После Дня Благодарения Рут пригласила Грейс побывать у нее во Флориде.

– Приезжай в июне, пока мало москитов, – сказала она. – Ты познакомишься с моей мамой, Грэн и Голдсмитами. Они так много слышали о тебе.

– Спасибо. С удовольствием, – ответила Грейс. Рут на своем примере учила ее хорошим манерам. До знакомства с ней Грейс сказала бы: «Ок, классно».

– Мама и Грэн упадут в обморок, если узнают, что я обращалась по имени к твоим родителям, – улыбнулась Рут. – Вероятно, если я скажу им: «Джо, сэр» и «Лайла, мэм», они не станут слишком возражать. – Она рассмеялась. – Ты сама можешь не беспокоиться насчет «мэм». Мама все равно считает, что у янки плохие манеры, а Грэн утверждает, что те у них вообще отсутствуют. Но они уже любят тебя за то, что ты возила меня на День благодарения в Тару.

– Ты должна поехать в Тару на весенние каникулы. Фрэнсис настаивает на этом, – сообщила Грейс. – Ты ей безумно понравилась. О чем вы с ней говорили?

– Я спросила ее, как она познакомилась с твоим дедом. Она рассказала. Неожиданно для нас обеих. Это было похоже на ночной разговор в поезде. – Рут остановилась, обдумывая, что сказать дальше. – Всегда легче говорить с незнакомым человеком, чем с родственником. Грэн любит повторять, что родственники слышат только то, что хотят слышать. Например, брат утверждает, что мама была злая, а сестра думает про себя в это время, что просто мама любила ее больше. Всякая семейная жизнь – Расёмон[61], у каждого своя версия. – Рут кивнула. – Я верю всему, что говорила Фрэнсис. Ее версия для меня единственная. Я не знаю ее отца; кстати, его имя ни разу так и не прозвучало. Пожалуй, это тоже говорит кое о чем.

– Его прежнее имя, когда он только сошел с парохода, было Хайман Фельдштейн, – сказала Грейс. – Когда он устроился в «Дженерал Моторс», он переделал его в Генри Филдстоун. Он говорил: «Люди, зовите меня Хэнк». Вот его и звали Хэнк. Фрэнсис рассказывала, что он ненавидел имя Хайман. Его заставлял ежиться сексуальный омоним, грязное, оскорбительное женское прозвище на сленге.

– Фрэнсис называла его «мой отец» и больше никак, – сказала Рут. – Ей восемьдесят, он умер уже, не знаю, лет сорок назад. И все же он занимает в ее сознании большое место.

– Я так и не смогла забыть Лайлу, – призналась Грейс. – Если у меня будут дети, они никогда не смогут забыть меня, не уйдут от моего влияния.

– Ты замечала такую вещь? – спросила Рут. – Фрэнсис смотрит назад, Лайла – вперед. Джо, вероятно, понимал это. Вероятно, ему этого и хотелось.

Грейс удивилась.

– Это никогда не приходило мне в голову. Не знаю почему, то ли мне не хватало воображения, то ли я невнимательная. Есть и другие объяснения, о которых я не буду говорить.

– Я хочу быть справедливой, – сказала Рут.

Грейс засмеялась.

– Я хочу быть правой.

* * *

Во вторую неделю июня Грейс полетела в Таллахасси. Самолет встречали Рут, ее мать и бабушка. Грейс была полна восторга, но нервничала. «Я встречаюсь с настоящими южанами, – думала она. – Интересно, возьмут они меня с собой в церковь?» Она заранее спросила у подруги, как ей называть ее бабушку и мать.

– Если в южном стиле, то мисс Рут и мисс Энн, – ответила Рут, – но это звучит слишком фальшиво, проще будет мисс Макгоуэн и мисс Макгоуэн.

В доме семьи Макгоуэн, приобретенном на деньги, накопленные на Флоридский университет, было три спальни. Он стоял в стороне от улицы Каунт-Тоф-Трейл.

