Ощутимо попахивало подгнившим речным илом, а где-то вдалеке, за молочной пеленой тумана, слышалось тяжёлое и вечное дыхание невидимых волн, напоминавшее о слепой мощи водной стихии, что поджидала своего часа за горизонтом.

Кинг Ришато, Водяной Змей, стоял передо мной во всём своём первобытном великолепии. Он был выше меня на добрых полголовы, и его атлетическая, хищная фигура самым невыгодным для меня образом подчёркивала наши различия. Тяжёлые канаты мускулов перекатывались под бледной, почти светящейся кожей, по которой, словно реки на карте, проступала густая синяя сеть вен и ритуальных татуировок. Он шагнул ближе, вторгаясь в моё личное пространство, словно не поняв или намеренно проигнорировав неприкрытое предостережение в моём вопросе. Что ж, мы всегда за уважительное общение, однако и по лицу съездить за откровенное хамство и необоснованные требования можем со всей, так сказать, пролетарской ненавистью… И да… Удовольствием. Губы Водяного Змея изогнулись в ухмылке – хищной, полной крупных ровных зубов, казавшихся жемчужными. Однако я уже представил, как мой кулак их крошит.

– Твоей кровью и моей, сухопутный, – наконец провозгласил он, и его голос прокатился по воде, как гулкий удар в туго натянутый барабану. – Кровь смешается в союзе. Или высохнет в предательстве.

На один мучительный миг мир сузился до этой зубастой ухмылки, до его слов, повисших в неподвижном воздухе, как занесённый над целью гарпун. Я почувствовал, как мышцы живота стянулись в тугой ледяной узел, а дыхание стало частым и поверхностным. Фионтар? Он вызовет меня на Фионтар? Мысль ударила в мозг ослепительной молнией. В моей Скрижали, в самом потаённом её уголке, дремала Руна Сфера Великой Пустоты – безотказная штука, что одним мысленным усилием выключала, замораживала всю магию Восходящих в определённом радиусе, оставляя их голыми и беспомощными, лишь с голыми кулаками да кусками заточенной стали. Никаких Рун-Заклинаний, никаких фокусов с туманом или воздействий на Звёздную Кровь. А дальше в дело вступит мой арсенал: плазменная винтовка «Копьё», способная прожечь насквозь гигантопитека; револьвер «Десница», один выстрел из которого разрывал взрослого мужчину пополам; и штурмовой карабин «Суворов», верный и надёжный, как стальной лом. Численное превосходство озёрников? Да плевать. У нас есть что противопоставить их копьям и трезубцам. План действий созрел в голове мгновенно. После того как я выключу всю магию Рун, первый выстрел из «Десницы» уйдёт в Ришато, второй – в ближайшего к нему воина на серебряном ранге, третий зачистит фланг. Локи прикроет с двух револьверов, Чор очередью из своего АКГ-12 срежет ещё нескольких. Мы прорвёмся. Можем, конечно, и погибнуть, но сделаем это, как минимум, красиво, не доставив этому рыбьему князьку удовольствия гордиться лёгкой победой над Копьём Кровавого Генерала.

Я выпрямился, рука невольно скользнула к поясу, пальцы дрогнули в опасной близости от рифлёной рукояти револьвера. Жди, Кирилл. Жди сигнала. Сердце стучало в рёбра, как пулемётный затвор, но снаружи я сохранял каменное, непроницаемое лицо – главное не дрогнуть, не показать слабость перед этой стаей мабланов.

Ришато замер. Его ухмылка не угасла, а лишь растянулась шире, обнажив дёсны, бледные, как тело моллюска, вырванного из раковины. Он медленно поднял руку – лёгкий, почти небрежный жест, и вода у наших ног заколыхалась, забурлила мелкими пузырями, словно в ней проснулось нечто древнее и живое. Воины озёрников как один подались вперёд, и их шаги зачавкали по прибрежной гальке. Локи рядом со мной тихо, но виртуозно выругался себе под нос. Чор хмыкнул и, как бы невзначай, положил руку на висевший на плече гаусс-карабин.

– Союз нужно скрепить не смертью, сухопутный, – продолжил Ришато, и в его тоне проскользнула ирония, острая и ядовитая, как жало ската. – А жизнью. Мои воины знают твою силу. И твоих железок – тоже. Теперь узнай нашу плату. Дочери моей сестры… Её кровь запятнала мой род. Семь её дочерей. Они станут твоими. Бери их в жёны. Всех семерых. Ты сильный Восходящий, кровь твоя смешается с моей. Род моей сестры возродится через тебя. Позор смоется. И союз родится.

Я чуть не поперхнулся воздухом. Семь жён? Это такая фигура речи или специфическая подводная шутка? Или удар ниже пояса, куда более хитрый и подлый, чем любой фионтар… В голове вихрем пронеслись даже не мысли, а их рваные, бессвязные обрывки. Он загнал меня в угол, интриган придонный. Если я откажусь – нанесу смертельное оскорбление всему его роду и стану врагом номер один. Если соглашусь – стану одним из них, фигурой в их паутине озёрных кланов и родов, в которой я не смыслю ровным счётом ничего.

Локи за моей спиной отчётливо фыркнул.

Прежде чем я успел выдавить из себя хоть слово, из реки, словно из чрева какого-то древнего бога, поднялись и вышли на берег семь фигур, блестящих от воды, что стекала с их тел серебряными ручьями. Они были почти полностью обнажены, если не считать куцых набедренных повязок – миниатюрных, расшитых перламутром и ракушками фартучков, прикрывавших лишь самое сокровенное и оставлявших на виду атлетические изгибы бёдер и плоские, мускулистые животы. На поясах – узкие ремни с ножами в костяных ножнах да перевязи с карманами для всяких мелочей, жемчужины вплетённые в волосы, амулеты. Бусы из ракушек болтались на шеях и запястьях, исключительно для блеска, ничего не скрывая от посторонних взглядов.

