Грейс окончила учебу cum laude – «с почетом». Это оказалось проще и легче, чем она предполагала, но не совсем просто, потому что в Чикаго ничего не давалось легко. «Конкуренция на историческом поприще снизилась», – сказала она родителям. Джо когда-то, когда история была в Чикаго в числе важнейших специальностей, окончил magna – «с большим почетом», Лайла сказала, что она «выпустилась довольно прилично» в Мичигане. Баллам и оценкам она не придавала большого значения. Они требовались только для того, чтобы попасть на работу, которая ей нравилась. Квинлан бросил учебу в Университете Огайо. Семья нуждалась в его заработке. «Ты тоже могла бы бросить учебу ради работы, – сказал он Лайле через неделю после того, как она устроилась в The Courier. – Мне это нравится. Нужно твердо стоять на ногах».

Рут добилась высот в Чикаго. Все восемь семестров она была в списке лучших, «что само собой разумеется», по словам Грейс. Еще она была стипендиатом Роберта Мейнарда Хатчинса[72], Джорджианны Симпсон[73] и победительницей Harpers Award. А по субботам она работала спасателем в бассейне.

– Ты никому не оставляешь шанса, – сказала ей Грейс.

– Я это делаю не ради удовольствия, – ответила Рут. – За меня заплатили, чтобы я здесь училась. Я чувствую себя их должницей.

После первого курса Рут уже поняла, что не хочет идти в медицину. Как Грейс и подозревала, она делала это ради мамы и бабушки. Учебный курс ей нравился, но ее расхолаживала мысль, что ей потом придется изо дня в день иметь дело с больными людьми.

– Я не выдержу этого, – сетовала она, опустив голову. Бросив биологию и химию, она выбрала новую специализацию – классику. На первом курсе лектор, европейская знаменитость из Комитета по социальным правам, сказал, что стоит уделять внимание только двум специальностям – греческому и физике. «Строгие науки», – сказал он.

– Почему ты не выбрала физику? – удивилась Грейс. – Кажется, это был твой любимый предмет.

– Я люблю физику, математику тоже, но я недостаточно в них сильна, – ответила она. – Физика труднее, чем греческий.

В первый год ее учебы мать и бабушка заметили, что она перестала брать курсы, требующиеся для получения медицинского образования. Она объяснила им, что она лучше сделает это после получения степени бакалавра. В Чикаго есть для этого все возможности.

– Они расстроились, потому что понимали, куда это ведет, но не могли со мной спорить. Ведь они не платили за мое обучение. – Она расправила плечи, стряхивая с себя огорчение. – Они провинциалки. Они росли без денег, «без подачек», как они это называли, и гордились этим. Еще они считали себя республиканками, рабочим классом. Считали, что ты должен получать только то, за что платишь, и не имеешь права рассчитывать на халяву, на то, за что не платишь. – Она пожала плечами. – Ничего, они простят меня. Они меня любят.

– Что ты собираешься делать со всеми твоими премиями? – спросила Грейс. – Я имею в виду, прямо сейчас и в долгосрочной перспективе.

Рут много месяцев не хотела говорить о том, что она будет делать после колледжа. На вопросы Грейс она лишь качала головой и говорила, что еще надо дожить до этого. В последнюю неделю учебы, с премиями в кармане, она объявила о своих планах.

– В короткой перспективе, – сказала она, – я намерена зарабатывать деньги и играть.

– А потом? – спросила Грейс.

– Потом я навалюсь плечом на колесо, как говорит моя бабушка.

– На какое колесо? – не поняла Грейс.

– Ну, другими словами, возьмусь за дело. Займусь подкастами.

– Подкастами? – не поняла Грейс. – Как это?

– Там все будет вместе, моя жизнь и моя работа, – пояснила Рут. – Я собираюсь вести шоу, где буду брать у людей интервью о поворотных моментах в их жизни. Я буду вести беседы на личные темы, но не стану лезть не в свое дело. Радиожурналист Терри Гросс встретится со StoryCorps[74]. – Она улыбнулась. – Я думала об этом давно, после того как поговорила с Фрэнсис во время моего первого приезда в Тару. Теперь я просто заболела этой идеей.

– Я в шоке, – сказала Грейс.

– Я чувствую себя счастливей, свободней и раскованней, чем прежде. Это просто чудо.