– Мы купили этот дом ради деревьев, ради тени, – сказала мисс Энн. – И ради кухни. Все электрическое. Встроенное. – Она показала на компьютер, стоявший на встроенном в угол письменном столе. – Мы читаем The Globe онлайн. Скажи, это… либеральная газета?

– Редакционные страницы да, либеральные, но их ведет издатель, – ответила Грейс. – Лайла не любит материалы, выражающие чье-то мнение. Она уволила сотрудника, еще давно, за то, что тот постоянно встраивал свое мнение в новостные материалы. «Аналитика», – так он говорил. Перед этим она сделала ему два предупреждения. Другие сотрудники правильно восприняли такой урок.

– Я что-то сбита с толку. Я думала, что главный редактор – твоя мать, – сказала мисс Энн.

– Ой, простите, я не пояснила. Лайла моя мать, – поправилась Грейс. – Мы с сестрами зовем ее Лайлой. Она так захотела. Нашего отца мы зовем Джо, для симметрии. – Грейс пожала плечами. – Лайла и почти все, кроме президента Обамы и врачей, называют друг друга по имени. Если какой-нибудь доктор хочет, чтобы его называли доктор Подснап, а не просто Билл, она говорит ему, чтобы он называл ее мисс Перейра. Она любит равенство. В The Globe все называют ее по имени, от портье до издателя.

– У янки так принято? – поинтересовалась бабушка.

– Нет. Только у Лайлы. Она стихийный демократ, хотя не состоит в демократической партии. На втором курсе в Мичигане у нее даже были из-за этого неприятности. Она назвала профессора английского по имени. Он возмутился и поправил ее: «Я профессор Подснап». Она чуть не засмеялась. «Вам нужно, чтобы вас называли ‘профессор’, чтобы не забывать, что вы профессор?» – спросила она. Он написал на нее жалобу за неподчинение. – Грейс засмеялась. – Лайлу вызвали к декану. Она согласилась, что не будет звать Подснапа по имени. После этого она вообще никак его не называла. Два года назад она получила в Мичигане почетную степень. На торжественное мероприятие явился и Подснап. «Лайла, – сказал он, – мы гордимся вами». «Мисс Перейра», – поправила она. Лайла навсегда запоминала обиду.

– Что, у доктора и у профессора была фамилия Подснап? – удивилась мисс Энн. – Какая странная фамилия. Да еще у двух человек.

Грейс покачала головой.

– Извините. Эту фамилию придумал Джо. Лайла использовала в своих историях реальные имена. «Просто называй их всех Подснап, тем более что у них похожие характеры, – сказал он. – Всем и так будет понятно». Сам он не хотел знать их настоящие имена. Но зла на них не держал, тем более что в глаза их не видел.

– У Подснапа было имя? – спросила мисс Рут.

– О, нет, – ответила Грейс. – Лайла никогда после того случая не называла Подснапа по имени. Для нее такие люди навсегда утрачивали привилегию зваться по имени и звать так же ее.

– Ну, у нее и характер, у твоей матери, – заметила мисс Энн.

– Да уж, – подтвердила Грейс. – Когда-нибудь я хочу написать про нее книгу.

Макгоуэны были поражены уверенностью в себе Грейс.

– Она говорит то, что думает, – сказала потом мисс Энн матери, не уверенная, что ей это нравится. – Не как девушки в Таллахасси.

– Чепуха, – возразила мисс Рут. – В Таллахасси девушки лишь хихикают или лепечут глупости. Тебе так больше нравится?

– В больнице было полно таких Подснапов, – усмехнулась мисс Энн. – Это как в армии. Все доктора там были генералы, а все медсестры сержанты.

* * *

В тот вечер перед сном Рут тихонько сказала:

– Наверно мой папаша тоже Подснап.

– Ты знаешь его настоящее имя? – спросила Грейс.

– Роберт И. Ли Бейтс, – ответила Рут, – известный в Вестри как Бобби Ли.

– Он и вправду Ли?

– Нет, – ответила Рут. – Родители называли своих сыновей в честь героев армии конфедератов. Его брата звали Джефферсон Дэвис Бейтс. Как хорошо, что они не могли участвовать в моем воспитании.