Они были симпатичны – хотя нет, они были больше чем симпатичны. Спортивные, поджарые фигуры, узкие плечи, крепкие, длинные ноги с явными перепонками между пальцами, доходившими до первой фаланги. Кожа бледная, почти фосфоресцирующая, лица остроскулые, а волосы – прямые, тёмные, липнущие к плечам, разительно контрастировали с аристократической бледностью. Атлетичность, однако, не лишала их женственности. Крепкие высокие груди, крутые бёдра, узкие талии – всё это являло собой первозданную дикую красоту, неукротимую, как весенний бурный горный поток. То, что я издали принял за татуировки в форме чешуи, оказалось естественным. Некий кожный пигмент или тончайшая, вросшая под эпидермис чешуя, переливающаяся в тусклом свете тумана. А венчали этот образ фирменные метки всех потомков Кел – заострённые ушки.

Отличия от обычных женщин копились понемногу, складываясь в цельный, чужеродный образ. Здесь перепонки на пальцах, там чешуйчатый блеск на висках, здесь грация, напоминавшая не танец, а скорее нырок в бездну. И эта чужеродность не отталкивала – напротив, она притягивала, манила, как тёмный омут обещанием несметных сокровищ на дне. Они просто стояли в воде по щиколотку, вода лениво плескалась у их ног, а во мне, к моему стыду и восторгу, пробудились самые древние, самые постыдные мужские инстинкты.

Одна из семерых заметно выделялась. Она стояла впереди всех, и её серебряные локоны вились, как лунный свет на ночных волнах. Дана Быстрый Плавник. Я узнал её сразу, потому что эта речная дева ни капли не изменилась. Она пожала плечами – лёгкий, небрежный, почти мальчишеский жест, мол, я здесь ни при чём, просто стою и жду, как пассажирка на причале в ожидании речного трамвайчика. От этого движения её крепкие, упругие груди качнулись, и от этого вида у меня слегка закружилась голова. Я уставился на неё, на одно короткое мгновение напрочь забыв и о Кинге, и о дипломатии.

Я вспомнил. Их всех.

Мы познакомились с ними в то время, когда мы с Ами путешествовали… Угораздило же нас забрести в их тростниковую хижину у сонной протоки, и они, смеясь и щебеча, напоили нас каким-то зельем, что разморило разум, размыл контуры реальности, как туман размывает берег. Проснулся я с чугунной, гудящей головой, со свинцовым обручем, стянувшим виски, и с гадким чувством в душе. С одной стороны – холодная, звенящая ярость на столь бесцеремонный обман, с другой – постыдное, липкое притяжение к их дикой, необузданной красоте. В конце концов они не сделали ничего такого чего я сам бы не желал.

Картина встала перед глазами с фотографической чёткостью. Тяжёлая, воронёная сталь «Десницы» в моей руке. И Дана, стоящая передо мной на коленях на полу, устланном сухими водорослями. Дульный срез упирается в лоб Даны, а она смотрит снизу вверх, и на губах её играет та же самая, та же самая полуулыбка, что и сейчас. Дерзкая, насмешливая и в то же время обещающая. Мой палец лежал на спусковом крючке, ласкал его холодную, рифлёную сталь. Одно движение, один короткий сухой щелчок – и её хорошенькая головка с серебряными волосами разлетелась бы в кровавые брызги. Я мог тогда наказать её. Наказать всех шестерых её сестёр. Голова плыла, но сил ещё было достаточно. Их убогая хижина наполнилась бы визгом, кровью, смертью и едкой пороховой гарью.

Почему я не сделал этого? Я не размышлял об этом тогда, да и позже старательно гнал от себя этот вопрос. Видимо, просто не хотел. В самой глубине души, в том тёмном уголке, где обитают инстинкты, а не разум, я не хотел никого наказывать. Они нравились мне. Молодые, здоровые, весёлые и сильные, как сама река, давшая им жизнь. И при этом женственные, как её плавные изгибы. От обычных людей их отличала сущая ерунда: чешуя на висках да перепонки между пальцами. Что ещё желать мужчине от женщин? Жизнь, страсть и ничего лишнего. Всё остальное – от лукавого.

Сейчас, под пристальным взглядом десятков глаз, меня кольнуло острое, как игла, смущение. Я поймал себя на том, что пялюсь на них без всякого стеснения, как прыщавый подросток на картинку в запретном журнале. Краска стыда опалила щёки, и я, поспешно отвернувшись, кашлянул в кулак, делая вид, что меня чрезвычайно заинтересовал рисунок на груди Кинга.

Ришато наблюдал за этой сценой с нескрываемым удовольствием, скрестив на могучей груди руки. Его хищная ухмылка не сходила с лица. Он был режиссёром этого спектакля и явно наслаждался каждой минутой. Дана всё так же стояла по щиколотку в воде, и вода лениво плескалась у её ног, а в воздухе уже копилось напряжение – густое, тяжёлое, осязаемое, как этот проклятый туман.

Что дальше? Союз, скреплённый брачными узами? Или это лишь искусно расставленная приманка, чтобы втянуть меня в самый центр их подводного водоворота интриг и клановой вражды? Семь жён – это не союз, а клетка.

А если отказаться?

Ришато сделал ещё один шаг вперёд, почти вплотную приблизившись ко мне, и его воины, как по команде, сомкнули ряды за его спиной, превратившись в живую стену.