Воображаемое будущее Рут было тщательно распланировано. Она хотела вести ежедневное получасовое шоу, где будет задавать один и тот же вопрос какой-нибудь знаменитости и простому человеку – «Ким Кардашьян и нашему почтальону из Таллахасси, – пояснила она. – Я стану задавать примерно такие же вопросы, какие задавала Фрэнсис».

Она уже придумала и название – «Слоновьи мемуары».

– Думаю, это сработает, – сказала она. – У слонов хорошая память, в том числе коллективная. Они почти юнгианцы. К тому же в каждой комнате есть свой слон[75] – то есть нечто очевидное, о чем не говорят. Я не собираюсь разоблачать людей или выставлять напоказ их чувства. Я хочу пробуждать в памяти события, которые прежде что-то значили, а теперь воспринимаются по-другому.

– Ты все же намерена работать паралегалом у мистера Голдсмита? – спросила Грейс.

– Думаю, да, во всяком случае, пока у меня зреет замысел «Слоновьих мемуаров», – ответила Рут. – Еще я научусь кататься на лыжах.

– На лыжах? – переспросила Грейс пронзительным от удивления голосом.

– Мне нужен перерыв, – пояснила Рут, – и я хочу научиться чему-то, что я раньше не делала, тому, что ты не выучишь по книгам, что-то физическое, что-то, что принесет мне лишь удовольствие и больше никакой пользы.

– А я просто хочу окончить колледж, – сказала Грейс. – Потом года два похандрю и напишу жалобные мемуары «Грейс под давлением».

– Я намерена добиться максимального счастья, – заявила Рут. – Но сначала надо окончить колледж. Я хочу иметь собственное жилье. Я должна быть независимой в плане финансов. Не знаю, что мне делать, если я буду работать у мистера Голдсмита. Я не хочу жить дома, но тогда мама с бабушкой обидятся. – Она сморщила нос. – У меня никогда не будет секса, если я буду жить с ними.

– Приезжай в округ Колумбия, – посоветовала Грейс. – Будешь жить у Лайлы, работать у Джо.

На выпускном празднике Джо предложил Рут работу паралегала в округе Колумбия. Лайла предложила комнату в ее квартире.

– Как ты думаешь, мне можно принять их предложения? – спросила Рут. – Я думала, что твои родители просто добры ко мне.

– Мои родители добрые, но не в этом смысле. Они знают, какая ты умная. – Грейс то ли улыбнулась, то ли хмыкнула. – Дело даже не в том, что ты наверняка станешь ценным специалистом. Они считают, что ты оказываешь на меня «стабилизирующее» влияние – это выражение Джо.

– Не в академическом плане, – сказала Рут, – и уж точно не в сексуальном.

Грейс нахмурила брови. У нее случались сексуальные отношения с парнями, которые ей нравились, но ни одни не были серьезными. «Я не ищу бойфренда, – говорила она. – Я ищу сексуального виртуоза. Я ищу классный секс, сам по себе. Секс с кем-то, кого ты любишь, может быть потрясающим, но при сексе с талантливым партнером должны дрожать стекла в окнах. Пока еще я не нашла такого. Один, впрочем, был близок».

Рут хотела романтики без секса. Она до сих пор сохранила девственность. С Арти она поссорилась из-за секса. Он не мог понять, почему она не хотела заниматься с ним любовью.

– Я люблю тебя, – уговаривал он. – Я никогда тебя не обижу. Я не какой-то там осеменитель.

– Я не могу позволить себе заниматься сексом, – объясняла она Грейс, – пока не стану независимой. Мои мемуары я назову «Территория девства».

* * *

Грейс приехала домой из Чикаго в свою монашескую келью в квартире Джо. Он ждал ее и был дома.

Прожив лето в Таллахасси, где она работала на мистера Голдсмита и жила дома, Рут стала работать у Джо и переехала в солнечную и просторную вторую спальню у Лайлы. Бабушка и мать были опечалены, что она не осталась с ними, но не настаивали. «Мы растили ее и часто повторяли, что она сама должна принимать решения, – сказала бабушка. – Вот она и поймала нас на слове». Мистер Голдсмит все понимал. Миссис Голдсмит поощряла Рут. «Не оглядывайся назад, а то превратишься в соляной столб».

