Устье Лонвы встретило нас, прямо скажем, неласково. Мерзкое местечко, и довольно гиблое. По пути Локи мне сказал, что в прошлом конфликте Манаана и Народа Белого Озера в этом месте произошла первая кровопролитная стычка. Так что место было выбрано символичное.

Здесь мутные, тяжёлые воды мелководной речонки смешивались с ледяной, кристальной прозрачностью Белого Озера, и от столкновения двух различных температур рождался туман. Если бы это была обычная утренняя дымка, то я, пожалуй, ок даже обрадовался бы. Но нет, это было нечто иное. Живое, подвижное, осязаемое. Туман клубился над водой густым, прокисшим молочным киселём, обнимал нас за плечи липкими холодными объятиями и крал звуки. Тяжёлые лапы редбьёрнов чавкали по вязкому илистому берегу, и звуки эти тонули в плотном ватном воздухе, не успев родиться. Даже ворчание Чора, которым мы успели вдоволь насладиться за время других вылазок, звучало приглушённо и как-то совсем неэнергично, будто доносилось из-под толстого пухового одеяла.

– Мерзопакостное местечко, босс, – пробурчал он, плотнее запахивая воротник своей добротного сюртука из непромокаемой кожи никса. – Абсолютно несимпатичное. Так и ждёшь, что из этой мути вылезет какая-нибудь гадость с перепонками. Получше места ихний Кинг выбрать, разумеется, не мог?

Локи, восседавший на своём звере с невозмутимостью римского изваяния, лишь хмыкнул. Его фигура, казалось, была высечена из серого прибрежного гранита, и туман бессильно обтекал её, не в силах скрыть ни широких плеч, ни копны седых волос, ни грубой вязи шрамов, бороздивших его лицо. Он словно был частью этого пейзажа, его органичным продолжением, в то время как я и Чор выглядели здесь чужеродными, нелепыми пятнами.

Мы прибыли на место, и, судя по всему, прибыли с изрядным запасом времени. Пришлось ждать, погрузившись в это липкое, беззвучное марево. Я проверил крепления на двух оружейных кофрах, притороченных к седлу моего редбьёрна. Внутри покоились два новеньких, ещё пахнущих заводской смазкой штурмовых карабина «Суворов». Мой главный козырь. Мой последний довод. Моя непоколебимая вера в то, что язык крупного калибра всегда был и будет доходчивее самых изысканных дипломатических пассажей и пустых обещаний вечной дружбы.

Люди Белого Озера материализовались из тумана так же внезапно, как и в прошлый раз. На этот раз они вышли не из самой воды, а просочились из жидкого, чахлого подлеска на том берегу неширокой речки. Один из их разведчиков, фигура тонкая и гибкая, как тростник, поднёс к губам витую и длинную перламутровую раковину и протрубил в неё. Звук, что он извлёк, был не похож ни на что. Низкий, вибрирующий, тоскливый вой, от которого по спине пробежала ледяная дрожь.

– Мало того, что опоздали, – язвительно заметил зоргх, – так ещё и кукарекают…

Сперва на поверхности свинцовой, маслянистой водной толщи проступили тёмные, хищные силуэты никсов, а следом, словно порождения самой глубины, из воды выросли фигуры воинов. Три Копья Восходящих. Их было значительно больше, чем в прошлый раз. Молчаливые, с кожей бледной, как брюхо дохлой рыбы, увешанные костяными и жемчужными побрякушками, они выстроились на мелководье, и взгляды их тёмных, бездонных, как омуты, глаз впились в нас. Взгляды эти не выражали ничего – ни злобы, ни любопытства, лишь холодное, отстранённое внимание и настороженность.

Я нашёл её сразу. Девушку с волосами цвета утреннего льда над глубокой водой. Она стояла чуть позади основной группы, и её взгляд был прикован ко мне. Я отчаянно пытался понять его выражение. Там не было ни враждебности, ни страха. Лишь пристальное, спокойное, почти научное внимание, словно она изучала незнакомый, но потенциально опасный вид живого существа. И в тот момент, когда наши взгляды встретились, мне показалось, что уголки её губ неуловимо дрогнули, изогнувшись в едва заметной улыбке. Мимолётное, как рябь на воде от упавшего листа, движение, которое, тем не менее, заставило что-то внутри меня натянуться тугой, звенящей струной. Показалось? Чёрт его знает. А может, и впрямь так оно и было. Нет… И правда, пора что-то решать с разбушевавшимися гормонами.

Из центральной группы, раздвинув своих воинов, как ледокол раздвигает льдины, выдвинулась могучая фигура Кинга Ришато, Водяного Змея. Он был великолепен в своей варварской, первобытной пышности. Его широкую грудь пересекала перевязь из огромных жёлтых зубов какого-то речного монстра, а в длинные иссиня-чёрные волосы были вплетены нити жемчуга, тускло мерцавшего в сером свете. Он двигался плавно, бесшумно, с врождённым достоинством абсолютного хищника, знающего, что эти воды, эта земля, этот самый туман – всё это его неоспоримые владения.

– Приветствую тебя, Кинг Ришато, – сказал я, спешиваясь.

Мой голос прозвучал глухо и чуждо в этой тишине. Редбьёрн за моей спиной недовольно фыркнул и заскрёб лапой землю, учуяв чужой запах, исходивший от прибывших.

– Я принёс то, что обещал. Оружие, способное уравнять шансы в грядущей войне.

Я сделал движение к кофрам, намереваясь продемонстрировать свой главный аргумент, но Ришато остановил меня едва заметным, ленивым жестом могучей руки.

