Через пятнадцать месяцев после начала работы в The Crier Грейс была готова двигаться дальше. Она устала от сплетен. Она старательно сочиняла всевозможную фигню и понимала, что тупеет с каждым днем.

– Извлеки из этого выгоду, – напутствовала Лайла, когда Грейс еще только приступила к работе. – Всегда делай материал как можно лучше. Ты ничего не выиграешь, если будешь косячить.

Ее поиски работы закончились неудачей. Казалось, что после выборов Чака Уэбба в 2016 году все, кто был моложе тридцати, захотели стать журналистами если не в Вашингтоне, то хотя бы в Нью-Йорке.

– Меня четыре раза обскакали люди с бо́льшим опытом работы в «реальных газетах», – сказала она Рут. Они почти каждый вечер разговаривали перед сном по телефону. – Пора мне сменить курс. Я буду по-прежнему писать о приездах-отъездах очень богатых людей – я хочу сохранить мою работу, – но только не знаменитостей, знаменитых тем, что они знаменитые. – Грейс помолчала. – Я буду писать о новых миллиардерах, жаждущих известности, любителях больших трат, которые выбрасывают шестьдесят миллионов долларов в биткоинах на металлическую собачку в виде воздушных шаров Джеффа Кунса и сотни миллионов на мегаяхты, которые стоят больше, чем авианосцы. Я не знаю, кто это отслеживает, но некоторые из них сделали многомиллионные вклады в TarantulaРАС, фонд финансирования военных действий, которым управляли в Техасе друзья Большого Чака. А еще эти гики – Гейтс, парень из «Теслы», Цук, Безос, мстящие футбольным игрокам, которые гнобили их в школе.

– Мы такие же, – сказала Рут, – только мы девчонки.

– Я не была гиком, – возразила Грейс, – потому что не такая умная.

– Пойдет ли на это твой босс? – спросила Рут.

– Правило Лайлы: «Никогда не говори ‘нет’ самой себе. Пусть это делает кто-нибудь еще».

Даффи целый день думал над ее предложением и дал ей согласие с некоторыми оговорками.

– Но никаких саудитов. Такие истории лишь спровоцируют появление антимусульманских настроений среди наших читателей. – Он взял карандаш, желтый № 2. – Фокус на политиков, особенно на деньги, девочек и экс-жен. – Он постучал по лбу карандашом. – Ты могла бы также брать интервью у людей, которые работают на них. Социология.

Новое направление Грейс оправдало себя. Она вырвалась из мясорубки сплетен, опубликовав историю о невероятно дорогих услугах фрилансера Маркуса Теллера, независимого консультанта по частным школам. Он устраивал детей в детские сады при лучших частных школах Нью-Йорка, советуя родителям делать каждый год взносы с самого рождения чада. Грейс, в частности, написала:

«Это американский эквивалент того, что богатые англичане делают много поколений, – сказал Маркус Теллер. – Они называют это ‘записать имя ребенка после рождения’ – и записывают его в Итон, или Винчестер, или школу Святого Павла. Вроде как ранняя регистрация. Бриты, конечно, не платят авансом. Предполагается взаимовыгодное соглашение».

Его гонорар поражал даже самых богатых клиентов. «Глядите, – говорил он им. – Сколько вы заплатите, чтобы записать вашу дочь в одну из хороших школ? Но ведь вы легко заплатите миллион или больше за ее свадьбу. Разбейте эту сумму на 13 лет». У него была фиксированная ставка, дополнявшаяся бонусом, если ребенка принимают в одну из этих школ.

«Я не такой, как другие консультанты, – говорил он им. – Я руковожу бутик-компанией – консалтинговой фирмой, предоставляющей разные услуги, по большей части деликатного характера».

Как все консультанты, Теллер рекомендовал определенные школы, но вдобавок он помогал родителям рассчитать размер благотворительного взноса – от стоимости годового обучения до 200 000 долларов, и помогал сформулировать мотивы для взноса.

«Школы все понимают, – говорил он, – но это не значит, что мы подмигиваем им и тычем пальцем. Нет, мы уважаем их стандарты и ценности».

Многие из его учениц хотели поступить в женские школы. «Я мог подсказать родителям, чтобы они говорили примерно так: ‘Мы твердо верим в женское образование и хотим обеспечить его постоянную доступность для всех девочек, не только для наших родных дочерей’».