Грейс втайне завидовала подруге. К ее удивлению, она предпочитала квартиру Лайлы. Она была арендована уже с декором и была обставлена не на вкус Лайлы, а на чей-то еще. Джо купил себе какие-то необходимые вещи, кровати, стулья, софу, но его сердце не лежало ни к чему, и жилье было неуютным, словно вестибюль пригородного отеля средней руки. Там были только две приличные лампы для чтения – одна возле кресла Джо в гостиной, другая возле его кровати.

– Я никогда не думала, что такая квартира может быть депрессивной, – сетовала Грейс.

– Она отражает личность владельца, – сказала Рут.

В сентябре Грейс получила постоянную работу нью-йоркского корреспондента в небольшом вашингтонском еженедельнике The Town Crier. Она уже работала там два лета и выполняла свою работу «очень прилично», по словам его нервного редактора Джима Даффи. Он предложил ей такую должность, зная, что она рвется прочь из Вашингтона. Воспитанник Globe, Даффи стал издавать еженедельник на краудфандинговой платформе GoFundMe. Инвесторы получали годовую подписку и майку с девизом газеты: ВЫСОКИЕ ПОСТЫ – НИЗМЕННЫЕ СТРАСТИ. Ее зарплата была всего тридцать тысяч долларов в год. Она сняла крошечную студию в Уильямсберге.

Несмотря на низкую зарплату и таблоидный уклон газетенки, Грейс была благодарна Даффи. «Я поработаю тут год, а потом куда-нибудь перейду», – думала она. Родители давали ей полторы тысячи долларов в месяц. «Тебе нужно нормально питаться», – сказал Джо.

Грейс планировала перебраться в Нью-Йорк первого октября. Как бы она ни стремилась поскорее доучиться и уехать из Чикаго, ее приводила в ужас жизнь без Рут.

– Рут легко заводит себе друзей. Я – нет. Рут нравятся самые разные типы людей. Мне нравятся Рут, Арти и еще двое-трое. Как я буду жить дальше? – Она говорила об этом с Джо. – Десять дней в Нью-Йорке, и я начну выть на луну без Рут.

Они ужинали на кухне – ели курицу тандури, доставленную из индийского ресторана, и пили пиво. Осеннее солнце висело над горизонтом и бросало в комнату косые лучи, погружая ее в тень, а обрамлявшие улицу деревья казались темно-зелеными, почти черными, под стать настроению Грейс.

– Я не думаю, что это самый удачный способ начать новую жизнь, взяться за новую работу, – ответил Джо. – Неужели ты не можешь настроить себя на дело?

– Нет, я имею в виду другое, – ответила она. – Я останусь без Рут, а она останется без меня. И поскольку наши с ней имена в переводе означают «милосердие», то мы теперь будем жить без него.

– Ах, – проговорил Джо, – имена, говорящие о милосердии. У вас обеих. Счастливое совпадение. Серендипити. – Не вставая со стула, он протянул руку, открыл холодильник и достал еще две бутылки пива.

– Мы больше совсем не едим в столовой, – заметила Грейс, – хотя ты перевез сюда старый обеденный стол.

– Тогда мне придется переставить в столовую и холодильник, – ответил Джо.

– Старый дом был уютнее, – сказала Грейс. – Не знаю, благодаря кому – никто из вас не придавал этому значения и не приглашал друзей в гости, – но жить там было приятнее. Как ты можешь жить в этом мавзолее?

– Любое жилье без Лайлы будет угрюмым. – Джо тяжело вздохнул.

– Купи хотя бы больше ламп, – предложила Грейс. – Может, ковер или парочку. Постер на стену.

– А что у тебя в Нью-Йорке? Какая квартира?

– Она размером как здешняя прихожая, – ответила она. – Холодильник стоит в столовой, она же гостиная.

– Значит, ты станешь репортером, новостной ищейкой?

