Пикник. На берегу. Боже, дай нам сил. Третий тест на вшивость от Нины – видимо, она надеется, что кто-нибудь утонет и тем самым спасется от ее наказания, которым окажется лишение сладкого на месяц. Время от времени внутри прорастала жалость из-за жестокости, но затем в голове всплывал образ Тимофея, умирающего в муках, и она растворялась без следа. И утопленник казался не такой уж большой утратой, особенно когда ты его практически не знала.

Петра увезли в город. Ничего непоправимого, жить будет, однако уже без усов. Упал он даже не в огонь, а рядом, и лишь несколько угольков задели лицо. Нас становилось все меньше и меньше. Кто же это? Лариса, в которой обида так и не утихла, а разрослась до огромных размеров и выплеснулась наружу? Иосиф, который так и не забыл короткий роман и ревновал свою возлюбленную? Или судья, о котором Нина практически ничего не рассказывала, что делало его до ужаса подозрительным? А может быть, Филипп, лишь притворяющийся другом? Так можно и утонуть в подозрениях, позволив им затуманить рассудок.

Вчера ночью мы вернулись домой все вместе, ужасно подавленные. Я решила выпить своего чая, чтобы успокоиться, пошла на кухню и встретила Маргариту.

– Слыхала я, что произошло, – сказала она, лишь я переступила порог. Не знаю, как ей это удается, но она всегда выглядит свежей и бодрой в отличие от нас. Наверное, на контрасте со мной она кажется еще свежее. Румяная, немного растрепанная, в фартуке без единого пятна.

– Как ты узнала? Ты же решила на свадьбу не идти. – Я присела на стул рядом с сундуком.

– Да Светка позвонила и рассказала. Надо было идти. Такое пропустила! Он там хоть жив?

– Живее всех живых. Видимо, такие, как он, не горят.

Маргарита подошла и открыла сундук. Я разглядела мотки пряжи самых разных цветов, аккуратно смотанных и проткнутых спицами и крючками.

– Ты все еще не убрала ее? – удивленно спросила я. – Нина же просила. Что вообще за сундук? Тут и аптечка, и нитки.

– Брось, ничего она не сделает. Покричит немножко и отстанет. А мне радость. Пока курица варится, я времени не теряю. Хочешь, и тебе свитерок свяжу?

– Нет, спасибо. У меня и так их целый шкаф. Чая мне заваришь? А то я совсем расклеилась.

– Конечно. – Маргарита быстро спрятала нитки обратно.

Через пятнадцать минут я была наверху, надеясь на спокойную ночь. Чай вместе с таблетками Тимофея должны сработать и избавить от кошмаров. Так мне казалось. Однако этого не случилось.

Гулкий шум моря и завывания ветра наполняли пустоту. Ни справа, ни слева ничего не было, но я знала, что стою на скале. Шаг вперед – и пропасть заглотит, не подавившись. Однако ни страха, ни боли, ни предчувствия неизбежного не было. Абсолютно спокойная я стояла в темноте с закрытыми глазами. А затем я поскользнулась.

Вопреки ожиданиям хорошей погоды и солнечного утра к обеду небо опять затянулось, подул ветер, как будто кто-то выпустил осень раньше срока и она, обезумевшая от счастья, обнимала нас своими длинными руками, время от времени пытаясь задушить. Идеальная погода для того, чтобы выбраться на природу и ждать, пока кто-нибудь подавится печеньем или чай внезапно окажется отравленным.

Не одна я скептично смотрела на эту идею: лицо Марты, которое и так всегда выражало что-то среднее между неприязнью ко всему живому и желанием плюнуть одному из нас в лицо, стало еще более недружелюбным. Филипп придерживал лацканы пиджака руками и постоянно убирал волосы, которые лезли в лицо. Он выглядел абсолютно обычно, как будто не было никаких странных, к чему-то ведущих, но так никуда и не пришедших разговоров. Будто он никогда и не говорил, что я ему нравлюсь. Вдруг следующим выбывшим будет именно он? Несмотря на то, что Нина пригласила его в наш Дом, сказала, что он не в счет, и Филипп стоял в стороне от остальных, скорее с нами, чем с гостями. Возможно ли, что и его уберут из этой игры?

Сделав вид, что хочу помочь Маргарите, я открыла корзины. Сначала дотронулась до ножей и вилок – самое опасное, что тут есть. Затем – стаканы, кружки, тарелки. Вдруг что-нибудь разобьется и поранит одного из них. Сейчас самое время для видения. Почему они приходят только, когда их не ждут? Судья странно взглянул, когда я начала щупать уже все подряд: ножки деревянного стола, который Филипп и Тимофей вынесли из домика, стулья – нам пришлось нести их из сада. Скатерть – гордость Нины, она купила ее, кажется, где-то в Европе во время медового месяца с Тимофеем.