– Откуда ты знаешь их имена?

– Из Гугла и по геному. В марте я сделала тест ДНК, когда мне исполнилось девятнадцать. Есть такая компания под названием «Генеалогии». Мой подарок ко дню рождения самой себе. Мама всегда говорила, что насилия не было. Что она была пьяная, и ей понравилось, как от него пахло. Что это, вероятно, был дезодорант Old Spice.

– Он знал про тебя?

– Нет, но теперь знает. Его брат, Джефф Бейтс, тоже обратился в «Генеалогии». Я выскочила там в генеалогическом списке как его племянница.

– Разве твоя мама не сказала тебе имя Подснапа?

– Она предполагала, что его назвали в честь Роберта И. Ли, – ответила Рут. – Она вытолкнула тот «инцидент» из памяти. Она была уже на четвертом месяце, когда сообщила об этом бабушке. Она не очень и помнила, как все произошло. Полагаю, что мир не перевернулся. – Она сморщила нос. – Но вот – вуаля! – я появилась, веселая и довольная. Мама с бабушкой говорят в один голос, что я стала самым хорошим, что с ними случалось. По словам мамы, я заставила ее переменить всю жизнь. Бабушка говорит, что в тридцать пять лет она наконец поняла, что у нее наступил подходящий возраст для заботы о младенце.

– Как получилось, что ты решила сделать ДНК-тест? Ответила на молитвы и все такое?

– Теперь я новая Рут, плохая, непослушная. Я довольно давно хотела это знать, но мама с бабушкой отговаривали меня. Я целый месяц думала о ДНК-тесте, каждый день, но так ничего не придумала. Все упиралось в то, можно или нельзя. – Она пожала плечами. – Это стало моим первым актом бунтарства.

– На что ты рассчитывала? И не говори мне, что дело в его медицинской истории.

Рут молчала несколько секунд.

– Я хочу, чтобы он знал, что я существую, – ответила она наконец.

– Твои мама и бабушка знают про тест?

Рут кивнула.

– Тут началась вообще странная история. В тот день, когда я сделала тест, маме позвонила миссис Бобби Ли Бейтс. Она спросила, правда ли, что ее супруг Роберт И. Ли Бейтс является отцом Рут Макгоуэн. Мама ответила, что, по ее мнению, так и есть. Имя звучало похоже. Миссис Бобби Ли сообщила, что ее деверь сделал ДНК-тест, и там выскочило мое имя – якобы я его племянница. Она сказала, что очень расстроена, «как вы можете представить себе», и что не хочет никаких неприятностей от «маленькой Рут». Она надеется, что я не стану «что-то требовать» от их семьи. Мама просто остолбенела. «Не беспокойтесь, – сказала она. – Рут учится в Чикагском университете на полной академической стипендии. Согласно U.S. News, этот университет входит в четверку лучших в США. А теперь желаю вам хорошего дня».

– Гордая у тебя мама.

Рут улыбнулась.

– Когда я спустилась к завтраку, мама спросила, делала ли я ДНК-тест. Я ответила, что да. Она спросила почему, а я сказала, что хотела узнать, кто был донором спермы. Она поморщилась. Я поморщилась. Было неловко. «А как я должна его звать? Не могу же я называть его папой, папочкой, отцом?» Я показала ей результаты. В них фигурировали мой дядя и целая куча кузенов. Я погуглила Джеффа Бейтса и нашла некролог его отцу. Опля! Там был Подснап.

– Ты знаешь их адрес? – спросила Грейс. – Тебе не кажется, что нам стоит поехать туда и взглянуть на дом? Может, увидим и его?

Рут тряхнула головой.

– Пока что я ограничусь Гуглом.

– Я не могу понять, как можно называть детей в честь генералов или президентов, даже Линкольна, – сказала Грейс. – В честь поэтов или писателей, пожалуй. Или, может, в честь вымышленных персонажей. Джо Марч Майер, Нэнси Дрю Макгоуэн.

