Грейс могла пересчитать по пальцам одной руки свои воспоминания о Лайле до семилетнего возраста.

– В нашем доме были только Джо и няньки. А сам дом походил на гараж, в котором репетирует школьная рок-группа. – Она рассказывала Рут про свою семью. Это был ее второй вечер на первом курсе, 22 сентября 2011 года. Девушки уже поселились в комнате, застелили постели и развесили свои постеры с Обамой и РБГ[52].

Грейс с удивлением слушала рассказ Рут о ее семье.

– Я росла на северо-западе Флориды и была единственным ребенком незамужней матери. Родив меня в шестнадцать лет, мама сначала прошла общеобразовательную программу, затем окончила муниципальный колледж, затем Университет штата Флорида. Она посещала по два курса за семестр, шесть за год. Она была и остается самым загруженным работой человеком, каких я видела в своей жизни. Меня растила бабушка. Я звала ее Грэн. – Рут посмотрела на Грейс, стараясь понять ее реакцию.

– Расскажи еще, – попросила Грейс.

– Мама работала все время, пока училась, сначала помощницей медсестры, потом медсестрой с лицензией, потом медсестрой с дипломом и практикующей медсестрой, откладывая как можно больше денег на мою учебу. Образование было для нее важнее всего. К моему окончанию школы она скопила достаточно, чтобы я поступила в Университет Флориды – не в Университет штата Флорида – на четыре года, с платой за обучение, проживание и питание. «Никаких каждодневных поездок, – сказала она. – Ты будешь жить в колледже». Когда я получила стипендию, полностью оплачивающую мою учебу в Чикаго, она была горда как павлин. Мне даже стало неловко за нее. «Ты так им нужна, что они даже оплатили тебе дорогу», – повторяла она. – Рут помолчала. – Я никогда не делала ничего плохого, когда росла. Я не могла ее подвести и огорчить. Скопленные на колледж деньги мама использовала на покупку дома, на первоначальный взнос. Бабушка и мама беспокоились, что я тоже забеременею, третье поколение в нашей семье. Я до сих пор девственница. Я не могла рисковать.

– А почему Чикаго? – спросила Грейс. С первых минут их знакомства она поняла, что Рут умница, что у нее блестящий ум. Она третий год изучала медицину и читала в одиночестве «Второй пол» Симоны де Бовуар.

– Когда я перешла в девятый класс, мы переехали в Таллахасси, чтобы я могла учиться в средней школе Чилес. Я выросла к югу от Таллахасси, в городке Вестри; там пять тысяч жителей, на девяносто процентов белые, на сто процентов жлобы. Наше новое место проживания мы прозвали «Автобусная остановка», так как это единственная его достопримечательность. Там не было даже дешевой лавки или магазина 7-Eleven. – Рут покачала головой, чувствуя недоверие Грейс. – Тот год, когда я училась в девятом классе, был ужасным по сотне миллионов причин, начиная с того, что я сидела одна во время ланча, одевалась как бомжиха и читала книжки. Таких, как я, больше не было. Чилес была лучшей средней школой в Таллахасси. Все вокруг были богачами по сравнению с нами. На оплату учебы уходила почти вся мамина зарплата. – Рут слегка кивнула, словно признавая свою вину. – Но начиная со второго года учебы у меня появилась замечательная учительница английского, миссис Голдсмит. Она давала мне книги и компакт-диски, брала меня с собой на фильмы и спектакли. Как-то она заговорила со мной про колледжи.

– В Чилес был культ футболистов. Большинство учащихся продолжали учебу в колледжах штата, некоторые ехали в университет Алабамы – «Ролл-Тайд-Ролл![53]». – Рут закатила глаза. – Пожалуй, в Чикаго я поехала отчасти из-за того, что тут нет своей футбольной команды. Миссис Голдсмит говорила, что я очень умная и что мне надо стараться в учебе, чтобы я смогла поступить в хороший университет, а не в колледж, и найти там таких, как я, людей, чтобы общаться с ними. Она собралась лететь в Чикаго на курс специализации и как бы «одолжила» мне билеты, чтобы я могла пройти собеседование. Я настолько обожала ее, что даже говорить старалась как она. Миссис Голдсмит росла в Нью-Йорке, но у нее не было нью-йоркского акцента, во всяком случае, на мой слух, и она так и не научилась растягивать слова. Еще южане не произносят в конце слова «г»: «таймин», «консалтин». У меня способности к языкам. К концу учебы в школе Грэн сказала, что я говорю «как янки». – Рут улыбнулась. – Но она не сказала, что я выпендриваюсь, как считали все окружающие. Люди говорили ей, что я слишком умничаю. «О нет, нет, – возражала бабушка. – Она в самом деле такая».