Обычно пикник подразумевает покрывало, еду на скорую руку и хорошую компанию, но ничего из этого сегодня не было. Альберт не смог бы сесть на землю, а Лариса не захотела бы. Поэтому столовая, конечно, не без усилий, в немного измененном варианте оказалась на берегу.

– Ну вот все и готово. Я думаю, это даже поэтично. Наш пикник на берегу под шум волн, – сказала Нина и села за стол. Это было знаком, что и остальные могут сделать то же.

– И правда! Что-то в этом есть, – ответил Тимофей, присаживаясь рядом. – Море красиво в любое время года, можно любоваться им вечно. Так, ну вы чего все встали столбами? Давайте рассаживайтесь и угощайтесь. Пока все не съедите, из-за стола не вставать!

Как и всегда, улыбчивый и веселый. Он болтал с гостями, заставляя их чувствовать себя как дома даже на влажном песке. Уделял свое дорогое внимание каждому. Ком подступил к горлу, и пришлось приложить все усилия, чтобы не заплакать.

Я стояла чуть поодаль, решив подождать, пока все рассядутся, но Филипп не торопился занимать место, а вслед за ним и Марта. Софа, заметив, взяла Марту под руку и усадила рядом с собой, хотя та пыталась воспротивиться. Хватка у Софы железная, еще никто не вырывался. Не поднимая глаз на Филиппа, я присела на свободный стул.

– Ох, не знаю. Как-то это специфично. – Лариса терла пальцем скатерть, будто обнаружила там пятно. – Не вписывается в мое представление о романтике.

– Верно, – сказала Софа. – Что может быть романтичного в пикнике на берегу моря? Не видела такого ни в одном фильме.

Лариса фыркнула.

Опять какие-то пустые разговоры, немного еды, ветер, треплющий волосы, и, наконец-то, все разбрелись по своим компаниям.

Я дошла до домика, делая вид, что мне что-то нужно взять, постояла пару минут внутри, не двигаясь, а затем направилась к кромке воды, так, чтобы быть подальше от всех.

В этот раз я ощутила его присутствие и сразу напряглась. Стало не по себе, казалось, скажу лишнее слово или посмотрю не в ту сторону, слишком неуверенно, и он откажется от слов, сказанных в полумраке свадебного торжества. Какое хрупкое ощущение. Быстро понравившись кому-то, велика вероятность потерять легко обретенную благосклонность. Ведь она не так крепка, как отношения, строящиеся годами. Даже если они пропитаны не любовью, а всего лишь приязнью.

– Дежавю. Согласны? – Филипп засунул руки в карманы брюк и прищурился, глядя на солнце. Наверное, у него много приятелей в другой, настоящей жизни.

– Признаюсь честно, мне думается, что мы ходим с вами по кругу.

– Отчего же? – Он взглянул на меня.

– Задаем друг другу одни и те же вопросы, но не получаем ответы, а затем в слепой надежде пытаемся снова.

– Софа верно подметила, здесь и правда романтично.

– Переводите тему?

– Зачем же говорить о чем-то неприятном в таком прекрасном месте. Я бы хотел прогуляться с вами вдоль берега.

– И что же именно вы находите неприятным?

От последней фразы предательские мурашки побежали по коже, хоть на мне и был кардиган. Я решилась проигнорировать предложение.

– Не нравится мне, что приходится здесь делать, да и один вопрос не дает покоя. Но, думаю, должен спросить разрешения, чтобы его задать. Предупрежу, он, возможно, покажется неприятным.

– Попробуйте.

Его слова, без сомнения, ранят меня, но разве можно отказаться от соблазна узнать, какие вопросы не дают ему спать по ночам?

– Я здесь из-за долга, но почему же здесь вы? Все ломаю над этим голову. К чему прозябать в, безусловно, красивом, но пустом месте?

– Что значит «пустом»?

Это слово застало врасплох. Никогда Дом не виделся мне пустым. Наоборот, он был полон доверху, до самого чердака.

Филипп сделал шаг навстречу ко мне:

– Все одно и то же. Можно каждый куст узнавать по листьям. Тут ни людей, ни новых эмоций, никаких чувств и испытаний. Вы не перебарываете себя, не бродите по миру в поисках, а сидите в одном месте, где ничего не меняется.

– Откуда же вам знать, что нам не приходится испытывать себя? Вы поэтому уехали из деревни? На поиски нового?