Он советовал родителям подавать заявки как минимум в три школы и указывать, что деньги предназначаются на стипендии. «Диверсификация важна для этих школ, – говорил он. – А стипендии помогают».

Такая услуга являлась сомнительной, но не незаконной. Шокировало то, что Теллер убеждал родителей посылать деньги заранее и наличными. Всегда существовал риск, что ребенок не будет принят и что вся сумма пропадет, будет потрачена на беднейших учащихся. «Налоговый вычет за взнос на благотворительность смягчает удар», – говорил он своим клиентам. Он не давал никаких гарантий. Его позиция была удобной: «Школы не должны вам ничего, кроме благодарности».

Источником Грейс стала недовольная клиентка, чей сын никуда не попал, хотя она пожертвовала за пять лет почти два миллиона долларов в три школы «и заплатила ему гигантский гонорар». Она сообщила Грейс имена других родителей, но те не захотели с ней говорить. Теллер не дал никаких дополнительных комментариев. «Как вы написали, – говорилось в его письме к Грейс, – я предоставляю всевозможные услуги. Я сожалею, что ее сын не попал ни в одну из школ. Чудесный мальчик. Я посоветовал ей не сдаваться. Потом он может перевестись». После публикации статьи он открыл дополнительный офис в Лос-Анджелесе.

Статья в The Crier о школьном консультанте была замечена.

«Пора двигаться дальше, – написала ей Лайла. – Теперь ты найдешь работу. Материал был первоклассный». Грейс потом хранила это письмо в специальном файле с корреспонденцией. Она зарыдала, когда прочитала его в первый раз, да и потом с трудом сдерживала слезы, перечитывая его снова, а она делала это почти каждый день во время поисков работы.

Она отправила резюме в дюжину нью-йоркских СМИ. «Фамилия Перейра сейчас была бы кстати, – думала она с некоторым смущением. – Хотя я ненавижу обходные пути». Даффи предложил написать ей рекомендацию: «Я невзначай упомяну имя Лайлы, после того как скажу про тебя все лестные вещи, это будет как примечание под текстом. Думаю, что-то вроде: ‘Можно сказать, что ее талант неудивителен – она дочь Лайлы Перейры, – но этим бы я ее недооценил’».

Спустя восемь месяцев и семь собеседований Грейс получила работу в The New Yorkist, не надо путать с The New Yorker или журналом New York. Среди «своих» у газеты было шутливое прозвище The New Yuckist («Нью-Фукист»: yuck-yuck, фу-фу – это круто, это прикольно!). Опыт работы Грейс в таблоиде убедил редактора Чака Кейна, что у нее есть необходимые навыки. Собеседование было убойным.

– Ты в чем-нибудь походишь на свою мать? – поинтересовался Кейн, когда она вошла в его офис. Он ткнул пальцем в стул возле его стола. Грейс села.

– А вы встречались с Лайлой? – задала она контрвопрос.

Он покачал головой.

– Никто не похож на Лайлу, никто даже близко не стоит рядом с ней. Может, только Арнольд Шварценеггер.

– Нормально, – похвалил он. – Как раз такие гиперболы мы любим.

– Это не гипербола, – возразила она. – Вообще-то, Арнольду далеко до нее.

– Очень классно, – объявил он, растягивая слова. – Ты называешь его по имени. Одобряю.

Дальнейшее собеседование проходило в том же духе. Кейн задавал вопросы, чаще всего на грани приличия, Грейс парировала острым словцом, выудив его из своего словаря поп-культуры. В конце он спросил, есть ли у нее вопросы.

– Вы в чем-нибудь походите на вашего однофамильца Чарльза Фостера Кейна? – поинтересовалась она.

Он откинулся на спинку кресла и прищурил глаза.

– Откуда ты знаешь о нем? Большинство твоих ровесников даже не слышали про такого. – Он выпрямился. – Все, я беру тебя, если ты не передумала. Я велю HR, сиречь моей помощнице, выслать тебе письмо. – Он встал. – Ты крепкий орешек. Вся в мать. Яблочко от яблони недалеко падает.

– Спасибо, – поблагодарила Грейс, вставая. Он пристально смотрел на нее. – Кстати, о крепком орешке. Не думаю, что мне имело смысл распускать сопли при первой встрече.

– Такт тоже присутствует, – проговорил он. – У нее есть такт и мозги.

