Через несколько дней после беседы с Лайлой Рут спросила у Джо, можно ли ей воспользоваться поисковым ресурсом их юридической конторы, чтобы узнать электронные адреса Джеки и Бобби Ли Бейтса.

– Конечно, – ответил он. – Поинтересуйся также, есть ли на них что-то у полиции – ну, правонарушения, банкротства. Смотри все, что хочешь. Это хорошая практика. Тебе полезно понять, как это работает. Ты ведь не хочешь иметь дело с клиентом, который расплачивается с тобой чужими деньгами?

Рут удивленно вытаращила глаза.

– Да-да, – сказал он. – Большинство клиентов лгут своему адвокату; обычно это мелкая, своекорыстная ложь, но попадаются и реальные наглецы. Почему-то консультация у юриста по трастам порождает ощущение собственной значимости.

Рут провела у компьютера целый час. Она быстро нашла адреса электронной почты и почти так же быстро – полицейские записи о правонарушениях. У Джеффа Бейтса обнаружилось целое досье. Он был мелким мошенником. Втирался в доверие к вдовам, похищал их ювелирные украшения и отсидел за это одиннадцать месяцев и двадцать восемь дней. За Джеки числились приостановка действия водительского удостоверения и арест за разборку на дороге. Далее следовали общественные работы. Бобби Ли объявил себя банкротом десять лет назад, пытаясь избавиться от отцовского бизнеса по чистке бассейнов. Теперь он владел питомником растений и компанией по уходу за газонами. У него была квалификация младшего специалиста после учебы в муниципальном колледже Таллахасси.

В тот вечер, вернувшись домой, Рут стала писать ответ Джеффу Бейтсу. Каждый вариант получался более коротким и отрывистым, чем предыдущий.

Через три часа перед ней лежал черновик, который она почти одобряла. Тогда она решила поспать.

20 июня 2015 г.

Джефферсону Дэвиду Бейтсу

Я не собираюсь держать в секрете личность Бобби Ли.

Если меня спросят, кто зачал меня, я сообщу.

Если кто-либо сомневается в его отцовстве, я могу подтвердить.

Зачем я буду лгать ради Бобби Ли?

Я не признаю никаких обязательств перед ним и его семьей.

Утром она проснулась в ярости. Кто такой Джефф Бейтс, чтобы писать мне? Она стала править свой ответ, сократив его до минимума, и отправила перед уходом на работу. Она не показала его никому. «Мама и бабушка, вероятно, молятся за них», – подумала она.

21 июня 2015 г.

Джеффу Бейтсу

Джеки Бейтс

От: Рут Макгоуэн

Тема: Результаты генеалогического исследования

Я отвечаю на ваше июньское письмо. См. ниже.

Я не собираюсь обсуждать эту тему с вами или Джеки.

Я готова обсудить ее только с Бобби Ли.

Рут не получила ответа от Бобби Ли, его брата или жены. Прошли месяцы. Через некоторое время она почти забыла об этом.

* * *

Рут и Арти Бринкман встретились ненадолго, но достаточно для того, чтобы заняться сексом.

Арти заехал в Вашингтон по своим делам. У него была новая подружка, с которой он спал, но он не мог забыть Рут.

Из аэропорта он попал прямо к ней в постель. Поначалу у них были проблемы. Она была девственница. Он пришел в восторг. Через несколько часов у них все получилось.

– Все лучше и лучше, – проговорил он потом, усталый и счастливый. Они лежали в постели на спине, глядели в потолок – самый простой способ говорить о трудных вещах.

Рут ничего не ответила.

– У нас все позади? – проговорил он. – Ты трахалась со мной из жалости?

Рут была удивлена. Арти никогда не использовал грязные выражения.

– Я не могла себе представить, чтобы у меня был секс в первый раз с кем-то другим, – ответила она. – Я не хотела трахаться с незнакомцами.

– Ты ведь не выйдешь за меня, верно?

– Нет, – отозвалась она. – Я еще слишком молодая. Я не готова.

– Мне нужно жениться, – заявил он. – Мне нужна семья. Мне нужно принадлежать кому-то.

Рут сжала его руку. Арти не виделся с родителями после того злосчастного лета.

– Я никого не полюблю так, как я люблю тебя, – продолжал он. – Дженни я люблю по-другому. Она хочет выйти замуж. Она на три года старше меня. Третий год учится в медицинской школе. – Он слегка кивнул. – Я не гожусь в консультанты. Мне даже не верится, что к нам кто-то обращается. У нас нет ни опыта, ни здравого смысла, ни такта, ни манер, только хорошая гигиена и высшие оценки в лучших университетах. Мы говорим им то, что они хотят услышать, и берем с них кучу денег. Я поступаю в медицинскую школу. Дженни меня поддерживает. – Он повернул к Рут лицо. – А как дела у тебя?

– Работа нравится мне гораздо больше, чем я ожидала, – ответила она. – В составлении завещания есть что-то интимное, словно деньги служат мерилом уважения, любви, привязанности. – Она повернулась набок и посмотрела на него. – У нас есть клиент, который переписывает завещание как минимум дважды в год. Он жаловался в моем офисе, буквально рыдал: «Мои дети не любят меня. Младшая дочь называет меня Король Лир».