– Похоже, что так, – подтвердила она. – Я думала, что хочу стать таким писателем-писателем, новеллистом, автором коротких рассказов, но поняла, что мне трудно придумывать сюжеты. У меня по-другому устроена голова. Я могла бы написать про нашу семью, расцветить все и преувеличить, но мне, чтобы писать, нужна укорененность реальных людей, реальных мест, реальных конфликтов. Как любит говорить Лайла, «я никогда не встречала фактов, которые бы мне не нравились». Я думаю так же, как она. – Она выпила пива. – К тому же писать книги – это жить в одиночестве, жить затворником. Работа репортера гонит меня из дома. Мне приходится говорить с людьми. По-моему, многие книги в жанре нон-фикшен слишком длинные из-за того, что автор понимает в итоге: этап поиска информации более интересный и захватывающий, и он или она не хочет возвращаться в свой рабочий кабинет – кстати, абсолютно переоцененное святилище.

– Какие же истории ты намерена освещать? – поинтересовался Джо. – Не сплетни, разумеется, но когда Лайла начинала работать в некрологах, она с радостью бралась за любую работу. Ты начнешь с того, ради чего тебя наняли. Потом уже покажешь свои материалы.

– Я думаю, что могу слепить историю из чего угодно, – сказала Грейс. – Большинство людей готовы отвечать на вопросы, которые ты им задаешь. Они не любят отказываться. Они могут приврать, но все равно будут говорить.

– Какие темы ты хочешь взять?

– Организованная и прочая преступность, коррупция на всех уровнях, семейные династии, которые сходят с ума или садятся на мель, блудливые проповедники. Деньги сами по себе, деньги, нажитые нечестным путем. Я не новостной джанки, как Лайла. Я могла бы с удовольствием писать и длинные некрологи. – Грейс улыбнулась.

– Тогда тебе надо писать для журналов, – сказал Джо.

– Это могут публиковать и веб-сайты, – ответила она. – Все говорят, что бумажные журналы умирают.

– Давай начнем издавать журнал, и к черту литературу.

– Ты у меня чудо! Ты лучше всех! – воскликнула Грейс.

– Нет, это ты лучше всех.

* * *

Через неделю после окончания учебы в Чикаго фотография Рут появилась на первой полосе газеты The Tallahassee Register вместе со статьей о ее звездной учебе в колледже. Заголовок гласил: «Вундеркинд из Таллахасси получает высшие награды в Чикагском универе». PR-офис университета прислал уведомление, и репортер газеты был ошеломлен тем, что местная девушка поступила в колледж, где нет футбольной команды. Он взял интервью у Рут, ее матери и бабушки и щедро их цитировал.

«Я получила прекрасное образование в Чилес и в Чикаго, – сообщила Рут. – Миссис Голдсмит всегда заставляла нас думать перед тем, как что-то писать. Она выделяла время на обдумывание всех классных заданий и даже на экзаменах. Она говорила, что проверка идеи – ее письменное изложение. Если ты не можешь ясно писать, значит, ты не умеешь ясно мыслить. Эти слова запечатлелись в моей памяти».

Мама Рут завела свой привычный разговор: «Рут выигрывала все стипендии в Чикаго все четыре года, включая оплату книг и авиаперелеты, – сказала она. – Мы так гордимся ею».

Бабушка с жаром добавила. «Рут прочитала ‘Илиаду’ на древнегреческом. Можете себе представить? Большинство людей вообще не читали ее ни на каком языке. Я тоже до этого не читала, но Рут купила мне книгу на английском и сказала, что она мне понравится. Я чуток растерялась, но решила попробовать. Я знаю по-гречески три слова – summa cum laude, с наибольшим почетом».

Посыпались поздравления от друзей, соседей, коллег. Мистер Голдсмит прислал две дюжины пионов с карточкой, подписанной всеми сотрудниками его офиса. Миссис Голдсмит прислала записку с благодарностью, заставившую Рут прослезиться. Парень из ее английского класса позвонил и пригласил ее в ресторан.

Через неделю, когда восторги затихли, Рут получила на свой чикагский адрес электронное письмо от Джеффа Бейтса. «Почему написал не Бобби Ли?» – подумала она. Борясь с желанием отправить его в корзину, даже не открыв, она ждала три дня, но потом прочитала.

15 июня 2015 г.

Дорогая мисс Рут Макгоуэн,

Мое имя Джефф Бейтс. Я видел статью в The Register. Два года назад я сделал тест на ДНК. Результаты сообщили, что вы моя племянница. У меня один брат, Бобби Ли Бейтс. Он вероятный отец. Я пишу по поручению семьи.