– У тебя нет акцента, – сказала Грейс, – южного акцента. Ты говоришь медленней, чем северяне, но не так медленно, как жители Среднего Запада.

– Я говорю по-разному, – пояснила Рут. – Чаще всего как северяне, если рядом нет мамы и бабушки. С ними я автоматически переключаюсь на южный говор. Это как напевать мотивчик, даже не замечая этого. – Она покосилась на Грейс. – Большинство северян думают, что южане тупые, но это несправедливый предрассудок. Южане говорят метафорами, а северяне эвфемизмами. – Рут произнесла это почти сердито, словно мучилась от обиды. – Южане говорят «он сыграл в ящик». Северяне скажут «он ушел из жизни». Южане говорят «она бедней, чем полевая мышь», а северяне – «она живет за чертой бедности». Южане забавней, чем северяне. – Она слегка улыбнулась. – Я не забавная, но люблю забавных людей. Моя Грэн забавная.

– А миссис Голдсмит забавная? – поинтересовалась Грейс.

Рут покачала головой.

– У миссис Голдсмит большое и доброе сердце.

– Похоже, она настоящий менш, – заметила Грейс. – На идише так называют достойного человека с высокой моралью.

– Она невероятно хорошая, – подтвердила Рут. – Она спасла карьеру моей мамы, да что там карьеру – жизнь! В больнице родился ребенок с церебральным параличом из-за кислородного голодания. Всю вину свалили на маму. Миссис Голдсмит попросила своего мужа разобраться с этим. В Таллахасси он крутой юрист и тоже… менш. – Рут засмеялась. – Он тоже полетел в Чикаго. Вероятно, ты знаешь таких, как он, людей. Он и член правления больницы, и член школьного совета Таллахасси, и член правления флоридских баров и так далее. Он самый умный человек, каких я знаю, но не выставляет свой ум напоказ, зато, когда он что-то решает, он ужасно умный. И вот в тот раз он тут же понял, в чем дело. Больничное начальство думало, что могут все повесить на маму, обвинить наименее важную персону. Они не рассчитывали, что она сумеет защитить себя, да она бы и не смогла. Они отправили ее в неоплачиваемый отпуск. Мистер Голдсмит через два месяца добился снятия обвинений. Это заняло больше времени, но он также добился увольнения акушера. И не только увольнения. Акушер потерял свои привилегии. Больница извинилась перед мамой, это было одно из тех неохотных извинений, мол, к сожалению, «произошла ошибка». Мистер Голдсмит заставил их сделать это в письменном виде. Мама уволилась с хорошим выходным пособием и рекомендацией; ей выплатили удержанную зарплату. После этого она стала работать у частного семейного доктора. Теперь у нее есть свои пациенты. – Рут помолчала. – Я тоже стану врачом. Терапевтом. Мама считает, что терапевты – короли медицины.

Грейс молчала несколько секунд.

– Ты делаешь это ради твоей мамы? – спросила она потом. – Ты можешь не отвечать на мой вопрос, да и на любой другой. Таково правило Лайлы: просто сказать – «нет, благодарю вас».

Рут покачала головой.

– Когда мне было одиннадцать, у меня ужасно заболело горло. Грэн пошла со мной к доктору. Он был не в духе. Он и так не церемонился с такими пациентами, как мы, но на этот раз вообще держал себя как собака с помойки. – Она наморщила нос. – Мне хотелось уйти, но я не знала, к кому мы еще сможем обратиться. Мы лечились по программе Medicaid, а в Вестри по ней принимал только он.

– Что же он сделал? – спросила Грейс.

– Он заявил, что теряет деньги из-за пациентов из Medicaid и если у бабушки есть приличие или гордость, она должна заплатить за визит еще пятьдесят долларов. Он орал, что большинство пациентов из Medicaid либо зависимые, либо ипохондрики. – Она помолчала. – Я знала, что означало это слово. Все-таки я была дочерью медсестры.

– Что же сделала твоя бабушка?

