В истории модернизации есть интересная загадка. Мы более-менее представляем себе, почему рыночная экономика приходит в ту или иную страну. Работает так называемый демонстрационный эффект. Отстающее по уровню жизни общество смотрит, «облизываясь», на успешных соседей и в какой-то момент начинает перенимать позитивный опыт. А эти самые соседи в своё время точно так же перенимали опыт других стран — пионеров модернизации. Это, конечно, весьма упрощённая схема (в жизни всё сложнее, поскольку воздействие на принятие решений о начале реформ оказывает множество факторов), но в целом не вызывает сомнения то, что демонстрация успеха соблазняет отстающих «браться за ум».
Однако как же этот процесс перенимания опыта начинался в давние времена? Мы знаем, что в XVIII–XIX веках образцом экономического развития для многих служила Англия. Именно в Англии произошла промышленная революция, сопровождавшаяся техническим переворотом. Именно на английские экономические достижения ориентировались многие французские, немецкие, бельгийские, а в конечном счёте и российские предприниматели. Именно английские успехи соблазняли в своё время многих европейских интеллектуалов, мечтавших о «богатстве своих народов». Почему же англичане преуспели? Брали ли они тоже с кого-то пример или у них имелись какие-то внутренние факторы для развития? Что могло подвигнуть Англию, которая в Средние века не отличалась сильной экономикой и «по территории была немногим больше «овечьего пастбища»»[219], покрыть свои земли заводами, фабриками, шахтами и железными дорогами?
Доминирующим объяснением этой проблемы сегодня является институциональное: в Англии после Славной революции 1688 года были установлены новые «правила игры», защищавшие собственность и создававшие тем самым рыночные стимулы для предпринимателей. Однако американский экономический историк Роберт Аллен предложил в своей книге «Британская промышленная революция в глобальной картине мира» (М.: Издательство Института Гайдара, 2014) совершенно иное объяснение — экономическое. То есть связанное не с формированием новых институтов, не с политическими переменами и не с интересами элит, а с объективно складывавшимся соотношением цен на факторы производства. И хотя формально исследования Аллена относятся лишь к истории одного конкретного периода одной конкретной страны, на самом деле его книга дает нам своеобразную трактовку важнейшей проблемы исторической социологии. Разбираясь с Британией, Аллен фактически рассказывает нам о том, почему вообще мир стал в определённый момент меняться.
Институциональный подход Аллен отвергает, отмечая, что «изучение банковских ставок и нормы процента не подтверждает, что после 1688 года произошёл прорыв, так что улучшившийся инвестиционный климат никак себя не проявил в финансовом смысле»[220]. Логика в таком возражении есть. Наверное, если бы мы обсуждали экономику XXI века, то любые позитивные изменения, связанные с защищённостью бизнеса, нашли бы отражение в поведении финансовых рынков: капитал стал бы доступнее, индексы пошли бы вверх. Но для XVIII века такая связь не очевидна. Если, скажем, богатых купцов перестают потрошить государство и бароны-разбойники, то они имеют возможность больше своих средств вкладывать в торговлю и даже основывать небольшие промышленные предприятия без использования заёмных средств. Финансовый рынок не покажет в такой ситуации позитивных перемен, но на самом деле перемены будут происходить. Любопытно, что сам Аллен, демонстрируя как изыскивали ресурсы изобретатели XVIII века, говорит о том, что венчурные инвесторы становились их партнёрами, а не кредиторами[221]. Такое партнёрство вряд ли влияло на банковские ставки.
Объяснение промышленной революции, связанное с ростом научного знания и распространением научной культуры Аллен не игнорирует, но сам всё же обращает внимание на другие факторы, увеличившие «предложение технологий». В первую очередь — на высокий (в сравнении с другими странами) уровень реальной зарплаты англичан[222].
Высокие зарплаты означали, что населению Англии было куда проще позволить себе образование и обучение, чем жителям любой другой страны мира. Выросший в результате этого уровень грамотности способствовал появлению изобретений и технологических новшеств[223].
Но основное воздействие высоких зарплат на экономику состояло всё же в другом. Если труд дорог, предпринимателю выгодно нанимать поменьше рабочих, заменяя их машинами. Естественно, лишь в том случае, если техника относительно дешева в сравнении с трудом. Таким образом, именно исторически сложившийся высокий уровень английских зарплат стимулировал технический переворот. В тех странах, где люди зарабатывали меньше, бизнесу выгоднее было нанимать работяг вместо того, чтобы инвестировать капиталы в техническое перевооружение предприятий.