Он сделал неуверенный шаг назад:

– Когда бабушка с дедушкой умерли, меня ничего там не держало. Я уехал учиться и никогда больше не возвращался. – Он опять отвернулся и начал пристально всматриваться в море, словно пытаясь увидеть корабль на горизонте. – Перед свадьбой я зашел в их дом. Думал, увижу разруху, разбросанные вещи и заросшую землю. Но все было ровно так, как в тот день, когда я уехал. Может, там кто-то живет? Моя первая мысль. Я постучал, но никто не открыл, и тогда я решился зайти. Все ровно так, как пятнадцать лет назад, только ни одной живой души. – Он вздохнул. – Оказалось, местные присматривали за домом, убирали сорняки и вытирали пыль.

– Можете представить себе такое в городе?

– Не могу.

– Но все равно спрашиваете, почему я остаюсь.

– Не расценивайте мой вопрос как осуждение. Уж поверьте, не мне осуждать других. Всего лишь чистое любопытство и попытка понять.

– Кем вы работаете? – Хотелось уйти от обсуждения моего выбора и поразмыслить над его.

Краем глаза я заметила вдалеке Марту, направляющуюся в нашу сторону, но кто-то ее остановил и увел.

– Я архитектор. Проектирую здания.

– Вот как. Мне казалось, вы скорее строитель.

– Почему же? – Он улыбнулся.

Наверное, подобное предположение могло задеть чье-то эго, но точно не его.

– Мне казалось, архитекторы более утонченные.

Филипп хмыкнул:

– Так я сама утонченность. Вы просто понаблюдайте за мной и удивитесь грации антилопы и вкусам настоящего графа.

Серое море отражалось в его глазах. Будто и там сейчас волны начнут безумную пляску. Но удивительным образом я не чувствовала тревоги. Мягкое тепло разливалось по всему телу, и, приглядевшись еще сильнее, я увидела собственное отражение в его взгляде.

– Эй! Что вы там застряли? – окрикнул нас Тимофей. – Идите к нам.

Стало неловко, и, не оглядываясь на Филиппа, я направилась к столу. Как же упорно нужно пялиться, чтобы увидеть себя в его глазах? Вдруг он подумает, что я влюбилась. Этого мне совсем не нужно, я же решила, что отпущу его. Пусть вернется в нормальную жизнь. А если все рассказать? Тогда велика вероятность отказа, который разобьет сердце. Он может сказать, что не чувствует того же. Боится становиться частью параллельного мира – он четко дал понять, каковы его мысли насчет нашего образа жизни. Ничего не сходится, поэтому пора прекращать бессмысленный полет в мире иллюзий и возвращаться назад.

– Вот ты где! – Софа выдернула из мыслей. – Дойдем до скал? Хочу поболтать.

Не дожидаясь ответа, она схватила меня под руку и увела подальше от всех. Из одного разговора беспощадно утаскивали в другой.

– Я устала от этого, – сказала она, как только мы ушли достаточно далеко, чтобы никто не услышал. – Понимаешь, я много думала о нашей работе и том, чем мы занимаемся. Кажется, магия не для меня.

– Как это? – опешила я. – Тебе ведь всегда нравилось лечить и варить отвары.

– Да, это и сейчас мне нравится, но пойми, работа, к сожалению, заключается не только в этом. Все ритуалы, заклинания, а в особенности проклятия и подобные игры мне не по душе. Тем более этот бред с суженым. Какого черта я должна подчиняться правилам, придуманным… кем, кстати? Лесом?

– Конечно нет. Духами, – неуверенно отозвалась я.

– Иногда мне кажется, что мы живем в фантазии Нины. В ее мире. Она тут главная, придумала правила и ждет, что все будет, как она хочет. Да и перспектива провести всю жизнь в одном месте, занимаясь одними и теми же делами, далеко не входит в список моих целей на жизнь. Может, меня выбрали случайно?

– Тогда бы ни одно заклинание тебе не удалось.

Она улыбнулась, убирая темные волосы за ухо:

– В любом случае пока мы не найдем, кто проклял Тимофея, я не буду поднимать эту тему с Ниной. Сейчас ей нужна поддержка.

Около скал мы остановились и обернулись. Недостаточно далеко, чтобы казаться муравьями, но и не близко, чтобы разглядеть лица. Перед взглядом раскинулся пляж. Они ходили туда и обратно, суетились, сидели и болтали.

– Смотри, какие смешные, – сказала я. – Не подозревают, что сейчас один из них будет помилован и отправлен домой. Хотела бы и я не знать.