– У нас в классе была девочка по имени Скарлетт О’Хара Мерфи, – улыбнулась Рут. – Ее назвали так после фильма, а не книги.

– Ты хочешь, чтобы у тебя были дети? – спросила Грейс.

– Не знаю. Это такое далекое будущее. Я пока что не могу думать об этом серьезно, – ответила Рут.

– У меня будут дети только в том случае, если я выйду замуж за такого человека, как Джо, – произнесла Грейс. – Я смутно вижу себя матерью, но не очень хорошей.

Летом Рут работала паралегалом[62] в юридической фирме мистера Голдсмита. Он считал, что она должна стать юристом.

– У тебя хорошие шансы, – сказал мистер Голдсмит. Он уже предлагал ей работу во время рождественских каникул. – Тебе не нужно делать то, что делаю я. Ты можешь построить хорошую карьеру. Работа в прокуратуре США, преподавание. – Они сидели в его офисе, пили кофе и ели пирожные.

– Я хочу быть врачом, – сообщила она.

– Поработай у меня летом, – предложил он. – Я хорошо плачу.

– Все говорят, что я должна поработать в лаборатории, чтобы показать свой серьезный настрой, – ответила она.

– Это недальновидное мнение, – возразил он, покачав большой головой. – Тут две причины. Первая. Мизерная зарплата в лабораториях, если там вообще платят. Я плачу гораздо больше. Накопишь какую-то сумму. Вторая. Никто не может поступить в медицинскую школу сразу после колледжа. Тебе придется ждать по крайней мере три года. – Он откинулся назад и положил свои длинные ноги на стол. – У меня есть четыре причины предложить тебе работу. – Он снова показал на нее пальцем. – Первая. Ты должна жить там, где живешь сейчас. Не трать время в Чикаго на подготовительные медицинские курсы. Пройди их во Флоридском университете после окончания учебы. Вторая. Ты должна сделать перерыв. Всю свою жизнь ты училась и жила под своим подростковым стеклянным колпаком, не взрослела. Тебе нужно общаться с детьми, стариками, с людьми, которых ты не видела в колледже. Тебе нужен опыт реальной жизни. Третья. Ты должна повзрослеть, созреть. Тебе нужна перспектива. В двадцать шесть ты уже станешь взрослой. Я говорю про физиологию и нейронауку. До той поры твои суждения неполноценны. Четвертая. Ты должна смотреть вглубь. Сначала пойми, кто ты есть, и тогда уже решай, кем хочешь быть. По-моему, ты слишком умная, чтобы стать доктором. Возможно, ты слишком умная даже для юриста.

– А вы поступили в юридическую школу сразу после колледжа? – спросила Рут.

– Да, – ответил он. – Я спасаю тебя от моей ошибки.

– А кем вы хотели быть.

– Художником-карикатуристом.

– Никогда бы не догадалась. Почему вы отказались от этого намерения?

– Я не всегда был таким, как сейчас, много воображал о себе, ругался с людьми, только что не подавал на них в суд. Мои родители хотели, чтобы я поступил в юридическую школу, но говорили, что заплатят за нее только в том случае, если я пойду туда сразу. Мне был всего двадцать один год, я был незрелый, неуверенный в себе, изнеженный. Я горбился. Я поступил в Гарвард. Моим детям я сказал, что не буду оплачивать их высшее образование, пока им не исполнится двадцать пять лет. До этого пусть они занимаются чем-то еще, чем угодно, мне все равно. Они послушались меня. Они мотались по свету. – Он захохотал. – Потом все сложилось хорошо. Нико сейчас заканчивает первый курс медицинской школы. Ксандер – сценарист в Голливуде. Короче, все в порядке.

– Если я буду работать у вас летом, – сказала Рут, – сколько вы будете мне платить?

– Достаточно, чтобы ты могла купить книги и заплатить за второй курс, – ответил он. – И еще на два обратных авиабилета из Чикаго во Флориду, домой. Договоримся.

