Если Д. Норт с соавторами, а также Д. Аджемоглу и Д. Робинсон при объяснении английского прорыва к современности обращают внимание на институциональные преобразования, К. Померанц — на большое значение колоний и залежи угля, а Р. Аллен — на высокую зарплату британцев и тот же уголь, то Джоэль Мокир выделяет значение научно-технических открытий для промышленной революции.
К формированию своей теории он подходил постепенно. В ранней книге «Рычаг богатства. Технологическая креативность и экономический прогресс» (М.: Издательство Института Гайдара, 2014) Мокир дал общий обзор эволюции техники на протяжении долгого времени — от античной эпохи до современности — и на этой основе кратко показал роль Великобритании[232]. В другой своей книге «Дары Афины. Исторические истоки экономики знаний» (М.: Издательство Института Гайдара, 2012) он обратил особое внимание на связь между важнейшими ментальными преобразованиями, происходившими в Европе, и радикальными технологическими прорывами. В частности, Мокир выдвинул следующее интересное предположение:
Порождённое Реформацией представление о том, что различные идеи могут конкурировать друг с другом и отбираться по тому или иному критерию, вело к тому, что старые истины все сильнее подвергались сомнению[233].
Иными словами, пока в религиозных вопросах — важнейших вопросах Средневековья — существовала единственная верная точка зрения, европейцам трудно было вообще задуматься о выдвижении принципиально новых идей, но, когда интеллектуальные споры стали привычны, конкуренция идей вполне могла перекинуться с богословской проблематики в научно-техническую область.
Однако важнейшей работой, в которой Джоэль Мокир постарался не только сформулировать общие положения развития науки, но и ответить на конкретный вопрос о важнейших факторах перемен, случившихся в XVIII–XIX веках, является книга «Просвещённая экономика. Великобритания и промышленная революция. 1700–1850 гг.» (М.: Издательство Института Гайдара, 2017). Удачное и необычное название сразу даёт нам понять главную идею автора.
Бывают, естественно, просвещённые люди. Бывают просвещённые народы. Ими руководят просвещённые государи, консультирующиеся об управлении державами с ещё более просвещёнными философами. И всё это вместе именуют просвещённым абсолютизмом. Но о просвещённой экономике никто, кажется, раньше не говорил. До Мокира. Этот автор предложил гипотезу, согласно которой эпоха просвещения оказала принципиальное воздействие не только на расширение грамотности, уменьшение клерикализма и смягчение нравов европейцев, но и на такую далёкую от гуманитарной сферы вещь, как внедрение новой техники на предприятиях, которое обусловило наступление промышленной революции.
И в этом смысле закономерно то, что она произошла именно в XVIII–XIX столетиях. Не раньше и не позже. Реформация XVI века породила саму идею о возможности иметь множество идей, но промышленная революция свершилась именно тогда, когда большое число людей вдруг озаботилось мыслью о том, что можно не только жить по традиции, воспроизводя старые практики, но и изобретать.
Сегодня эта мысль кажется нам банальностью. Любой тинейджер рад что-нибудь изобрести, дабы быстренько сколотить миллиончик-другой уже в юности, как Билл Гейтс или Марк Цукерберг. Но традиционное общество редко что-нибудь изобретало. А если получало раз в сто лет новое техническое устройство, то, скорее, по счастливому стечению обстоятельств, а не благодаря целенаправленным усилиям новаторов. Лишь научная революция XVII века «изобрела изобретение», то есть сформировала в умах отдельных выдающихся людей представление о том, что человек может сотворить новый мир из того мира, который когда-то давно создал Господь. Люди в этих условиях постепенно привыкали к мысли, что можно проводить эксперимент, можно строить машины, можно осуществлять разные математические расчёты… И самое главное: можно вести себя рационально, то есть под воздействием требований своего разума, а не под воздействием традиции, существующей неизвестно сколько лет и неизвестно почему.
Традиция была раньше сильна потому, что люди боялись новшеств, устраняющих единообразие. Разнообразие отождествлялось с хаосом (в России до сих пор многие так считают, стремясь устранить людей, выделяющихся чем-то из общей массы). Но когда общество осознало, что разнообразие полезно, оно быстро двинулось вперёд.
Впрочем, научная революция XVII века не породила автоматически промышленную революцию. Сами по себе идеи «быстрых разумом Невтонов» и всяких прочих Декартов с Лейбницами не могли родить паровую машину или самопрялку, благодаря которым в XVIII веке возросла производительность труда. Связь между наукой и техникой для той эпохи была неочевидной. Однако Мокир в своей книге эту связь обнаруживает. Не столь уж важно, что конкретно изобретали учёные. Важнее то, что они подали пример изобретательства простым людям и пробудили мысль о возможности изменений в народных массах. Или точнее, в тех не слишком широких массах «среднего класса», которые могли влиять на промышленное развитие.