Для начала ей положили 900 долларов в неделю. Если какой-то из ее материалов перепечатывало другое издание, она получала дополнительные 50 долларов. От нее требовалось писать в среднем тысячу восемьсот слов в неделю, то есть пятьдесят центов за слово. (Разумеется, имелся в виду текст, пригодный для публикации.) В год выходило 47 000 долларов.

Когда Грейс вышла на улицу и направилась домой, она позвонила Лайле. «Кто еще способен понять, что я сейчас чувствую?» – думала она.

– Это очень важно, – заявила она секретарше Лайлы. – Пожалуйста, соедини меня с ней.

Лайла ответила через несколько секунд.

– Что такое? – спросила она. В это время она проводила летучку и закончила ее, когда вошла секретарша и сообщила о срочном звонке. Все встали, словно ученики на уроке, и ушли. Лайла никогда не объясняла причину отмены, только говорила: «Что-то случилось». Она считала, что для летучки пятнадцати минут достаточно, и та, которую она вела в тот момент, исчерпала всю повестку.

– Я получила работу в The New Yorkist, – сообщила Грейс. – Теперь я буду зарабатывать больше.

– Не надо недооценивать эту газету, – сказала Лайла. – У нее приличная репутация. Ты сможешь снова продвинуться, если захочешь. Тебе нравится работа?

– Я люблю брать интервью, – ответила Грейс. – Я не очень умею разговаривать с людьми, которых знаю, а с незнакомыми у меня получается хорошо. – Она помолчала. – Впрочем, Рут делает это гораздо лучше.

– Это разные сферы, – возразила Лайла. – Она копает вглубь, а у тебя широкий охват. К тому же ты забавная, а она нет. Я не хочу сказать, что она сухая и строгая, нет, но она серьезная. В тебе есть игривость, есть изюминка. – Она помолчала. – Она не пишет. Только разговаривает. У тебя очень хорошо получается играть с текстом.

Грейс заморгала, прогоняя слезы. Похвала. Она кашлянула.

– Я знаю об этом, но она поощряет людей говорить вещи, которые они никогда бы не сказали кому-то другому, но при этом не давит на них, не вытягивает клещами признание. Она не завидует собеседникам, не топчет их, как эта противная Барбара Уолтерс, которая всегда пытается довести знаменитость до слез, чтобы сделать ее «такой, как мы». Люди не доверяют мне так, как доверяют Рут. – Она помолчала. – Но все же они почти всегда готовы рассказывать о себе.

– Я все время говорю репортерам, что брать интервью несложно, нужно только слушать и ждать. А сочувствие оставьте лекарям. – Голос Лайлы зазвучал мягче. – Я люблю начинать медленно: спрашиваю, сколько лет моему собеседнику, где он рос, в какой семье, а когда он привыкает ко мне и моим вопросам, я осторожно перехожу к нужной мне теме и обычно использую третье лицо – когда все пошло не так? Никаких «ты», никаких обвинений, никаких оскорбительных слов.

– Я люблю третье лицо, а еще пассивный залог, – засмеялась Грейс. – Однажды я задала подобный вопрос, а подсудимый ответил: «В животе у мамки. Она бухала. Может, иначе я бы вырос если не конструктором ракет, то хотя бы приличным механиком». Мне стало его жалко. Впрочем, ненадолго. Он делал ужасные вещи с незнакомыми людьми, только что не ел их.

– Я никогда не знаю, чего я ищу, – сказала Лайла, – что получится хорошо. Я брала интервью у такого количества людей, которых никто никогда не слушал.

– У миллиардеров нет такой проблемы, – засмеялась Грейс. – Иногда – мне стыдно говорить об этом – я наклоняю голову, когда они говорят, и тихонько напеваю «аа-аа-аа», «уу-уу-уу», как напевают младенцам или щенкам. Они ничего не замечают. Они так привыкли, что все ловят каждое их слово, что не сомневаются в этом. – Она фыркнула. – Вот если бы они так жрали блюда, как жрут все остальное вокруг себя. Тогда люди видели бы все их гротескные и отвратительные эксцессы. Как в фильме «Большая жратва». – Грейс понимала, что мать ее слушает. – Я даю им понять, что я на их стороне. Ты же поступаешь иначе. Ты даешь им почувствовать, что ты не против них. Можно сказать, что разница тут незначительная, но она существует. Я работаю над этим.

