Почему именно в Европе возник экономический прорыв в XIX веке, а не у прилежных китайцев или мудрых индийцев? Этот вопрос занимает многих, тем более что сейчас китайцы с индийцами демонстрируют отличные темпы развития экономики, постепенно догоняя Запад. Американский социолог и политолог Джек Голдстоун так и назвал свою книгу «Почему Европа? Возвышение Запада в мировой истории, 1500–1850» (М.: Издательство Института Гайдара, 2014).
Есть много неверных ответов на вопрос о причинах возвышения Запада. Например, весьма распространённым в нашей культуре является представление о том, что европейскую цивилизацию создала Античность — греческая демократия, римское право. А с ними уже пришёл хозяйственный успех. Но, как справедливо отмечает Джек Голдстоун, европейцы «предавались самовосхвалению ввиду высокой развитости своих городов и их торговли, иногда забывая, что, когда они присоединились к всемирным торговым кругам, высокоразвитые города и огромная торговая сеть уже существовали в Азии»[241].
На тезисе о большой роли греческой демократии в развитии Европы специалисты (в отличие от публицистов) всё же редко настаивают. Во-первых, демократия та была рабовладельческой и, прослеживая с ней связь, современную политическую систему можно скорее дискредитировать, чем возвеличить. А во-вторых, слишком уж велик временной разрыв между Древней Грецией и нашим миром: невозможно объяснить, как из первого проистекало второе и почему в промежутке существовали разные формы абсолютистских, авторитарных и тоталитарных режимов.
Но вот про роль римского права в экономическом и политическом развитии Европы упоминают довольно часто. Джек Голдстоун перевернул сложившиеся здесь традиционные представления. Размышлял он следующим образом. В какой европейской стране раньше других установилась современная демократия? Где произошла промышленная революция? Приоритет Англии при ответе на эти вопросы обычно не оспаривается. Но что же отличало Англию от практически всех остальных европейских государств? Если взглянуть на проблему с юридической точки зрения, то правовая система. «Была лишь одна область в Европе, — пишет Голдстоун, — в которой римская правовая система не была основной — Англия»[242]. В этой стране доминировало традиционное и прецедентное право, «которое состояло из решений, выносившихся учёными судьями в прошлом и собранных вместе как руководство для решения судей в настоящем»[243].
Чем же хорошо было английское прецедентное право в сравнении с римским правом, широко применявшимся на континенте? «Римское право долгое время искажалось правителями для получения безраздельной власти над своими подданными. Что бы то ни было идущее на благо королевства могло при римском праве быть оправданным и принятым к исполнению»[244]. То есть плохо не само по себе право, а высокая степень централизации правоохранительной системы. Закон спускается сверху вниз. И если власть с помощью этого закона стремится ограничить права народа, то сопротивляться этому на местах очень трудно. Особенно если в судах дела рассматривают не представители народа, а официальные лица, назначенные государством и обладающие определёнными полномочиями.
У англичан, в отличие от жителей континентальных стран, дела шли по-другому. Прецедентное право в принципе трудно превратить в жёстко централизованную систему, подчинённую диктату государства. Кроме того, в Англии, США и других странах англосаксонского права в судах заседали «не назначенные государством должностные лица, а обычные люди, которые, находясь в жюри, выносили решения относительно обстоятельств дела и исхода судебного разбирательства. Это сильно затрудняло государству задачу быстрого обвинения и заключения в тюрьму тех или иных неугодных людей: в то время как в европейских государствах последнее входило в полномочия назначавшегося государством судьи, в Англии для этого требовалось согласие всего жюри»[245].
Возвышение Британии как промышленной державы, — констатирует Голдстоун, — произошло довольно поздно и было во многих отношениях уникальным явлением, весьма отличным от общих тенденций, наблюдавшихся в других христианских и протестантских странах[246].
Конечно, различия возникли не потому, что англичане от природы были больше склонны к свободе и к защите прав человека. Во всех странах, не исключая Англии, монархи пытались поставить правовую систему под свой контроль. В Англии такие попытки стали предприниматься в начале XVII века, когда короли из династии Стюартов использовали «особый королевский суд, известный как Звёздная палата, чтобы судить оппонентов правительства. Дела в Звёздной палате решались тайно и по воле короля»[247]. И если бы династия Стюартов правила бесконтрольно, то в конечном счёте, наверное, английская правовая система сблизилась бы с континентальной. Но в ходе английской революции общество смогло поставить заслон на пути распространения властного произвола. Монархия рухнула и старая традиция восторжествовала в борьбе с соперником, стремившимся её уничтожить. Впоследствии, правда, королевская власть была реставрирована, но на прежние прерогативы она уже не претендовала. А после Славной революции 1688 года баланс сил между монархией и обществом радикально сместился в пользу общества.