Он сдержал свое слово. Начальная ставка Рут была семьсот долларов в неделю, на триста меньше, чем получали постоянные паралегалы. Через три недели мистер Голдсмит уже платил ей восемьсот долларов в неделю, пообещав еще увеличить плату через несколько недель.

– Я сказала ему, что он не должен превысить девятьсот долларов, – сообщила Рут подруге. Они сидели в спальне Рут и грызли кукурузные чипсы. – Я сказала ему, что это будет ужасно для морального духа работников. Он лишь надул щеки, фыркнул и заявил, что они ничего не узнают. Я сказала, что они узнают об этом еще до меня. Кто-нибудь должен написать книгу «Чего не знает босс».

– А тебе нравится работа? – спросила Грейс.

– За восемьсот долларов в неделю, по-моему, она классная.

– Я получаю в The District триста долларов в неделю. За восемьсот долларов в неделю я бы все равно ненавидела копирайтинг. Кто читает интернет-газету для вашингтонских служащих? И кто пишет туда? – Грейс подняла брови. – Я не удивляюсь, что писатели не владеют орфографией, пунктуацией и путаются в глагольных временах. Они не умеют выражать свои мысли в предложениях или абзацах. Они пишут как боты. Или наоборот. – Она покачала головой. – Я не понимаю, как человек может прорваться в журналистике, если у него нет родителей с деньгами.

* * *

Голдсмиты пригласили Рут и Грейс на ужин в «Винегар-Хилл», новое заведение с девизом «от фермы к столу». Местные либо любили этот ресторан, либо ненавидели.

– Органические продукты, без ГМО или антибиотиков, животные на свободном выпасе, – пояснил мистер Голдсмит. – Вам объяснят, что вы едите. Как будто вы сами не знаете, что вы заказали. В последний раз я заявил им, что не хочу ничего знать. Пусть блюдо станет для меня сюрпризом.

– Я стараюсь обходиться без мяса, – подхватила миссис Голдсмит. – Большинство местных ресторанов воспринимают это как оскорбление.

– Мне казалось, что Флорида – это место, куда переезжают еврейские бабушки, когда им за семьдесят, – сказала Грейс. – Приятный кондоминиум на побережье. По скидке для первых покупателей.

Миссис Голдсмит покачала головой.

– Северная Флорида – это на самом деле юг Джорджии. Край взломщиков. В Таллахасси когда-то были огромные хлопковые плантации, на которых работали рабы. Вплоть до шестидесятых годов сегрегация была тотальной – школы, больницы, библиотеки, автобусы, магазины, да что угодно. Жители Флориды сравнивали с Перл-Харбором тот день, когда было принято решение об отмене сегрегации – «Браун против Совета по образованию»[63]. – Она поиграла вилкой. – Я сама из Нью-Йорка. – Она показала вилкой на мужа. – Он уроженец Флориды.

– Я вырос тут, а мой отец родом из Чикаго, – добавил мистер Голдсмит. – Во время войны он служил в Форте Гордон. Там он встретил мою мать, местную девушку, переехал в Таллахасси и женился на ней в сорок седьмом году. Я родился в пятидесятом. Отец поступил в юридическую школу и открыл собственную практику. Мой дед, отец матери, владел галантерейной лавкой. Своих покупателей он направлял к моему отцу. Сначала к нему стали ходить евреи, потом все остальные. – Мистер Голдсмит громко загоготал. – Мне пришлось долго уговаривать Кэти переехать в Таллахасси. Когда я рос, в городе сохранялась сегрегация. Там присутствовал и антисемитизм – в гольф-клубах, среди соседей и прочее – но его не сравнить с той враждебностью и злобой, которая была направлена на чернокожих.

– В какой-то степени антисемитизм проистекал из того, что евреи поддерживали негров, – сказала миссис Голдсмит. – Впрочем, семья Ричарда его не ощущала.

– Мой отец считал, что Кэти оказывала на меня «опасное влияние», или, как он часто говорил, «это плохо для евреев», – сказал мистер Голдсмит. – Он всегда ждал нового погрома.

– Почему вы вернулись сюда? – спросила Грейс.