– Я действую по принципу «добрый коп, злой коп», – сказала Лайла. – Ты делаешь то, что должна делать. Ты знаешь свое дело. Разве нам не повезло? Нет работы лучше, чем наша. Хорошая работа. – Она помолчала. – Кто-то барабанит в дверь. Президент Уэбб устраивает истерику. Все. Мне пора.

Грейс убрала телефон в карман.

«Мы говорили о ремесле, словно настоящие коллеги, – подумала она. – Это было классно и все-таки, и все-таки… жалко, что она не сказала ‘люблю тебя’, прежде чем положила трубку. – Она закрыла глаза и вытерла слезинку. – Еще она не сказала, что я яблочко, упавшее недалеко от яблони. Она не видит в этом свою заслугу».

Когда Стелла окончила школу, на торжественном обеде Грейс, тогда одиннадцатилетняя, спросила Лайлу, почему она никогда не говорит, что гордится своими дочерями. Они сидели в ресторане впятером, произносили тосты за выпускницу и перечисляли ее достижения: она была второй по успеваемости ученицей в классе, получала призы по математике, была капитаном женской команды по теннису.

– Мне кажется, что гордиться успехами моего ребенка – это все равно, что хвастаться тем, что тебе не принадлежит. Лучше я просто скажу – «молодец». – Лайла засмеялась. – Мне легко говорить. Я не могу сказать, что вы обязаны мне своими успехами. Вы обязаны этим Джо.

Все три девочки подняли бокалы с водой.

– Слушайте, слушайте! – наперебой закричали они. – За Джо. Он лучший в мире отец и должен попасть в Книгу рекордов Гиннесса.

Джо, смущенный и довольный, улыбался своей ироничной улыбкой.

– Может показаться, что я пренебрегаю вами, – продолжила Лайла, – но на самом деле у меня существует своя теория материнства. – Она выставила большой палец. – Во-первых, не навреди. Во-вторых, дай им свободу. В-третьих, всегда помни, что они умнее, чем ты думаешь.

– А как насчет того, чтобы помогать им делать уроки, готовить для них обед, водить их к доктору? – спросил Джо.

– Ах, – улыбнулась она, – я говорю о теории, а ты о практике.

* * *

Грейс начала думать о книге про Зельду в те тяжелые дни, когда она работала в The Crier. Поиски работы ни к чему не приводили, личная жизнь была на нуле, зарплата едва превышала черту бедности, и ей был нужен какой-то проект. Она жаловалась Рут, стараясь, чтобы ее слова не казались жалобой.

– Почему бы тебе не выбраться из твоей колеи? – предложила Рут. – Напиши что-нибудь в духе других газет. Напиши книгу в стиле Агаты Кристи. Напиши «Грейс под давлением».

– Я не могу писать мемуары в двадцать восемь лет, – возразила Грейс. – Я еще не видела жизни.

– Напиши новеллу, – предложила Рут. – Напиши про кого-то, кто прожил жизнь.

– Я уже думаю о том, чтобы написать книгу про Зельду, мою убежавшую бабушку. В жанре нон-фикшен. Я уже делаю наброски.

– Но она считается умершей, – возразила Рут.

– Я не верю этому.

Рут помолчала.

– Ты думаешь, что не стоит? – спросила Грейс.

– Ты о чем собираешься писать?

– Не знаю. У меня в голове пока только общая грандиозная идея, – ответила Грейс. – Я уже придумала имена для действующих лиц. Первая задача, какую Бог дал Адаму. И название тоже – «Пропавшая мать».

Грейс выбрала имена, близкие к оригиналу. Те, кто может знать, узнают их, а те, кто не может – не узнают. Перейра стали Монтейро, The Washington Globe – The Washington World. Лайла стала Ана. Сама она будет Хоуп, Надеждой. «Даже я вижу иронию в этом имени», – подумала она, но скрипнула зубами и продолжила. Вместо того чтобы писать мемуары «Грейс под давлением», ее Хоуп напишет книгу «Хоуп против надежды». Она закрыла глаза и покачала головой. За гранью иронии.

На фронтисписе будут начальные строки из «Дэвида Копперфильда» Диккенса: «Стану ли я героем повествования о своей собственной жизни, или это место займет кто-нибудь другой – должны показать последующие страницы»[82]. «Невозможно, – думала она. – Никто не может соперничать с Лайлой».

Устроившись в The New Yorkist, она отложила работу над книгой.

«У меня полно времени, – сказала она себе. – Я не вундеркинд, чтобы делать тысячу дел одновременно».