Бобби Ли было всего шестнадцать; этот молодой грешник и сотворил вас. Он не знал о вашем существовании, пока я не показал ему результаты теста, но, если бы даже он знал, он все равно не мог бы стать для вас отцом. Он трудился на двух работах, чтобы кормить нашу мать и меня. Наш отец умер, когда Бобби Ли было четырнадцать. Он бросил школу и стал работать. В те дни он вел бурную жизнь, много пил, у него было много девчонок. На него давило сознание того, что он должен кормить семью. Он сожалеет, что у него случился секс с вашей матерью, хотя утверждает, что не принуждал ее. Все было по доброй воле.

Бобби Ли встретил свою жену Джеки в двадцать один год. Она взяла его жизнь в свои руки. Теперь он христианин, заново рожденный. У него двое детей, сыну четырнадцать лет, дочке пятнадцать. Он рад, что ваша мать не сделала аборт, но не хочет считаться вашим отцом. Он поговорил с пастором, и тот поддержал его. Его жена Джеки говорила с вашей матерью, когда я показал ей результаты ДНК. Теперь она волнуется, что была груба. Сейчас она сказала бы то же самое, но по-другому. Более вежливо. Она была очень огорчена. Она сказала, что ваша мать не хочет никаких контактов. Я думаю, что вы с вашими успехами не нуждаетесь в поддержке Бобби Ли или его семьи.

Мы надеемся, что вы добрая христианка. Бобби Ли будет огорчен, если его ребенок не будет добрым христианином.

По поручению семьи Бейтс я желаю вам приятной жизни.

Иисус вас любит. Нас не заменить[76].

Рут быстро пробежала глазами письмо; у нее перехватило дыхание и участился пульс. «Я ожидала чего-то подобного, – думала она, – но не такого». Она закрыла компьютер и зарыдала.

За завтраком она показала письмо матери и бабушке.

– Они не из тех, кого я бы назвала добрыми христианами, – заметила мама. – Когда они предстанут перед Создателем, им придется долго давать объяснения.

– Они смущены и испуганы, – сказала бабушка. – Они не хотят, чтобы об этом узнали их дети. Я готова биться об заклад, что он учит целомудрию подростков в воскресной школе.

– Тоже мне пастор, – проворчала Рут.

Бабушка взяла ее за руку.

– Тяжело получать такое письмо.

Рут молча кивнула, боясь, что бабушкино сочувствие отворит слезные шлюзы.

– Мне даже их жалко, – проговорила бабушка, – потому что они не знают тебя.

* * *

В первый день работы Рут в офисе «Зенгер, Бут» Джо пригласил ее на ланч. Так он поступал со всеми новыми паралегалами и помощниками.

– Кто-то сказал, что ты хочешь заниматься трастами. Это верно? – спросил Джо. – Все даже не поверили своим ушам. Там никакого просвета.

– Мистер Голдсмит сказал, что в этой области у меня будет максимальная независимость и ответственность, – сказала она. – Возможно, попадутся какие-нибудь интересные, жуткие случаи, например когда патриархи с голубой кровью лишают наследства своих детей-анархистов или когда проходимцы убеждают бабулек отдать все деньги в Церковь Вечной жизни[77], что-то в духе «Холодного дома» Диккенса.

– Ох, – вздохнул Джо, – эти коварные завещания. Последний шанс умирающего отомстить всем. Как я их ненавижу. Недавно у нас был случай с супружеской парой, когда жена изменила свое завещание, не сообщив об этом мужу – и нам. Вся ее страховка и две трети накоплений из пенсионного фонда, большая доля ее недвижимости были разделены среди ее подруг без его ведома. – Он помолчал. – Другой клиент, жалкий, унылый персонаж, переписывает свое завещание каждые полгода, лишая наследства кого-то из своих детей в пользу какой-то благотворительной организации правого толка. Он республиканец, а все его дети демократы. Разумеется, он вправе делать что угодно, но у меня появляется чувство, что я переступаю черту, которую не хотел бы переступать. – Он грустно покачал головой.

Рут выпрямила спину, набрала полную грудь воздуха и сказала себе: «Carpe diem – лови мгновение, сейчас подходящий момент».

– Сейчас мне тоже придется переступить черту, – проговорила она. – Вы можете уволить меня, если хотите. – Тут она снова вздохнула.