– С тобой разговаривают и другие люди, не только я, – сказал Арти.

– Да, – ответила она.

Он сел в постели.

– Я должен идти. Все слишком тяжело. – Он повернулся к ней. – И снова ринемся в пролом![79]

Грейс заполняла работой свои дни и многие вечера. Ее настигло одиночество. Она была в The Crier всего лишь нью-йоркской сотрудницей и, хотя общалась с другими репортерами на понтовых тусовках, там все волком смотрели на конкурентов. Она встретилась с несколькими чикагскими друзьями, из тех, кто еще не впрягся в работу. Они уже «сделали там всех»; «там» – это в юридической школе, в Deutsche Bank, Bain & Company.

– Все они говорят, что у них работа на А с плюсом, когда я их спрашиваю, – рассказывала она Рут. – Но когда уходят, признаются, что они пока еще только рассылают свои резюме.

После начала работы в The Crier она не ходила на свидания ни с кем, только с одним чикагским другом, да и то редко. Она не сидела в Интернете, как все остальные.

– Я не хочу ни с кем встречаться, чтобы просто не быть одной, – говорила она Рут. – И вообще, я не очень привлекательная, да еще мой рост…

– Не выдумывай, ты вполне симпатичная, – возразила Рут. – Хватит напрашиваться на комплименты. Если ты захочешь найти бойфренда, то найдешь его где-нибудь. Тебе нужно общаться с людьми.

Рут все время приглашали в ресторан молодые юристы, работающие на фирму. Она всем отказывала.

– Слишком неловко, – объясняла она Грейс. – Ничего личного.

Женатые коллеги постарше тоже могли бы пригласить ее, если бы она не находилась под опекой Джо. Политика фирмы запрещала партнерам неформальные отношения с секретаршами, паралегалами или помощниками, но все было без строгостей, если только не поступала жалоба от партнера неверного партнера.

– Я рада, что у тебя был секс с Арти, – сказала Грейс. – Ты одолела этот перевал, хотя другой раз может оказаться более неловким. Ты не будешь так хорошо знать человека. Ты же не целовалась с ним часами.

– Я не думала об этом. Я считала, что все проще простого, – призналась Рут. – А парни ждут, что секс будет на первом же свидании?

– Считается, что большинство людей делают это на третьем, – ответила Грейс. – Но, конечно, многие просто врут.

– Я не приведу никого, кроме Арти, в квартиру Лайлы, – сказала Рут. – Да я просто сгорю со стыда.

– Лайле плевать на это, – возразила Грейс, – если он не будет ходить голый по квартире или ссать на пол.

– Я думала, таким уже не занимаются после окончания колледжа, – сказала Рут.

– Двадцать два – это теперешние шестнадцать, – улыбнулась Грейс.

Рут два года работала в «Зенгер, Бут» – приличный срок для первой работы выпускницы колледжа. Живя бесплатно у Лайлы, она скопила больше семидесяти тысяч долларов, достаточно, по ее прикидкам, чтобы кататься два года на лыжах. Она хотела поехать на Запад. Она хотела понюхать пороху. Она хотела снять квартиру-студию. Когда кончатся деньги, будет работать официанткой. На горных склонах она сочинит бизнес-план для «Слоновьих мемуаров». Потом вернется в Таллахасси, чтобы продумать все окончательно.

Хотя после отъезда в Чикаго она приезжала во Флориду каждое лето, Таллахасси больше не казался ей домом. «Я чувствую себя как ‘саквояжник’-янки[80]», – думала она. Город казался ей маленьким, расползшимся, гордым своей провинциальностью. Она подозревала, что ее мать голосовала за Уэбба, но не спрашивала ее об этом. Бабушка вообще не голосовала. Она говорила, что проголосовала бы за республиканца, если бы нашелся подходящий.

Во второй вечер после своего приезда она ужинала у Голдсмитов. Бабушка подвезла ее туда на машине. Дверь открыла миссис Голдсмит. Рут упала в ее объятья.

– Из всех людей мне не следовало бы говорить это прежде всего вам, – сказала она, – но я терпеть не могу Таллахасси.

– Ну-ну, – возразила миссис Голдсмит, – отделяй хорошее от плохого. Не суди обо всем разом.

Они прошли в гостиную и сели. Из кухни вышел мистер Голдсмит в фартуке и принес лаймы.

– Как дела? – спросил он. – Выпьем? Я подам «Маргариту».

Рут кивнула.

– Я уговариваю Ричарда перебраться в Майами, раз он отказывается переезжать в Чикаго или Нью-Йорк. А он не хочет ехать туда, где будет «неправильным» носить теплые ботинки.

– Разве теперь не ее очередь? – спросила Рут у мистера Голдсмита. – Разве вы не задолжали ей за столько лет жизни здесь?

– Я люблю Таллахасси, – ответил он. – В Майами никто не знает, кто я такой.

Миссис Голдсмит повернулась к Рут.

