Мутное и далёкое мерцание Кругов Жизни на тёмно-лиловом небосводе Единства сейчас мне напоминало не россыпь бриллиантов на бархате, а скорее брошенную в пыльный угол новогоднюю гирлянду с половиной перегоревших лампочек. Из моего рта вырывались густые, плотные облака пара. Трескучий, сухой морозец щипал за щёки и нос, заставляя кровь приливать к лицу, будто кто-то дал мне пару звонких, но совершенно беззлобных пощёчин. Погода стояла на редкость ясная, и видимость была отличной, почти неправдоподобной – мёртвый город простирался передо мной на многие километры, словно рентгеновский снимок погибшей цивилизации, где каждый сломанный позвонок-проспект и каждое треснувшее ребро-переулок были видны с жуткой отчётливостью.

Я стоял у самых ног своего возрождённого, вырванного из небытия импа. Пятнадцатиметровая боевая машина, даже в своём недвижном состоянии, внушала иррациональный трепет. Глядя на неё снизу вверх, я видел не сложное инженерное изделие, а обещание концентрированного и абсолютного насилия, догму грубой силы, отлитую в металле.

В том, что этот робот – боевой, не могло быть и тени сомнения. Всё в его облике кричало, вопило об этом с бесстыдной откровенностью. Громоздкие, почти уродливые в своей утилитарности человекоподобные формы казались ещё более неуклюжими из-за пусковой ракетной установки на спине, похожей на чудовищный горб. Толстые, непропорциональные руки и ноги заканчивались мощными трёхпалыми клешнями, способными с одинаковой ледяной лёгкостью как поднять многотонный строительный блок, так и разорвать в клочья другой, менее удачливый мех. Кроме ракетной установки, из груди импа, словно зловещие сосцы, торчало несколько широких раструбов, которые не могли быть ничем иным, кроме стволов тяжёлого энергетического оружия.

Когда Хатан-Аба Гриви предлагала мне стать его пилотом, поначалу я не совсем понял то глухое, тихое отчаяние, которое она транслировала совершенно невербально, когда передавала мне этот родовой имп. Это было не в словах, а в едва заметной дрожи её пальцев, в том, как на мгновение потускнел её взгляд. Но потом я припомнил, что диги живут чудовищно долго. Если срок жизни разумной особи измеряется сотнями, а то и тысячами лет, всё их общество, вся культура и весь быт должны быть пронизаны традициями насквозь.

У любой светлой стороны неизбежно должна быть и тёмная. Традиционность – это ведь не всегда плохо. Именно традиции, большие и малые, связывают общество иногда прочнее, чем любые писаные законы. И зачастую традиции негласные, впитанные с молоком матери, оказываются куда важнее.

В человеческом обществе традиции, хоть и важны, могут трансформироваться, прерываться, забываться. Сменится два-три поколения, и о том, что все мужчины в семье были военными, напоминает только старый техномеч, висящий на стене в гостиной. Просто красивая безделушка, исторический артефакт. Но что происходит с традициями в обществе долгожителей? Правильно. Они не забываются. Они зреют, живут, крепнут и в итоге закаляются до булатного звона, приобретая силу нерушимых, неписаных, абсолютных законов. Они врастают в саму плоть и кровь народа, становятся частью его генетического кода.

Осознав это, я, откровенно говоря, засомневался, стоит ли мне вообще пробовать влезать в кокпит этой фамильной святыни. Вдруг у дигов имеется и на этот случай какая-нибудь весёлая, укоренившаяся в веках традиция. Например, каждый пилот импа, посмевший принять управление родовой машиной, обязан совершить ритуальное самоубийство после того, как снимет нейрошлем. Чтобы, так сказать, сохранить честь машины и не осквернять её чужим присутствием. И ведь с их точки зрения это было бы совершенно логично.

Истина, как это часто бывает, оказалась одновременно и проще, и чудовищнее моих самых смелых предположений. Позже, собирая обрывки фраз и недомолвок, я узнал правду. Народ диггеров, эти гордые и замкнутые трансгуманы, утратил технологию производства когиторов, служивших «мозгом» и «сердцем» их исполинских машин. Для долгоживущей расы, передающей знания и навыки посредством генетической памяти, это означало только одно – все представители их вида, имевшие хоть какое-то отношение к производству этих устройств, погибли. Физически. До последнего. Их наследие и знания были стёрты из коллективной памяти потомков, выжжены калёным железом какой-то древней, чудовищной катастрофы.

Поэтому, чтобы сохранить своё главное достояние, своё единственное оружие, лучшие воины на исходе своей долгой жизни приносили последнюю, высшую жертву. Они становились субличностями импов, перенося своё сознание, свой опыт и свою ярость в кристаллические матрицы машин, чтобы служить своему народу и после физической смерти. Кроме того, диггеры выводили воинов в строго ограниченном количестве. Для защиты колонии хватало нескольких десятков особей. Они были улучшены генетически, их можно было сделать Восходящими, превратить в живое оружие. Да и немногочисленные диггеры, по своей природе, старались ни с кем не воевать. Зачем плодить солдатню, если воевать ты не намерен?

Учитывая мою, прямо скажем, повышенную агрессивность, колоссальный опыт боевых действий, накопленный за десятилетия скитаний, и высокую когнитивную активность, – я оказался идеальным кандидатом. Чужак, расходный материал, способный, теоретически, выдержать слияние с сознанием древнего воина, не сойдя при этом с ума. Поначалу, разумеется, ничего не получалось. Несколько раз субличность древнего воителя, обитавшая в машине, с омерзением вышвыривала сознание чужака из нейроинтерфейса. Но в итоге мы сработались. Нашли общий язык, общую ненависть к врагу. И вместе мы устроили ургам такую кровавую баню, что те, надо полагать, до сих пор икают в своих норах.

