Когда в январе 2023 года Лайла уходила на пенсию, это стало событием, громким событием. В округе Колумбия прошли четырнадцать прощальных банкетов, в том числе банкет в Белом доме, устроенный президентом Байденом. Три банкета были организованы в The Globe: первый – в Большом холле для всех, кто работал в здании, включая работников кафетериев и клининга; второй – в особняке председателя редакционной коллегии на Капитолийском холме – для членов редакционной коллегии и редакторов отделов; третий – для «пиратов» в доме Дуга в Калораме. Вечеринка с «пиратами» прошла весело и бурно. Лайла и Джо приплелись домой в четыре часа утра. Банкет для членов редакционной коллегии оказался безмерно скучным и неприятным. Мужчина, сидевший справа от Лайлы, говорил о всех переменах в The Globe так, словно их сделал он сам. Банкет для персонала получился печальным. Когда Дуг произносил тост, все шмыгали носом и моргали, борясь со слезами, все, кроме Лайлы. Она стояла рядом с Дугом, нетерпеливо переступая с ноги на ногу, и шепотом убеждала его поскорее закончить свою прощальную речь.

– Лайла уходит, потому что все главные редакторы должны уходить на пенсию в шестьдесят пять лет. Я последую за ней через пару месяцев. Мы отлично поработали, а новый главный редактор заслуживает и нового издателя, не такого, который непременно станет сравнивать его с блестящей предшественницей, как сделаю я. – Он помолчал. – Газеты повсюду умирают, даже крупные городские газеты, жертвы съеживающихся рынков и жадных инвесторов-владельцев, ковида и, конечно, Интернета и социальных сетей. Как же The Globe ухитрился избежать такой участи? Благодаря Лайле. Размахивая морковкой и палкой, она втащила нас, особенно меня, в двадцать первое столетие. Я в те времена жил памятью об Уотергейте и наслаждался нашим славным прошлым.

За годы моей работы издателем в The Globe произошли четыре вещи, которые можно считать важными достижениями. Во-первых, диверсификация сотрудников: у нас появились женщины и репортеры с другим цветом кожи. Теперь у нас сорок процентов репортеров составляют женщины, их около трехсот. Двадцать два процента приходится на людей с другим цветом кожи, а когда Лайла стала главным редактором, их было только два процента. Во-вторых, газета стала приносить доход, выходя в интернете. У цифрового Globe теперь более трех миллионов подписчиков. В прошлом месяце зарегистрировано семьдесят пять миллионов уникальных посетителей. В-третьих, репортажи о борьбе с пандемией ковида из отделения интенсивной терапии в Университете Джона Хопкинса. The Globe перевел сотрудников на работу из дома, что, к моему удивлению, стало огромным успехом. В-четвертых, расследование Уэббгейта и свержение президента, что принесло нам Пулитцеровскую премию и премию Джорджа Полка, а также благодарность всей страны. – Дуг поднял бокал. – За Лайлу Перейру, неукротимую, несравненную, незабываемую. Моего друга и коллегу. Такую, как она, мы больше не встретим.

Тут встала Лайла.

– Теперь послушайте меня, – сказала она. – Наша главная задача – освещать работу колбасной фабрики, которая именует себя правительственным аппаратом. Вот почему The Globe находится под защитой Первой поправки. Мы перестанем заслуживать такую защиту, если не будем делать нашу работу. – Она обвела взглядом собравшихся. «Пираты» усмехались, понимая, в чем дело, и ждали продолжения. – Так вот, сообщаю для любопытных. Недавно я слышала, что Фредерик Малколм, судья Верховного суда США, возможно, летал на частных самолетах в Палм-Бич, Палм-Спрингс, на остров Киава, в Сент-Джон, Мауи, Ист-Хэмптон, Ниццу, Агадир. Все это курортные места. Вероятно, он посещал там местные суды. Возможно, останавливался в очень дорогих отелях или виллах, арендованных владельцами самолетов. Он никогда не отчитывался о своих расходах. Вот мое последнее задание, прощальный выстрел. Вы все трудились замечательно. Без вас я ничего бы не смогла сделать.

После седьмого банкета Джо попросил пощады.

– У тебя больше прощальных туров, чем у Сары Бернар.

Лайла кашлянула и кивнула. Джо покачал головой.

– Что-то у тебя долго не проходит кашель. Целый год. Это у тебя не бронхит. Прошлой весной я просил тебя показаться доктору. Тебе нужно сходить на прием. Ты так выкашляешь свои легкие.

– Затянувшийся ковид, – отмахнулась она. – Мокрота и слизь.

Лайла никогда не посещала врачей для регулярной проверки здоровья, только для вакцинации.

– Я верю в профилактику заболеваний, а не в их лечение, – говорила она. Когда она в последний раз проходила медицинский осмотр по страховому полису компании Globe, врач сказал, что у нее преддиабетическое и предгипертензивное состояние, и хотел назначить ингибиторы глюкозы и статины. «У меня еще и предсмертное состояние, – сказала она ему. – Что вы мне пропишете от него?»

– Хорошо бы ты показалась доктору, – повторил Джо.

Через неделю, кашляя кровью, Лайла пошла к доктору Джо. Диагноз был суровым. У нее обнаружили мелкоклеточный рак легких четвертой стадии с метастазами в печени и мозге.

– Жалко, что ты не показалась врачу раньше, – огорчился Джо.

– Если бы я пошла тогда, когда ты советовал, я бы получила тот же диагноз и у меня бы не было этих последних беззаботных месяцев.

– Что тебе рекомендуют? – спросил он.