С позиций экономической логики такое объяснение не вызывает возражений. Именно так всё и должно было быть. Но требуется объяснить, почему именно в Англии зарплаты оказались высокими. Когда речь идёт о столь давних временах, не стоит слепо доверять количественным оценкам даже самых лучших историков. Регулярной статистики тогда не было, выводы о доходах населения мы можем делать лишь по отрывочным сведениям. Причём надо принимать во внимание, что данные, которые имеются «на бумаге», могут сильно отличаться от реальных. Даже сегодня в России теневой сектор экономики столь велик, что формальные показатели доходов, скорее всего, сильно занижены. Люди ведь постоянно получают «от хозяина» деньги «в конвертах» и выполняют нигде не зарегистрированные работы. Понятно, что для XVIII века учесть все реалии ещё сложнее. Поэтому для оценки концепции Аллена нам надо понять, насколько вероятно допущение, что англичане ещё до начала технического переворота так преуспевали. Поскольку в Средние века Англия не была богатой страной, можем ли мы определить момент, когда дела там пошли в гору?
Рассуждения Аллена на этот счёт выглядят вполне логичными.
К XVI веку англичане и голландцы научились имитировать более лёгкую итальянскую камвольную ткань. В результате появились «новые ткани», которые стали так популярны, что в XVII веке итальянцы были вытеснены из шерстяного производства. В этой борьбе Англия преуспела во многом потому, что её население резко сократилось после эпидемии чумы и многие хорошие пахотные земли пришлось отдать под пастбища. Овцы стали питаться вдоволь, их шерсть стала длиннее, а длинная шерсть лучше подходила для камвольной ткани, чем короткая шерсть недокормленных овец Средневековья. Кроме того, беженцы с континента привезли с собой в Великобританию новые умения, которые улучшили качество английских товаров и расширили их ассортимент. <…> Торговля была вплотную связана с сельской промышленностью. Новые ткани производились в Восточной Англии и экспортировались в страны Средиземноморья через Лондон. С 1500 по 1700 год население Лондона возросло в десять раз и экспорт новых тканей весьма поспособствовал этому росту[224].
В 1660-х годах они давали до трёх четвертей объёма лондонского экспорта[225]. В Лондоне же были, по оценке Аллена, и самые высокие зарплаты[226], и это подтверждает мысль о том, что именно с торговых доходов XVI–XVII веков Англия первоначально разбогатела, а не с промышленного переворота XVIII–XIX столетий.
Лишь к концу XVII века экономика высокой зарплаты воцарилась и в других городах на юге Англии, а к концу XVIII века в орбиту высоких зарплат затянуло также север страны[227].
В общем, можно сказать, что английское экономическое чудо проистекает из эпохи славной королевы Елизаветы I, а не из эпохи Славной революции.
Однако институциональные изменения не стоит сбрасывать со счетов, хотя Аллен ими откровенно пренебрегает. Если после Славной революции в Британии собственность оказалась лучше защищена, то богатые купцы, нажившиеся на торговле шерстью через Лондон, и богатые помещики-джентри, поставлявшие сырую шерсть, могли пожелать интенсивнее вкладывать деньги в промышленность. Вот тогда-то и оказалось, что выгоднее осуществлять инновации, чем нанимать много высокооплачиваемых работников. И тогда же, как отмечает Аллен, очень кстати пришлось наличие в Англии больших запасов недорогого угля, без которого техника не заработает[228]. В общем, всё началось с улучшения питания овец и завершилось улучшением экономических институтов.
Во второй части своей книги Аллен показывает, что научные открытия, связанные с промышленным переворотом, осуществлялись не только в Англии, но и на континенте[229]. И если бы дело было лишь в успехах науки, промышленный подъём мог бы начаться во Франции, Италии или Германии. Однако экономические условия для него сложились именно в Англии. Во-первых, высокие зарплаты. Во-вторых, дешёвый уголь. В-третьих, промышленное просвещение, о котором подробно пишет Джоэль Мокир (и Аллен признаёт его концепцию).
Важнейшей отраслью промышленности, возникшей на основе новой техники, стала переработка хлопка. В этой связи Аллен приводит любопытный пример. Джеймс Харгривс, придумавший прядильную машину «Дженни», дважды сталкивался с тем, что соседи её ломали, опасаясь, как бы изобретение не оставило их без работы. Луддиты в эту эпоху становились более опасной угрозой для предпринимателя, чем государство или разбойники. Но Харгривс всё же нашёл город — Ноттингем, в котором довёл дело до организации производства. По той же причине был вынужден уехать в Ноттингем и другой знаменитый изобретатель Ричард Аркрайт[230]. По всей видимости, без институтов, обеспечивающих защиту бизнеса, им вряд ли удалось бы добиться успеха.
Но Аллен в своих книгах настаивает именно на значении высоких зарплат для экономического и социального развития. С ними он связывает восходящую спираль прогресса: «высокая заработная плата стимулирует развитие капиталоёмкого производства, что, в свою очередь, ведёт к увеличению зарплаты. Она и является основой растущих доходов богатых стран мира»[231].