Своеобразным «передаточным звеном» между научной революцией и революцией промышленной стало Просвещение. Именно в эпоху Просвещения информация об «изобретении изобретений» стала сравнительно быстро распространяться по ведущим европейским странам. Появились различные общества, интересовавшиеся данным вопросом и объединявшие самых разных людей. В большом количестве читались популярные лекции, вышедшие далеко за пределы аудиторий старинных университетов, закосневших в средневековой схоластике. И конечно, печатались книги, которые благодаря широкому развитию грамотности становились доступны все большему числу читателей. В эту эпоху «люди всё отчётливее понимали, что разнообразие не является признаком хаоса»[234].
Здесь, правда, у нас появляется сложный момент в рассуждениях. Классической страной Просвещения XVIII века являлась Франция. С научной революцией в XVII веке там тоже всё складывалось успешно. Более того, именно Франция была в те столетия самой большой и богатой страной Европы (не считая, конечно, России, которая при своих огромных размерах сильно отставала по доходам на душу населения), обладавшей достаточными ресурсами для развития промышленности на базе изобретений. Почему же тогда промышленная революция произошла не во Франции, а в Великобритании? И даже некоторые изобретения, осуществлявшиеся французами, внедрялись поначалу за Ла-Маншем.
Явно здесь дело не только в Просвещении. Более того, можно предположить, что, если бы не какие-то британские особенности, ни научной революции, ни Просвещения не хватило бы для осуществления радикальных перемен, изменивших мир. Вопрос о том, что же выделило в XVIII веке именно Британию, которая не была ни родиной ренессансного гуманизма, как Италия, ни центром формирования протестантской этики, как Германия или Нидерланды, ни образцом просвещённого абсолютизма, как Франция, ни обладателем богатых серебром заокеанских колоний, как Испания, не имеет однозначного ответа.
Мокир в отличие от Аллена солидарен в своих оценках с институционалистами и отмечает, что прогрессивные институты играют большую роль в развитии. Даже в XVIII веке в Британии ещё процветал поиск ренты и «сохранялось множество правил, предписаний и ограничений, позволявших выкачивать средства из тех слоёв, которые мы бы назвали «производящими»»[235]. Но «по большому счёту мы не сможем должным образом оценить рассматриваемый период экономической истории Великобритании, если не осознаем, что во второй половине XVIII века эта перераспределительная активность, пагубная для экономического развития, сдавала позиции»[236]. Однако главное внимание Джоэль Мокир уделяет всё же не трансформации институтов, а связанной с ней трансформации идей.
В ряде передовых отраслей эпохи Британия лидировала, но там, где британцы отставали, «они демонстрировали поразительную способность замечать чужие открытия, доводить их до ума путём устранения проблем и ошибок, а затем прибыльно их эксплуатировать»[237]. Иначе говоря, британский успех проистекает из общей трансформации сознания европейцев, но именно британские институты позволили лучше воспользоваться плодами научно-технических открытий.
«Реальные корни британского экономического развития, — делает вывод Джоэль Мокир, — следует искать среди хлопкопрядильщиков Ланкашира, горных инженеров Корнуэлла, учёных и механиков Глазго, гончаров Стаффордшира и лондонских инструментальщиков. <…> Экспорт и торговля развивались благодаря изобретательности и новаторству, а не наоборот»[238]. Этот вывод автора «Просвещённой экономики», конечно, не учитывает быстрое развитие торговли, происходившее до эпохи технического переворота, но для объяснения феномена британского экономического лидерства в XIX веке он прекрасно подходит.
В конечном счёте правила игры, при которых поощрялись честность при совершении сделок и уважение к собственности, а не наглость и агрессивность, сформировали в Британии соответствующую ментальность.
Если человека считали щедрым и честным, то другие с большей готовностью вели с ним дела, и это порождало институциональную почву, на которой мог процветать экономический прогресс[239].
Предприниматели понимали, что заниматься созиданием выгоднее, чем мошенничать и отнимать чужое, как делали бароны-разбойники в прошлом. И, кроме того, они психологически ощущали себя комфортно, занимаясь бизнесом, поскольку общество с уважением относилось к этому виду деятельности.
Мокир даже приходит к выводу, что
джентльменские кодексы поведения, игравшие роль социальной смазки и фактора, способствующего насаждению доверия и рыночного обмена, преобладали над какими-либо методами надзора над соблюдением контрактов, осуществлявшимися третьими лицами, о чём свидетельствует широкое распространение личного кредита. Если бы чересчур много людей вело себя оппортунистически или уклонялось от уплаты долгов, то это привело бы к краху институтов, на которых держалась британская экономика[240].
Возможно, это всё же слишком оптимистический взгляд на британское джентльменство, но нет сомнения в том, что хорошие институты меняют сознание.