– Я стал первым судьей-евреем в Верховном суде Флориды, – ответил мистер Голдсмит.

Грейс повернулась к миссис Голдсмит.

– А вы почему приехали сюда?

– Он уговорил меня попытаться. «Попробуем прожить тут год, – сказал он. – Если тебе не понравится, мы уедем». Я получила работу в Чилес, потому что прилетела сюда на собеседование, а не просто позвонила. «Мы ценим усилие, которое вы сделали, приехав сюда», – сказал председатель школьного комитета. Я была на каблуках и с макияжем, что тогда во Флориде было редкостью. – Она слегка покачала головой, словно говоря: «Юг есть юг». – Я обнаружила, что мне нравится преподавать английский. Я любила детей. Через три года я получила постоянную должность, хотя во Флориде это сопоставимо с выпавшим снегом. Он сразу тает. Я преподавала почти двенадцать лет, а в восемьдесят седьмом родились близнецы, наши мальчики. Я вернулась в Чилес, когда им было полгода. С тех пор я работаю там почти непрерывно. – Она улыбнулась. – Я легко лажу с людьми.

– Вы как Рут, – сказала Грейс. – А вот мне нелегко дается общение.

– Не наговаривай на себя, – укорила ее миссис Голдсмит. – Предоставь это другим людям.

– Нет, дело в другом, – возразила Грейс. – Я даже не пытаюсь ладить с другими. Я и с собой-то едва лажу.

– Но ведь тебе интересны люди, те вещи, которые они знают и о которых говорят, – сказала миссис Голдсмит. – Ты расспрашиваешь их о чем-то, потом что-то уточняешь. За тобой и Рут интересно наблюдать. Она на редкость хорошо умеет слушать, а ты на редкость хорошо умеешь задавать вопросы. – Грейс пожала плечами, смущенная похвалой. Миссис Голдсмит продолжала. – Рут задает один большой вопрос, попав в самую суть, потом ждет, когда ей ответят. Ты задаешь один за другим сбивающие с толку вопросы, пока человек не раскроется или не проболтается.

– О чем ты говоришь со своими родителями? – поинтересовался мистер Голдсмит.

– Обо всем, но чаще о политике. Джо пытается научить меня мыслить прямо и логично. Он говорит, что я делаю это зигзагами. Лайла не придает этому значения. Ее интересуют идеи, взаимосвязи. Она прослеживает чьи-то сбивчивые мысли до «кроличьей норы», до сути, и задает потом очень точный вопрос. Она не соглашается, но и не спорит и никогда не глядит свысока на собеседника. Она считает, что любой человек может сказать что-то интересное. Она может обсуждать экономические вопросы с портье или секретаршами, медицинскую этику со спортивными обозревателями. «Люди всегда могут удивить тебя, – любит говорить она. – Надо только уметь задавать вопросы».

– Ты совсем не такая, как девушки-южанки, – сказал мистер Голдсмит. – Никакой косметики.

– Ни косметики, ни парфюма, – ответила Грейс. – Ни высоких каблуков и колготок.

– В школе я никогда не увлекалась косметикой, – сказала Рут. – Я отказалась от нее на второй же день, увидев, что я одна такая. – Она улыбнулась. – Сегодня мама велела мне накраситься. Но я больше никогда не стану накладывать тон.

– Грейс, а твоя мама красится? – поинтересовалась миссис Голдсмит.

– Ну, подводит глаза карандашом, красит ресницы. Она считает, что без этого ее глаза походят на вареные яйца. Она очень белая, волосы цвета соломы, кожа как пергамент, глаза как веджвудский фарфор, – с улыбкой ответила Грейс. – Она очень красивая, а я вся в моего отца.

– Он, должно быть, симпатичный, – сказала миссис Голдсмит.

Грейс откинулась на спинку стула.