Джо вытаращил от удивления глаза.

– Вы должны снова сойтись с Лайлой, – заявила она. – Все так считают. Только говорят это Лайле, а не вам. Вы слишком много времени проводите в одиночестве.

– Я не могу продолжать, я продолжаю[78].

– Прошло три года с тех пор, как вы расстались, и ничего не происходит. Ваша квартира напоминает мавзолей. Вы ни с кем не встречаетесь, у вас нет личной жизни. Вы едите каждый вечер готовые блюда, доставленные курьером, и никогда не ходите в ресторан. Если бы вы взглянули на себя со стороны, вы бы поняли, почему ваши близкие беспокоятся за вас.

– Я не злюсь и не обижаюсь, – проговорил Джо. – Я ушел, когда больше не мог так жить. Я решил, что лучше буду несчастным без Лайлы, чем рядом с ней. Так более грустно, но не так больно. – Он покрутил в пальцах вилку. – Теперь я почти сочувствую Грейс.

– Грейс никогда не отказывалась от Лайлы, – возразила Рут. – Она сама как Лайла – стенобитное орудие, таран.

– Прежде мы всегда оставались на связи. Мы встречались, пожалуй, пять-шесть раз в месяц. Мы вместе обедали. Ходили в кино. Мы гуляли. Она назначала встречи и резервировала все необходимое. Покупала билеты. Звонила по телефону. Я перестал отвечать на ее сообщения и электронные письма, когда уехал. Но я не оставляю надежду. Она возникает сама собой. – Он оперся кулаками о стол. – И не надо говорить мне, что Лайла меня любит или что я люблю ее. Любви тут недостаточно. Любви и работы. – Он снова откинулся на спинку стула. – Такой, как она, нет на свете. Она могла бы выбрать любого. Она выбрала меня.

Рут чуть не заплакала. «Ох, Джо, – думала она. – От одного взгляда на вас у меня разрывается сердце».

* * *

Грейс приехала в Вашингтон на свой день рождения. Она остановилась у Джо и позвонила Рут, приглашая ее. Рут засомневалась.

– Он мой босс, – сказала она. – Я не должна приходить к нему домой.

– Я забыла, куда я попала. В Нью-Йорке это не проблема, – засмеялась Грейс. – Как раз наоборот. Все спят с боссом или, скорее, он спит со всеми.

Они сидели на кухне Джо, ели мороженое из контейнера. Еды было чуть-чуть. В холодильнике – молоко и сливочное масло, мороженое и хлеб в морозильной камере и кофейные капсулы в банке рядом с маленькой кофеваркой для эспрессо.

– У Джо холодильник такой же пустой, как у Лайлы, – сказала Грейс.

– Нет, – возразила Рут. – Хуже, чем у Лайлы, нет ни у кого. Она сообщила мне, что даже сомневалась, нужно ли ей покупать холодильник в новую квартиру.

Рут показала Грейс электронное письмо от Джеффа Бейтса.

– Такой подлец, – сказала Грейс. – Он хотел убедиться, что ты никогда не встретишься с ними.

– По-моему, у меня и не было иллюзий на его счет. – Рут вздохнула. – Но все равно это был удар под дых.

– Он лишает себя самого хорошего, что могло бы с ним случиться, – проговорила Грейс. – Покажи письмо Джо.

Они нашли Джо в гостиной за чтением The New Yorker. Он не спеша просмотрел письмо. Перечитал еще раз.

– По-моему, он писал вот это с помощью адвоката, – заметил он. – Слишком все гладко. Слишком расчетливо. Ты ответишь ему?

Рут молча пожала плечами.

– Покажи письмо Лайле, – посоветовал Джо. – Она всегда знает, как действовать дальше.

На следующее утро Рут проснулась в шесть часов в надежде застать Лайлу, прежде чем она уедет в офис. Зайдя на кухню, она увидела, что Лайла стоит у стойки, читает газету и пьет кофе.

– Налить тебе? – спросила Лайла. – Ты какая-то понурая.

Рут кивнула.

– Мне хочется, чтобы вы прочитали кое-что, – сказала она. – В The Tallahassee Register написали про меня, что я, мол, местный вундеркинд этого года. И после этого мне пришло такое письмо. – Она протянула его Лайле.