Но наиболее важное отличие Англии от континента, по мнению Голдстоуна (как и Мокира), — это характер протекания научной революции. Для англичан много значил научный эксперимент, и отсюда уже был прямой путь к революции промышленной. Наука не стала всего лишь увлечением для оторванных от жизни интеллектуалов. Она стала базой для постоянного изобретательства[248]. Самые разные люди в Англии — ремесленники, предприниматели и даже духовенство — занимались собственными исследованиями, имевшими практическое значение. «Продажи научных приборов резко выросли как на внутреннем, так и на внешнем рынке, так что к середине XVIII века Лондон стал мировым центром по производству подобной аппаратуры»[249]. «Как оказалось, — делает вывод Голдстоун, — открытия Ньютона и экспериментальная программа Королевского научного общества были как раз тем, что требовалось для запуска промышленной революции. И она была незамедлительно начата в Британии. Европа же, всё ещё очарованная картезианским рационализмом, отстала почти на столетие»[250].
Джек Голдстоун подробно описывает ход технологического прогресса в Англии, но надо признать, что Джоэль Мокир делает это основательнее. Поэтому, думается, что, несмотря на то повышенное внимание, которое в книге «Почему Европа?» уделяется инновациям, самый интересный момент в анализе, проведённом Голдстоуном, — это отличие британского права от континентального. В этой связи выглядит странным то, что роль институциональных преобразований в преображении Британии Голдстоун отвергает, предлагая, в частности, такой аргумент:
представление о том, что промышленная революция, произошедшая в британской экономике, основывалась на низких налогах и свободной торговле, совершенно необоснованно[251].
И впрямь, в ту эпоху, когда происходили большие перемены, налоги у англичан были высокие, да и свобода торговли пришла позже. Но институциональные изменения связаны, в первую очередь, с защитой прав собственности, а не с налогами и фритредерством. Думается, именно то, что имущество у предпринимателя нельзя было после Славной революции так легко отнять, как в Средние века, во многом определило успех Британии. Во всяком случае убедительных опровержений этого чрезвычайно важного положения институционализма Голдстоун не приводит. Более того, его анализ правовых различий острова и континента, скорее, показывает, как англичанам за счёт своеобразных институтов, ограничивающих роль государства, удалось сделать то, что не удалось немцам или французам.
Таким образом, в целом вполне можно согласиться с основным выводом автора, согласно которому «уникальные характеристики социальной, политической, религиозной и интеллектуальной жизни Британии, возникавшие в период от принятия Великой хартии вольностей до Акта о веротерпимости 1689 года, создали альтернативу господствующим тенденциям на континенте и первое общество, в котором инновации и научная инженерия стали общепринятыми и прочно вошли в рутинную производственную деятельность»[252]. Джек Голдстоун подчёркивает, что не стоит искать какое-то одно чудодейственное свойство Запада, предопределившее его успех. Изменения долгое время накапливались, а затем вдруг образовали такое сочетание обстоятельств, при котором оказались возможны радикальные перемены. Причём важно отметить, что успех Британии не был заранее предопределён. Многое на её историческом пути могло произойти совсем по-другому, и тогда совокупность обстоятельств уже не была бы столь благоприятной для экономического прорыва. Так что важнейшие достижения англичан в значительной степени являются результатом случайного стечения обстоятельств. А успех Европы в целом стал следствием британского примера.
Важно понять, что никакой предрасположенности европейцев к мировому лидерству никогда не существовало. В частности, долгие столетия после появления римского права Европа развивалась ничуть не лучше ряда других регионов мира, в которых этого права не было. И европейские университеты, существующие аж с XII–XIII веков, не создали сразу после своего появления никакого технического прорыва. И магдебургское право не сделало само по себе города творцами эффективного капитализма. И после появления протестантской этики прошло ещё несколько столетий, до Великого расхождения Европы с остальным миром.
Но когда Англия добилась существенного успеха, именно живущие по соседству с ней континентальные европейцы первыми смогли подхватить британский технологический прогресс, британскую промышленную революцию и британскую демократию. Континентальная Европа — это яркий пример успешной догоняющей модернизации, доступной для тех, кто пока ещё отстаёт. Анализ проблемы развития, данный Голдстоуном, показывает, что не существует народов, предрасположенных к быстрой модернизации и не предрасположенных к ней. С этой точки зрения Россия нисколько не проигрывает тем странам, которые пока находятся впереди нас. Длительное отставание вовсе не обрекает страну на отставание постоянное.