– Оружие – это сталь и огонь, Кир из Небесных Людей, командир «Красной Роты», – его голос, гулкий и глубокий, словно идущий со дна самого озера, накрыл прибрежную гальку, заставив даже беспокойного Чора умолкнуть. – Любой, самый острый клинок, со временем тупится. Любой, самый яростный огонь, гаснет от воды. Союз, скреплённый лишь железом, не стоит и той ржавчины, что неминуемо покроет это железо через пару дождей. Я придумал для тебя иное испытание.

Он говорил, и я чувствовал, как его слова, минуя уши, проникают прямиком в подкорку, в самые древние, тёмные отделы мозга. Они не убеждали логикой, а вибрировали на некой глубинной, первобытной частоте, заставляя верить каждому слову, каждому вздоху. Вокруг воцарилась благоговейная, почти религиозная тишина. Озёрники слушали своего вождя, затаив дыхание, превратившись в единый заворожённый организм. Даже туман, этот вездесущий липкий кисель, казалось, замер, внимая его речи.

«Ага, вот оно что», – пронеслась в моей голове холодная, отрезвляющая мысль. – «Вожак Прайда или местный аналог моего Навыка Восходящего. Харизма, возведённая в ранг абсолютного, почти физического воздействия. Он не говорит, он вещает. И толпа, разумеется, верит».

– Много циклов назад, – начал Ришато, медленно обводя своих воинов тяжёлым, гипнотическим взглядом, – моя кровь была оскорблена. Дочь моей сестры, лучшая ныряльщица нашего клана, та, что голыми руками добывала иглопёров со дна самых тёмных расщелин, предпочла храбрейшим воинам нашего Народа… сухопутника.

По рядам озёрников прошёл тихий, возмущённый ропот.

– Но если бы только это! – возвысил голос Кинг, и ропот мгновенно стих, задавленный его волей. – Этот сухопутный не был даже Восходящим! Он был трэлем! Бесправным рабом… Скотоводом!

Повисла звенящая, напряжённая тишина.

«Театральная пауза, как же иначе», – с холодным, почти хирургическим вниманием отметил я про себя, наблюдая за этим спектаклем. – «Играет на публику. Бьёт по самым низменным инстинктам: ксенофобия, кастовая спесь, оскорблённая гордость. Банальщина, обёрнутая в пафосную тогу. Но работает же! Работает!»

Я видел, как сжимаются в кулаки мозолистые, покрытые чешуёй руки воинов, как темнеют их бледные лица. Ришато, подобно опытному дирижёру, мастерски управлял этим оркестром примитивных эмоций.

– Она ушла к нему на остров. Ушла в грязь и пыль его сухопутной хижины. И тень её позора легла на мой род. Легла на весь наш Народ! – он с гулким звуком ударил себя кованым кулаком в грудь. – Род моей сестры почти угас! Её имя боятся произносить вслух, словно это имя срамной болезни!

«Брехня. Не так уж ты и переживал за членов своей семейки…», – подумал я, не отрывая взгляда от его лица, от этого средоточия скорби и праведного гнева. – «Какая бесстыдная брехня. Ты Кинг. Целый, мать его, Кинг. Захотел бы – одним своим словом прекратил бы любую травлю и преследование своих родичей. Дал бы сестре и её отпрыскам свою протекцию, принял бы в свой дом, и никто бы не посмел и слова сказать поперёк. Сколько бы их ни было, уж не протоптали бы они половицы в твоём необъятном Тропосе. Значит, тебе это было выгодно. Тебе нужен этот позор, эта незаживающая, гноящаяся рана. Ты используешь её как инструмент. Как рычаг. Но для чего?»

– Ты пришёл к нам, сухопутник, и просишь союза! – Ришато шагнул ко мне ближе.

Теперь он обращался только ко мне. И я физически ощутил на себе буравящие взгляды его воинов.

– Ты хочешь, чтобы мои люди умирали за твой народ и твой город. Чтобы они лили свою кровь в мутной воде, защищая стены ненавистного Манаана. Союз – это доверие. А доверие, сухопутник, рождается не из красивых слов и блестящих игрушек. Оно рождается из крови. Если ты действительно хочешь стать братом Народу Белого Озера, ты должен доказать это. Ты должен скрепить наш союз кровью.

Наступила та абсолютная тишина, когда становится слышно, как где-то в тумане с тихим плеском охотится рыба. Локи за моей спиной превратился в натянутую до предела струну, я чувствовал, как он перестал дышать, готовый к прыжку. Чор засопел чаще, и это сопение походило на звук работающих мехов в кузнице.

Всё встало на свои места. Этот маскарад. Спектакль. Испытание. Унижение чужака на глазах у своего племени, чтобы возвыситься самому, чтобы упрочить свою власть. Идеальный, с точки зрения политической целесообразности, ход. Ему не нужны мои винтовки. Ему нужна моя покорность. Моя кровь, пролитая здесь, на этом илистом берегу, смоет позор его семьи и утвердит его как неоспоримого вождя, защитника традиций.

Я медленным, ленивым, почти издевательским движением расстегнул пуговицу на своём камзоле. Полы верхней одежды бессильно опали, открывая взорам всех желающих мой оружейный ремень и тяжёлую кобуру с рукоятью «Десницы». Руки были свободны. Я заглянул в тёмные, как безлунная ночь над озером, глаза Кинга, стараясь, чтобы мой взгляд был таким же холодным и твёрдым, как иллиум моего полуторного меча.

– Я не вполне понимаю. Поясни, чьей именно кровью, Кинг Ришато Водяной Змей?