энгл в сороковые, сенатор Тэмми Болдуин в восьмидесятые. Пока я только собираю материал. – Он забарабанил пальцем по столу. – Я пытаюсь заинтересовать продюсера Риз Уизерспун. В наши дни женщины владеют телевидением. Можно найти любого актера, какой тебе нужен. Из тех, кто остался. – Спохватившись, он замолчал. – Снова я говорю слишком много. Лучше расскажи что-нибудь о себе.

– Я так не думаю. Расскажи еще что-нибудь, – сказала Грейс. – Будет скучно, я остановлю тебя. Я не Рут. Это она терпеливая слушательница.

– Пожалуй, я устал, – возразил он. – Я летел ночным рейсом, а потом папа захотел сыграть в гольф. Он любит играть со мной, когда я как выжатый лимон. Он тогда выигрывает. – Ксандер покачал головой. – Мы с Нико хотели учиться в Чикаго. Он поступил, а я нет. Тогда мы оба пошли в Колумбийский университет. Он отличный парень.

Когда началась вечеринка, Рут подошла к Грейс.

– Что ты думаешь о Ксандере?

– Я впервые поняла, почему Джо[88] вышла замуж за старого немецкого профессора, а не за Лори, – сказала Грейс. – Как ты считаешь, мистер Голдсмит был в молодости таким, как Ксандер? Я не знала, что южанин может говорить так быстро.

* * *

На следующий день объявление о помолвке Рут и Нико появилось в The Tallahassee Register. В девять утра Джеки Бейтс позвонила Макгоуэнам.

– Как вы позволили вашей дочери выйти за еврея? – спросила Джеки.

– Кто звонит? – уточнила бабушка.

– Миссис Бобби Ли Бейтс мл., – ответила Джеки.

– По-моему, вы неправильно набрали номер. – Бабушка повесила трубку.

– Кто звонил? – спросила Энн.

– Сборщик пожертвований, – ответила бабушка, – из церкви Бобби-мошенника.