– Я не сразу заметил, какие в Чикаго хорошенькие девушки – без макияжа и с пышными волосами. Кэти в шутку называла их «топиарными» – от фигурной стрижки кустов и деревьев. – Мистер Голдсмит засмеялся. – Не знаю, по-моему, девушки в Таллахасси носят макияж все время, даже в постели. Несмываемый водой и устойчивый к поту. – Он снова зашелся смехом. – В моем классе были очень умные девочки, но они это скрывали. По-моему, теперь все переменилось. – Он показал жестом на жену. – Кэти посылает умных девочек, ну, и умных мальчиков тоже, если они ее слушают, на север в колледж. – Он повернулся к Рут. – Ты все-таки нацелилась на медицину? Какие у тебя профильные предметы?

– Я подумываю о классике. В Чилес я четыре года учила латынь, и мне нравилось. Теперь я возьму греческий и снова латынь. После колледжа я смогу пройти постбакалавриат для продолжения учебы.

Мистер Голдсмит громко завыл. Сидевшие за соседними столами люди оглянулись на него.

– Ты действительно последовала моему совету? Можешь не отвечать, у меня достаточно большое эго.

Миссис Голдсмит повернулась к Грейс.

– Твой профиль – английский, не так ли? Кажется, Рут говорила об этом.

Грейс покачала головой.

– Я беру каждый семестр хотя бы один английский курс, но я решила специализироваться на истории, на римской истории, ведь это также история искусства. Я пишу слабые рефераты по английскому. Меня не волнуют плохие оценки. Но я не люблю делать плохую работу. – Она улыбнулась. – Я могу писать рефераты по истории, я люблю факты, и я тоже учу латынь, что повышает мой престиж.

– Я удивлен, – сказал мистер Голдсмит. – Меня поразило, какая ты внимательная, наблюдательная.

– Я не наблюдательная, – не согласилась с ним Грейс. – Я приметливая. Мозг сороки. Мой глаз или мое ухо что-то замечают, и я реагирую, вскакиваю. Не то чтобы я не думала – думаю, когда это необходимо, – но мой недостаток, дефолт, как это называется в информатике, такой: я пересказываю то, что уже слышала от других или читала.

Позже в тот вечер, когда они готовились ко сну, Рут неожиданно обратилась к Грейс:

– Нет, ты не права, ты наблюдательная. Все, что ты рассказываешь о Лайле, – разве не наблюдательность?

– Нет, – возразила Грейс. – Я таскала с собой блокнот на случай, если Лайла скажет или сделает что-то такое, «лайловское». Я лишь искала такие моменты.

– Как бы ты оценила сегодняшний вечер? – спросила Рут. – По мне, так снова оказаться дома и увидеться с Голдсмитами – очень классно.

– Да, классно. Они потрясающие, оба, – согласилась Грейс. – Миссис Голдсмит просто святая. В еврейском смысле этого слова. В отличие от других религий еврейская святость не требует мученичества или чудес; это просто безумная доброта и душевная щедрость. – Она замерла, собираясь с мыслями. – Что до мистера Голдсмита с его громким голосом, ковбойскими сапогами, буйной шевелюрой, раскатистым смехом – в моих глазах он настоящий Саша Барон Коэн[64].

– Они всегда ведут себя на А с плюсом, – улыбнулась Рут, – но и ты показала себя на А с плюсом. Сегодня ты потрясающе интересно рассказывала про Лайлу. Ты лишь хвалила ее. – И она робко добавила: – Я вообще-то не очень щедрая на комплименты.

– Одно из железных правил Лайлы – не ныть на публике, – сказала Грейс. – Теряется вся соль сюжета. Все запомнят только то, что ты ныла. – Она помолчала. – Голдсмиты мне очень понравились. Я хотела бы, чтобы я тоже им понравилась. – Она снова застыла, подыскивая точные слова. – Они значат для тебя очень много, и они любит тебя.

– Я тоже их люблю. – Рут заморгала, прогоняя непрошеную слезу.

– Вот еще один «лайлаизм», – сказала Грейс. – Ее повседневный взгляд на Третий закон Ньютона[65]: «Жизнь имеет тенденцию быть взаимной. Как ты к ней относишься, тем она и отвечает тебе».