– Химио- и иммунотерапию, – ответила она. – Я сказала им, что хочу получать только паллиативную помощь. Метастазы доберутся до моих костей, если уже не добрались. Без лечения я умру через два или три месяца. А с ним я, возможно, протяну еще три-четыре, привязанная к аппаратам в отделении интенсивной терапии. – «Он был бы готов держать меня живой, даже если бы я была мозгом в банке», – подумала она. – Клара говорит, что с четвертой стадией нет смысла проходить интенсивную терапию. По ее словам, они будут делать все, что придет им в голову, чтобы не дать мне умереть. У меня испортятся почки, и я не успею опомниться, как окажусь на диализе. А при раке легких еще и на вентиляции. – Лайла покачала головой. – Вот почему я никогда не ходила к докторам. Я не могла найти такого, который не считал бы смерть врагом.

Совет Клары не изменился, но она была убита горем.

– Я не могу вынести это, – сказала она Джо по телефону. – Мы прокляты. «И спасся только я один, чтобы возвестить тебе»[50].

До последнего месяца Лайла днем гуляла с Дугом в парке Калорама. Джо с облегчением отдыхал от забот. Он был сражен горем. Последние несколько лет были чуть ли не самыми благополучными в их семейной жизни. Ничего не обсуждая, они снова сблизились. Никому из них не было интересно ворошить прошлое. «Пролитое молоко», – сказал Джо Лайле. Они переехали в более просторную квартиру с пятью спальнями, чтобы к ним приезжали все дочери, а в перспективе и внуки, и наняли декоратора.

С уходом на пенсию Лайла изменилась насколько могла, но сильнее, чем ожидал Джо. Она приезжала домой к ужину как минимум три вечера в неделю; по воскресеньям они ходили в кино. Она прикидывала, не купить ли ей на пенсии маленькую городскую газету.

Джо продолжал юридическую практику. Подумывал о том, чтобы научиться играть в гольф. «И белые тапки купишь?» – смеялась Лайла. Вместо гольфа он стал брать уроки фортепиано и вполне успешно. Когда-то в юности он умел играть, но все забросил после колледжа. Теперь он часто играл для Лайлы вечерами Берлина и Сондхайма. «Музыку я люблю за непроизнесенные слова, – говорила она. – Классическая музыка активирует мои нервные окончания».

Дуг тяжело переживал известие о том, что Лайла скоро умрет.

– Ты была моим другом больше двадцати лет, моим ближайшим другом, любимым другом, – сказал он на одной из их последних прогулок. – Я даже не хочу думать о будущем, где я останусь без тебя. Я чувствую себя обманутым. Тебе всего лишь шестьдесят пять. Я-то был уверен, что мы вместе пойдем к закату. – Его голос дрогнул. – Я люблю тебя.

Лайла взяла его под руку.

– Я рада, что умираю в годы, когда мы все еще печатаем газеты и деньги.

– Ты белая ворона. – Дуг покачал головой. – Неужели тебе не страшно? Никаких сожалений?

Она небрежно пожала плечами.

– Я была счастлива, гораздо более счастлива, чем заслуживала. Знаешь, чем мне больше всего ненавистна моя близкая смерть? Тем, что Альдо переживет меня.

Лайла умирала дома. Хоспис присылал сиделок и обезболивающие средства. У них поселилась Клара. Она уже несколько лет назад ушла на пенсию, но часто подменяла на своей прежней работе медсестер по выходным и праздникам. Из Лос-Анджелеса поочередно прилетали на неделю Стелла и Ава. Грейс часто ездила туда-сюда между Нью-Йорком и Вашингтоном. Ночами, когда ей не спалось, она лежала и проклинала себя за публикацию «Пропавшей матери». Рецензии на книгу появились во всех газетах страны. Отрицательные рецензии не были разгромными, они были лишь неодобрительными или «с душком». В положительных Лайлу называли героиней двадцать первого столетия. Многие уделили внимание любовной интриге. Редактор книжного отдела Globe попросил Зэди Смит[51] написать эссе о «романах с ключом» – о «Пропавшей матери» и других, какие она сочтет подходящими. «Напиши все, что хочешь, – сказал редактор. – Лайла настаивала на этом». Авторы многих рецензий считали, что Грейс должна была подождать, когда ее родители уйдут из жизни.

«Предавать умерших предпочтительнее, чем предавать живых, – писал один из них, – хотя, впрочем, не так забавно».

Конец был тяжким. Лайла страдала от ужасной боли и жила последние недели под сильными седативами. Ей кололи лекарство и накладывали обезболивающие пластыри. По утрам с ней сидела Клара и рассказывала про их детство, вспоминала их шалости и мелкие преступления. Никто из них не крал деньги у посторонних людей, только у Альдо. Лайла регулярно тырила в лавках хлеб и арахисовое масло, а иногда шоколадные батончики «Три мушкетера». Клара и Поло не одобряли ее поведение, но сэндвичи ели охотно и делили шоколадку на три части. Джо сидел в ее комнате днем, читал Диккенса. Вечером, если Лайла не спала, он читал ей отрывки из дневников Чехова.

– Он был из простой семьи, как я. Каким-то чудом я добилась успеха в жизни. – Ее голос звучал хрипло. – Благодаря тебе.

Последние две недели Лайла была почти все время без сознания и тяжело дышала. Когда хосписные сиделки сказали, что конец близок, Джо позвонил Грейс в Нью-Йорк. «Последняя поездка, – сообщил он. – Ей осталось недолго». Грейс приехала первым же поездом. Два часа она сидела, рыдая, возле Лайлы, держала ее за руку, гладила ее щеку, клала голову ей на грудь. Когда она, окаменевшая от горя, выпрямила спину и поцеловала мать в лоб, Лайла заморгала.

– Я всегда любила тебя, – сказала Грейс.

– Я тоже, детка, – прошептала Лайла, так тихо, что Грейс засомневалась, не почудилось ли ей.