– Майами, Таллахасси – не имеет значения. Наши мальчики тут не живут. Нико сейчас в Нью-Йорке, Ксандер в Лос-Анджелесе.

– Сегодня с нами будет ужинать Нико, – сообщил мистер Голдсмит, взглянув на часы, – если вовремя вернется из спортзала. Он уже неделю в городе. А через пару недель у него начнется третий год резидентуры в специализированном центре хирургии. Он будущий ортопед, специалист по коленям. – И в шутку добавил: – Никогда не ложись на операцию в июле. Там все новички. Никто не сумеет даже катетер поставить.

Сыновья Голдсмитов, Николас и Александр, были разнояйцевыми близнецами. Все звали их уменьшительными именами, кроме их таллахасского деда, их Зайде, – к огорчению сына, он использовал их полные имена. «Вы назвали их как русских царей, – заявил Зайде. – Вот так я и буду звать моих внуков».

Рут видела близнецов, когда она училась в школе, а они в колледже. Они ей нравились, но в их присутствии она робела и стеснялась своей провинциальности. Готовясь к бегству с Юга, она делала фонетические упражнения, чтобы избавиться от своего южного акцента. «Я говорю как Билли с холмов, – огорченно жаловалась она маме с бабушкой, морща нос. – Северяне считают всех южан тупыми. Такие же расисты».

Братья были на шесть лет старше Рут. Как все близнецы, они состязались между собой и объединялись против остального мира. Они были похожи – одинаковые стройные фигуры, темные глаза и волосы, но различить их было нетрудно. Ксандер был разговорчивый, порывистый, подвижный, любил шутки. Он сохранил свой акцент и всегда носил левайсы и ковбойские сапоги. Нико был серьезный, хотя не без юмора, порой резкий. У него никогда не было южного акцента; «Он мне не нужен», – говорил он. Носил он кроссовки и хаки. Они учились в Колумбийском университете, занимались легкой атлетикой, Нико – бегом на длинную дистанцию, Ксандер – спринтом. После университета они провели два года в туристических походах. Ксандер прошел через это без потерь, а Нико сломал лодыжку и запястье. Когда им надоело бродяжничать, они расстались. Ксандер отправился в Лос-Анджелес и стал писать для телевидения сценарии. Он быстро добился признания и теперь работал ведущим продюсером шоу «Флоридские парни». Нико вернулся в Нью-Йорк и поступил в Колумбийскую медицинскую школу. «Я делаю то, что хочу, – заявил он родителям после окончания учебы. – Мне это интересно. Хотя и не весело. Не знаю, буду ли я когда-нибудь получать от этого удовольствие. – Он пожал плечами. – Все удовольствие достанется Ксандеру».

Мистер Голдсмит принес «Маргариту».

– Я взял «Гранд Марнье», а не «Трипл Сек». Для выпускницы из Чикаго только лучшее из лучшего. – Он улыбнулся Рут. – Я сам приготовлю ужин, мясной. Я люблю мясо, а вот она стала пескетарианкой. – Он жестом показал на жену. – Нико ест мясо. Ты тоже ешь, верно?

Рут кивнула.

– Я всегда ем то, что мне дают. Я не знала, что можно выбирать.

Пока они разговаривали, явился Нико. Он стал в плечах шире, чем она помнила, возмужал, как сказала бы бабушка. Он и Ксандер были пониже ростом, чем их отец, но все равно высокие. Нико говорил, что они метр восемьдесят восемь, а Ксандер – что метр девяносто.

Рут встала. Они пожали друг другу руки.

– Ты изменилась, – сказал он.

– Ты тоже, – кивнула она.

– Ты вычистила из себя Вестри и акцент, – заметил он.

– Я вычищаю все, что могу, всю жизнь, – ответила она. – Задолго до акцента я отказалась от баптистской церкви и республиканской партии.

– Мама прислала мне газетную публикацию про тебя, – сказал он. – Правда, фото там не слишком классное.

– Это скрытый комплимент?

– Ты очень красивая.

– Ты и сам неплох.

Они улыбнулись друг другу, потом спохватились.

– Он флиртует со мной, – сказала она его родителям.

– Нет, это она со мной флиртует.

– Эй, молодежь, – прервал их мистер Голдсмит. – Пора ужинать. Стейки готовы.

Потом Нико отвез ее домой. Они сидели в машине и разговаривали целый час, пока не замигал фонарь над входной дверью. Это бабушка щелкала выключателем.

– Сигнал для меня, что мне пора идти в дом, – сказала Рут. – Они не видели меня эти шесть лет и до сих пор считают, что мне шестнадцать.

– Конечно, тебе уже не шестнадцать, – согласился Нико. – Мне хочется тебя поцеловать.

Рут улыбнулась и повернула к нему лицо.

Они целовались еще пятнадцать минут.

– Мне надо идти, – объявила Рут. – Фонарь снова мигает.

– Я увижу тебя завтра? Ланч, ужин?

– Ланч.

– Я заеду в половине первого. Мы поговорим о твоих планах кататься на лыжах.

– Макгоуэн означает по-ирландски «кузнец», – сказала Рут. – Мы с тобой работаем по металлу, ты по золоту, я по железу[81].