Лайла села за стол и надела очки. Дочитав письмо до конца, она молчала несколько секунд.

– Омерзительный тип этот Джефф Бейтс, – проговорила она после этого. – Бобби Ли и Джеки тоже, конечно, хотя трудно сказать, кто или что заставило его так написать. Интересно, Бобби Ли вообще знает о тебе? – Лайла сняла очки. – Письмо обидное, оно и рассчитано на это. Он знал, что делает. Ты что-то ответила?

Рут покачала головой.

– Не торопись, – посоветовала Лайла. – По-моему, он надеется, что ты скажешь что-нибудь типа «Я даже не стану переходить через улицу, чтобы плюнуть в Бобби Ли». Готова поспорить, что это так. Поэтому он и написал так грубо. – Лайла снова надела очки и еще раз пробежала глазами по строчкам. – Интересно, почему не написал сам Бобби Ли. Не хотел выглядеть плохим парнем? Желает остаться в сторонке? Может, он вообще ничего не знает про письмо? – Она сделала глоток кофе. – Ты хочешь ответить?

– Не сейчас, – пробормотала Рут. – Может, вообще никогда.

– Почему не хочешь?

– Я не знаю, что сказать. Не знаю, чего я хочу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Я словно вся в синяках.

– Не отвечать – тоже ответ, обычно его принимают за согласие, – сказала Лайла. – По-моему, часто это означает в лучшем случае нерешительность, в худшем – страх. Я всегда требую, чтобы прозвучало «да» или «нет». Я люблю, чтобы все встало на место.

– Я ничего не боюсь, – произнесла Рут. – Мне говорили с детства, что все должно идти своим чередом.

– Я не понимаю, что это такое, – сказала Лайла.

– По-моему, мама с бабушкой были огорчены, что я сделала тест ДНК, – вздохнула Рут. – Они не хотели пускать Бейтсов в нашу жизнь.

– Ты хочешь сохранить личность Бобби Ли в секрете?

– Это не секрет, – возразила Рут. – Джефф оказался самым близким из идентифицированных родственников, но в «Генеалогиях» нашли и других Бейтсов.

– А с твоей стороны? – спросила Лайла. – Кто-нибудь появился?

– Никого, насколько мне известно, и все очень отдаленные, четвероюродные кузены, седьмая вода на киселе.

– Зачем хранить в секрете то, что не является секретом? – сказала Лайла. – Ты как считаешь?

– Я жалею, что заварила эту кашу. – Рут вздохнула.

– Пролитое молоко, – фыркнула Лайла.

– Мне казалось, что это ничего не изменит и я просто буду знать, кто мой отец. Как глупо. Вы ведь тоже не стали узнавать, что случилось с Зельдой.

– Я предположила, что она умерла. Я решила остановиться на этом, – Лайла сняла очки, – и хочу считать ее умершей. Зачем ты сделала тест на ДНК?

– Я хотела знать, кто… зачал меня. – Рут глотнула кофе. – Вы видели, каким Джефф Бейтс выставил своего брата? Племенным жеребцом.

– Теперь, когда ты знаешь и они знают, что ты знаешь, ты готова действовать так, словно не знаешь ничего? Зачем это тебе? Какой в этом смысл? – Лайла накрыла руку девушки своей ладонью. – Когда-то давным-давно, – продолжала Лайла, – Фрэнсис взяла меня на ланч в клуб. Она спросила меня о моей семье, «если я хочу говорить об этом». Я рассказала ей, каково мне было расти в доме Альдо. Она не сказала, что она, мол, сочувствует, или поражена, или в шоке, как говорили все, кроме Квинлана. Она сказала вот что, и я была сражена и навсегда запомнила ее слова: «Ты героиня и хозяйка собственной жизни. Ты постояла за себя. Ты всегда должна так поступать. Всякий раз, когда ты отстаиваешь свои интересы, ты чувствуешь себя лучше. Может, не в тот же момент, может, даже не через полгода, а гораздо позже. – Она сказала это как-то печально. – Когда мне был двадцать один год, – добавила она, – я не умела постоять за себя. Я была безвольная, послушная, бесхарактерная девушка без всякого жизненного опыта. Я упустила мой шанс на настоящее счастье». После ланча она купила мне кожаный кошелек Bottega Veneta.