– Потрясающую вещь. Она была великолепна. Она всегда меня удивляет. Она ласково дотронулась до его руки и сказала: «У вас сегодня тяжелый день. Я вижу это. Слишком много больных и несчастных пациентов. Возьмите вот это». – Она сунула руку в сумочку и протянула ему булочку с черничным вареньем. Она всегда носила с собой булочки. Аккуратно упакованные. По ее словам, «для дождливых дней». – Рут помолчала. – Он сел за стол и откусил большой кусок. «Я ничего не ел с самого завтрака, – пожаловался он. – Сейчас я выпишу вам рецепт».

– Каким ты хочешь стать доктором? – спросила Грейс.

– Семейным врачом, который может спокойно позавтракать, – ответила Рут. – Разве ты не злишься, когда голодна, но не сознаешь этого?

– Я всегда злая, – призналась Грейс. – Джо говорит, что я похожа на лошадь с колючкой под седлом. Я безумно злюсь, но не брыкаюсь и не пытаюсь сбросить жокея. Я скачу к финишу. – Она вздохнула. – Он говорит, что я свой собственный злейший враг.

– Тяжело тебе было расти в округе Колумбия со знаменитой мамой? – поинтересовалась Рут.

– Мне было тяжело расти с мамой, которой никогда нет дома. – Грейс опять вздохнула. – Когда я училась в третьем классе, подружка спросила меня шепотом: «Что случилось с твоей мамой? Она умерла?» Мне хотелось убить ее, отомстив таким образом Лайле. Но в ответ я прошипела: «У моей матери в Вашингтоне самая важная работа после президента. Ей некогда приезжать на собрания родительского комитета».

Грейс сунула руку в пакет с чипсами. У нее всегда был запас чипсов и крекеров. Их присылала ей Лайла.

– В том, что случилось с Лайлой, виноват был Альдо, ее отец. Тогда я не знала этого. Но это долгая история, отложим на другой раз. Ты хочешь чипсов, или соленых кренделей, или M&M’s?

Грейс поежилась при мысли о том, что она станет рассказывать Рут про детство Лайлы. Все будет выглядеть так, словно я соревнуюсь с Лайлой, сравнивая ее тяжелое детство и мое.

Рут взяла горсточку кренделей.

– Ты совсем не похожа на нее. Ну, я имею в виду, что ты не походишь на ее фотографии, – поправилась она. – Я погуглила тебя, когда узнала, что ты будешь моей соседкой по комнате. Ты сидишь в соцсетях? Я нет. Церковь говорит, что все это от дьявола. Вообще-то, я могла бы зарегистрироваться, но что потом? Постить селфи и выглядеть как идиотка?

– Я пыталась найти тебя там, а когда не смогла, то просто погуглила, – сообщила Грейс. – Я нашла твою фотку в выпускном альбоме. Ты была первой ученицей в рейтинге класса, выступала с прощальной речью. У нас не было рейтинга, слава богу. Квакерская школа.

– Я тоже не похожа на маму, – сказала Рут. – Я предполагаю, что выгляжу как тот подлец… – она помолчала, – мой папаша, затаившийся в траве как змея. – Рут была стройная, с прямыми русыми волосами до плеч, серыми глазами и высокими скулами. Сочетание строгое. «Гораздо лучше, чем быть просто хорошенькой, – говорила ее бабушка. – Держит на расстоянии всяких похотливых козлов».

– Я всегда походила на Джо, с самого младенчества. А мои сестры невысокие, фигуристые блондинки, как Лайла, с васильковыми глазами и розовыми губками. – Грейс выпятила губы, изобразив «поцелуй рыбы». – Они жили в мире принцесс, розового цвета и Барби. Они неглупые, вовсе нет, но, чтобы не ошибиться и так не думать, их надо слушать очень-очень-очень внимательно. Внешне они почти неразличимы, как две красивые пуговки.

Лайле было некогда отвезти Грейс в колледж, это сделал Джо. Накануне президентских выборов 2012 года она работала по пятнадцать часов в день. Старших дочерей она отвозила в Стэнфорд сама, Стеллу в 2005-м, Аву в 2006-м. «Я отвезла их, потому что брала там интервью у Джобса и Цукерберга, – сказала она потом Грейс. – Иначе я бы не поехала. Не обижайся. Я приеду на твой выпускной». – На выпускных старших дочерей она не была.