Я вспомнил и мучительный процесс починки. Как странные существа из Домена Диких Строителей, повинуясь моему мысленному приказу, с деловитостью муравьёв натаскали по моему списку целую гору необходимых ресурсов. Десять процентов от пятнадцати тонн – это оказалось много. Даже визуально слишком много. Полторы тонны экзоматериалов, которые мне пришлось преобразовать в недостающие детали, использовав Руну Материи повторно. Я до сих пор с содроганием вспоминаю эту гору искорёженного металла, которую мне пришлось переплавить и перековать силой одной лишь воли.

Когда всё было готово, когда последняя бронепластина встала на своё место и последняя серво-жила в искусственных мышцах была восстановлена, имп всё равно не «ожил», я был готов скрежетать зубами от бессильной ярости. Но, действуя скорее по въевшейся солдатской привычке проверять всё до последнего винтика, я вскрыл силовой отсек машины. Внутри оказался неизвестный мне, сложнейший рунный конструкт. И универсальное гнездо в его центре зияло пустотой. В тот момент меня пронзило озарение. Руна Материи могла воссоздать любой неживой материал. Но она не могла сотворить сущностное ядро, служившее импу одновременно и элементом питания, и сердцем.

Нервно облизав пересохшие губы, я извлёк из своего экстрамерного хранилища серебряное ядро некросфинкса и вставил его в гнездо.

Исполинская машина дёрнулась, сбрасывая с себя оцепенение смерти. С сухим скрежетом и стоном металла, пробуждаясь, он принимал ту самую, последнюю позу, в которой его застала смерть много циклов назад – одна рука инстинктивно прикрывает грудь, вторая вскинута в отчаянном защитном жесте. Он ожил.

Я забрался в кокпит. Привычно, словно возвращаясь в собственное тело после долгой разлуки, опустился в ложемент пилотского кресла. Нейрошлем с сухим и хищным щелчком опустился на голову. Внешний мир, со всеми его звуками и красками, немедленно исчез, утонул, сменившись бурлящим потоком тактильных данных, телеметрии и призрачных индикаторов. Граница моего «я» истончилась, поплыла и растворилась. Я стал импом. Я чувствовал каждый сервопривод в его стальных конечностях, каждый сустав, ощущал ледяной, пробирающий до нутра ветер на своей титановой коже. И вместе с этим пьянящим слиянием нахлынули воспоминания. Его воспоминания.

– Почему ты не сбежал, идиот?! – Это был не звук. Это был не голос, а чистая, концентрированная, дистиллированная эмоция – ярость, смешанная с недоумением, – ударившая мне прямо в мозг, словно таран.

Психический удар такой силы, что на мгновение я потерял контроль над правой рукой машины, и она дёрнулась, скрежетнув по обледенелым плитам.

– Оглянись… Прошло много времени с момента того боя… – мысленно, стараясь придать своей мысли форму спокойствия и уверенности, передал я.

Наступила пауза, густая и тяжёлая. Я чувствовал, как оживают, наливаясь энергией, оптические сканеры импа, как они жадно, по-звериному, вбирают информацию об окружающем мире – о руинах, о толстом слое копоти, покрывшей всё вокруг, и обглоданном трупе некросфинкса.

– Вижу… – неохотно, сварливо, словно старик, которого оторвали от послеобеденного сна, признал он. – Что я пропустил?

И тогда я передал ему всё. Всё, что произошло с момента его гибели, с того огненного апокалипсиса. Скрыть что-либо во время нейросопряжения было невозможно, да я и не пытался. Это было похоже на то, как если бы две реки слились в одну, смешивая свои воды. Он молча «смотрел» моими глазами, чувствовал моими нервами, проживая вместе со мной долгие месяцы скитаний, ожесточённых битв и горьких потерь. Я чувствовал его реакцию на мои воспоминания – презрительную усмешку, когда я проявлял слабость, одобрительный рык, когда я действовал решительно, и глухое, еле сдерживаемое нетерпение, когда я занимался чем-то, что не было связано с убийствами и войной. Единственным вопросом, который он задал, когда бурный поток информации наконец иссяк, был:

– Почему так долго, мотылёк-однодневка? Почему ты не воскресил меня раньше? Я пропустил столько славных битв из-за твоего мелочного копошения!

– Извини меня, друг… – мысленно произнёс я, и меня захлестнула настоящая, горячая волна стыда и досады на самого себя.

Он был прав. Абсолютно прав.

– Конечно, ты не догадался! – грохнул он снова, и я почти физически ощутил, как он мысленно разводит руками в негодовании. – Хочу кого-нибудь убить. Разорвать. Сжечь. Растоптать. Хоть с этим у тебя проблем не будет?

– С этим проблем не будет, – твёрдо заверил я, чувствуя, как его жажда битвы передаётся мне, разгоняя по венам адреналин. – Скоро нам с тобой предстоит буквально искупаться в крови врагов…

– Снова урги?! – деловито, с нотками гастрономического предвкушения, уточнил имп.

В его мысленном настрое не было ненависти, только профессиональный интерес мясника, разглядывающего тушу.

– Снова урги… – подтвердил я.

Он был таким же, как и раньше. Ничуть не изменился за все эти циклы небытия. Даже таким же оглушительно громким. Если бы всё это происходило в реальности, а не в абсолютной тишине мнемоинтерфейса, от этих диких, радостно-кровожадных, первобытных воплей у меня бы точно зазвенело в ушах и пошла кровь носом.

Старый друг вернулся. И он жаждал крови. И я собирался утолить эту жажду.