Лайла считала, что Чикаго вполне подходит для Грейс, тем более что она отказалась поступать в университеты из Лиги плюща. Грейс не любила ровесников-мажоров из округа Колумбия, которые там учились, и дала им прозвище «хищные особи». Лайла разделяла ее предубеждение. «Слишком много понтов, – считала она. – Эти молодые люди уверены, что через шесть месяцев завоюют Белый дом. – В свою газету она предпочитала брать выпускников из университетов других штатов. – Там издают настоящие газеты. Там не допускают, чтобы ‘классовые’ или ‘приятельские’ связи – ну, там йельское сообщество ‘Череп и кости’, ‘Заварной Пудинг’[54] и прочие – мешали им освещать события». Когда Грейс упомянула про Стэнфорд, решив, что может пойти по стопам своих сестер, Лайла лишь усмехнулась. «Стэнфорд хорош для Звездных Птичек, – сказала она. – Их сфера интересов – женские клубы, футбол, учебный курс по экономике. После университета они, вероятней всего, останутся в Калифорнии. Все это не для тебя. – Она посмотрела в окно на серые, угрюмые тучи. – Тебе нужна погода, вот как мне. В Чикаго как раз она есть. Как на всем Северо-Западе. В UVA, Johns Hopkins, Georgetown, MIT есть погода. В Калифорнии только климат – пожары и оползни, землетрясения и засухи». Грейс отправила заявление в Чикаго. Джо съездил туда, и ему понравилось.

– Ты только не делай этого ради меня, – сказал он Грейс.

Она засмеялась.

– Это было бы так не похоже на меня.

– У тебя такой приятный отец, – сказала Рут. – Я никогда не была в таких ресторанах. Даже не поняла, что я ела. – Джо побывал с девушками в «Тополо-Бампо», знаменитом мексиканском ресторане, баснословно дорогом. – Потом я позвонила маме с бабушкой и пыталась объяснить, что это за ресторан. Они поняли только тогда, когда я назвала им цены. – Она молчала несколько секунд. – Знаешь, если бы твой отец был твоей матерью, а твоя мать отцом, у тебя не было бы к ней претензий. Ты бы считала это в порядке вещей. – Рут посмотрела на Грейс, чтобы убедиться, поняла ли она ее мысль. – У меня почти то же самое. Бабушка мне реально как мать, а мама скорее как отец.

– А тебе разве не интересно узнать что-то про твоего… папашу? – спросила Грейс.

Рут покачала головой.

– Бог меня уберег.

– Почему ты так считаешь? – удивилась Грейс.

– Таких лучше остерегаться, – ответила Рут. – Вдруг он не в себе, или скорый на расправу, бьет жену, или лицемер-евангелист. Большинство папаш в нашей Автобусной остановке таскались по бабам. А у тебя разве не было подруг со знаменитыми мамами?

– Да, были, но я видела их мам только раз в сезон на футболе, – ответила Грейс. – Или на встречах учителей с родителями. И те мамы ужинали со своими детьми почти каждый вечер.

– А их отцов ты видела? – спросила Рут.

– Когда приезжала моя мама, все мои подруги говорили, что она самая классная. – Грейс взяла горсть чипсов. – Тяжело быть дочкой знаменитой персоны. Знаю, знаю, проблема благополучной семьи. Как говорится, с жиру бесимся. Тем более что… всегда говорили – «Грейс Майер, дочка Лайлы Перейры» и так далее. Помимо всего прочего, Лайла родилась в трущобе. Она появилась буквально ниоткуда. – Она спохватилась. – Мне просто не верится. Я знаю тебя десять минут и уже разнылась.

– Ты задавала хорошие вопросы, – улыбнулась Рут.

– Ты носишь фамилию мамы? – спросила Грейс.

– Да. Макгоуэн – моя фамилия, фамилия мамы и бабушки. Отцов не было много поколений, партеногенез. – Она горько усмехнулась. – Грэн шутит, что последним мужиком в нашей семье был ветеран армии конфедератов.

– Мои сестры носят фамилию Лайлы, – сказала Грейс, – а я фамилию Джо.

– У них другой отец?

– Нет, – покачала головой Грейс. – Их отец тоже Джо. Идея принадлежала ему – дать им фамилию Лайлы. Он надеялся, что это пробудит в ней материнский инстинкт. С такой иллюзией он расстался после моего рождения.

– Ты папина дочка, – засмеялась Рут. – Совсем как Афина, рожденная из головы Зевса.

– Джо классный.

– Ты выиграла в лотерею отца, а я мать, – сказала Рут. – Бабушка всегда говорит, что мне очень повезло.

– Лайла всегда говорит – «лучше быть везучей, чем умной».

* * *

Грейс и Рут проговорили всю ночь до четырех утра. Они пили горячий шоколад, залив кипятком шоколадный порошок, и грызли карамельный попкорн из числа присланных Лайлой.

– Когда у тебя день рождения? – спросила Рут. – Тогда я куплю тебе капкейк.

– На будущий год.

– Мне восемнадцать, – сказала Рут. – Моей маме тридцать пять. Бабушке пятьдесят четыре.

– Лайле пятьдесят три, – сообщила Грейс.

– Я так и думала, – отозвалась Рут. – Ты училась в частной школе, да? Дети со «старыми» мамами учатся в частных школах. И дети от второго брака со старыми отцами.

– Ого, – усмехнулась Грейс. – Капитальная социология.

– Разве ты не замечала? – удивилась Рут.

Грейс пожала плечами.

– Ты права, но я заметила это лишь после твоих слов. Раньше мне это казалось нормальным. – Грейс хлопнула себя по лбу. – Я ходила к «Друзьям Бетесды»[55]. Они мне сказали, что у меня есть внутренний свет. У тебя тоже есть.

– Мне приятно узнать об этом, поскольку я не спасусь, – сказала Рут. – Мои мама и бабушка баптистки. Я отказалась креститься, когда мне исполнилось двенадцать. Это был в буквальном смысле момент Прихода к Иисусу, и я взбрыкнула. Я не собиралась рождаться еще раз, даже как баптистка. Это было болезненно для всех нас, но мы знаем, что мы хорошие люди, поэтому закрыли эту тему.

– Ты считаешь себя христианкой? – спросила Грейс.

– Думаю, если ты разбудишь меня среди ночи и спросишь о моей религии, я скажу, что это христианство. – Рут зачерпнула горсть попкорна. – Я не могу сказать, что я настоящая христианка, разве что я соблюдаю заповеди «накорми бедных» и «возлюби ближнего». Ну, и Рождество. Я люблю Рождество. Я люблю все, связанное с ним, даже баптистскую церковь.

– Я еврейка, как и большинство детей в Бетесде, но совсем не соблюдаю обряды, – призналась Грейс. – Моя семья не отмечает праздники, даже Песах, это что-то вроде еврейского Дня Благодарения. Я тоже люблю Рождество, кроме, – она поморщилась, – эпизода с царем Иродом. Рождество для меня – подарки, елки и старый фильм «Светлое Рождество». Ханука по сравнению с Рождеством как, как… Я ищу метафору. – Грейс нахмурила брови. – Как голубь по сравнению с павлином.

Рут засмеялась.

– Голдсмиты тоже евреи. После знакомства с ними представления мамы и бабушки о евреях полностью переменились. До этого они были антисемитками, хотя не знали ни одного еврея.

– Я не получила никакого религиозного образования. Мои сестры тоже. – Грейс слегка пожала плечами. – Моя бабушка говорит, что кто-то из нас должен сказать кадиш на ее похоронах. Джо прошел обряд бар-мицвы. По сути, он может это сделать. Его еврейство – это рогалики, Граучо Маркс[56] и Филип Рот. У Лайлы – «Выживание в Освенциме»[57], Ирвинг Берлин[58] и Меер Лански[59]. Что как раз показывает роль патриархального иудаизма для их поколения, даже для тех, кто не соблюдает обряды.

– А для тебя?

– «Аллилуйя» Леонарда Коэна, фильм «Ты здесь, Бог? Это я, Маргарет» и РБГ, – ответила Грейс. – А для тебя еврейство что-то значит?

– Позволь мне поразмышлять на эту тему, – ответила Рут. – Так, навскидку. Анна Франк, ситком «Сайнфелд» и Берни Сандерс[60]. – Она нахмурилась. – Когда я росла, евреи означали народ, распявший Христа. Ужас. – Она покачала головой. – Твое имя удивило меня. Грейс, милосердие – это Новый Завет. Но зато у меня имя из Ветхого Завета.

– В Бетесде был еврейский мальчик по имени Христофор. Честное слово, его так и звали, – сказала Грейс. – Я была на его бар-мицве. Когда рабби вызвал его для чтения его части текста, все присутствующие ахнули, а кое-кто и тайком поржал. – Она взяла горсть попкорна. – А в нашем классе был Иисус, только его имя произносилось как Хесус. Но он использовал свое среднее имя, Антонио, Тони. Никто не знал его первого имени до выпускного торжества. Когда директор назвал его имя, все в классе удивились и стали оглядываться по сторонам – кто это? Тони был умный. Он знал, что его ждало. «Эй, Иисус, сбегай по воде за рогаликами». – Грейс нахмурилась. – Мальчишки в Бетесде были такими паршивцами. Они насмехались над всеми и над всем, кроме еврейства или черного цвета кожи.

– А над тобой смеялись? – спросила Рут. – Тебя ведь не было в той крутой компании?

– Там были не все, только самые засранцы. – Грейс вскинула голову. – Ты ведь не сквернословишь, верно? Я тоже не буду, если тебе неприятно. В Бетесде было иначе. У всех нас были грязные ротики.

– Я не ругаюсь вслух, – ответила Рут с тонкой, как у Чеширского кота, улыбкой, – но мои мысли похожи на помойку.

– Я не верю. – Грейс сделала глоток горячего шоколада. – Я бы не обращала внимания на насмешки, если бы мне нравилось мое имя. Больше всего меня доставали фразой «Я чувствую на себе Божью милость». Она сопровождалась неприличными жестами. Квакерское ненасилие в чайной чашке. – Она нахмурила брови. – Лайла говорит, что единственный способ избавиться от детских воспоминаний – забальзамировать их и придумывать разные истории. Если с тобой случается что-то плохое – живи дальше. Это пролитое молоко. Джо говорит, что у Лайлы дофрейдистские взгляды.

– А мне нравится имя Грейс, – пожала плечами Рут. – Что в нем плохого?

Грейс зачерпнула новую горсть попкорна.

– Оно такое простенькое, такое короткое, всего один слог, – ответила она. – В нем нет никакой музыки, не то что в именах моих сестер. Вот у них красивые имена. Стелла и Ава Перейра. А я Грейс, старая, серая Майер. Лучше бы мое имя вообще ничего не означало.

– Мне всегда нравилось мое простое, короткое, односложное имя. Вот как РБГ. Еще оно такое же, как у моей бабушки, – сказала Рут. – Когда-то оно тоже означало милосердие, пощаду, но теперь его больше не используют отдельно, только в другом слове, негативном – ruthless – немилосердный, беспощадный. В нашей школе все шутки крутились вокруг физиологии – пердеть, рыгать, блевать. Ваши шутки были более изощренными. – Она взяла горсть попкорна. – Знаешь, тебя назвали не только ради слова, но и в честь добродетели. Вот где видится христианство. Подумай об именах, которых ты избежала: Вера, Терпение, Благоразумие. – Рут кивнула – так, как кивает школьная учительница. – В баптистской церкви нас учили, что благодать – не коротенькая молитва, которую ты произносишь перед обедом. Это образ жизни.

Брови Грейс сошлись у переносицы.

– Когда мне было десять лет, я спросила у Лайлы, почему мне не дали красивое имя, как у нее и моих сестер. Она не спорила со мной. Не сказала, что Грейс тоже красивое имя. Она спросила, хочу ли я, чтобы меня звали Грация. Я подумала, что она шутит, но теперь мне кажется, что она сказала это искренне. Она никогда не шутила.

Грейс доела с ладони последние кусочки попкорна.

– Через несколько дней со мной поговорил Джо. Объяснил, что это он выбирал мне имя, не Лайла. Сказал, что ему жаль, если оно мне не нравится. Ему казалось, что оно красивое.

Грейс взялась за кружку.

– Я рассказала ему, что глупые мальчишки в школе спрашивают у меня, где я живу – в округе Колумбия или в штате Милосердия. Джо сказал, что мальчишки дураки. А потом произнес что-то, что почти примирило меня с моим именем. Он сказал: «Мужество – это милосердие под давлением». – Грейс сделала глоток горячего шоколада. – Если я когда-нибудь буду писать мемуары, то назову их «Милосердие под давлением». – Она поставила кружку. – Когда Лайла предложила звать меня Грация, я ответила, что она опоздала на десять лет. Она сердито прищурилась и сказала: «Мне лучше быть поосторожней с тобой и не поворачиваться к тебе спиной». Я ужасно обиделась. «Я не подлая, в спину не бью», – сказала я. – Грейс понизила голос почти до шепота. – Я тоже девственница.