– Помилован. Интересное ты слово подобрала. Я бы скорее сказала, избит, но не до смерти, а в самый раз, чтобы выползти из улья. Нина машет. Надо подойти.

Она быстрым шагом направилась обратно в центр пляжа, а я продолжила путь, обходя скалы и идя в сторону леса. Соленый воздух пощипывал потрескавшиеся губы, а ветер вздувал рубашку. Если прислушаться, можно разобрать голоса, раздающиеся по ту сторону скал. Надеюсь, никто этого делать не будет. В такую погоду людей никогда нет на пляже с той стороны, но, видимо, нашлись такие же безумцы, как и мы. Было бы славно, если бы они ушли. Даже если кто-то и спросит, что это за звуки и как люди оказались за скалами, придется разбираться Нине. Я продолжила путь, будто канатоходец, балансирующий между песком с галькой и лесом, при этом борясь с удивительно сильным желанием исчезнуть за одним из деревьев, пока никто не смотрит. Пытаясь найти взглядом Нину, я заметила, что все куда-то разбежались. Не было ни ее, ни Софы. Марта с Лорой тоже исчезли, остались только мужчины.

Официальная версия такова: чтобы добраться до общественного пляжа, на котором местные проводят большую часть лета, нужно проехать через деревню, обогнуть церковь и преодолеть пару шлагбаумов, непонятно кем понаставленных. Место красивое и ухоженное, можно загорать до красной кожи и помочить ноги – глубоко никто не заходил, опасаясь течения и переменчивого моря.

На самом деле была и вторая, более быстрая дорога. С юга наш кусочек пляжа скрывал густой лес, а с запада небольшая гряда скал, через которую в теории можно перелезть и оказаться на пляже, откуда и доносились голоса. Однако на практике подобное было безрассудным и опасным: нога легко зацепится за булыжник, коих там очень много, а вероятность поскользнуться на очередной ступеньке из камня, казавшейся абсолютно безопасной, слишком высока.

Посоветовавшись с Тимофеем, мы решили не говорить гостям о таком варианте, как отдых на общественном пляже в пешеходной доступности от дома. Тем более что вряд ли кому-то, кроме Марты, было бы интересно там побывать. И уж тем более никто бы не заинтересовался экстремальным скалолазанием. Однако любую возможность следовало исключить. Как известно, запретный плод сладок.

Нина рассказывала, что много лет назад, когда она только приехала в Дом, какой-то деревенский мальчишка решил проверить, что находится на противоположной стороне. Он полез на самый верх и почти перешел рубеж, а когда начал спускаться, свалился в воду. Ничего необратимого, но пришлось накладывать швы. Чистое везение.

Купал накрывал Дом, запрещая заходить на территорию без разрешения. Но иногда он не понимал, входишь ты или выходишь. Все об этом знали. Поэтому, дойдя до конца пляжа и решив окинуть взглядом территорию в последний раз перед тем, как вернуться, я, увидев силуэт на скалах, была уверена, что показалось. Свет преломился, и маленькая птичка обрела форму человека. Да не простую форму, а форму, по очертаниям смахивающую на женщину.

– Марта! – выкрикнул Иосиф и побежал в сторону скал.

Возможно, это и стало роковой ошибкой.

Марта, услышав голос отца, резко обернулась. Не в силах удержать равновесие, она пролетела несколько метров, отчаянно размахивая руками, а затем упала в воду. За Иосифом побежал Тимофей и Филипп, а я стояла как вкопанная. Это не может быть еще одним знаком. Мы ведь не в фильмах ужасов, чтобы убивать компанию друзей по одному. Их должны спасать.

Иосиф, расплескивая воду широкими и быстрыми шагами, поплыл за Мартой. Филипп повернулся к Тимофею, что-то сказал, снял с себя пиджак и тоже зашел в воду. Они нырнули в первый раз. Где Лариса, Нина и Софа? Где они? Куда делись? Почему никто не кричит от страха, не визжит? Никто не держит Ларису, чтобы она не бросилась вслед за мужем? Сколько секунд они под водой? Вдруг и их утащит море. Оно могло быть безжалостным, если не спросить разрешения.

Иосиф вынырнул первым, затем Филипп. Они нырнули во второй раз. Я перевела взгляд. Судья все еще сидел на стуле и смотрел на меня. Хоть он и был далеко, я видела впавшие глаза, поблескивающие пустотой, будто это уже не он, а кукла, которой управляет актер, ушедший на перерыв. В руке Альберт сжимал стакан с вином. Не моргая и не отводя взгляд, он поднес стакан к губам и сделал небольшой глоток. Почему я не слышу шум моря? Где все звуки? Альберт, вы их украли? Забрали шум и говор, принадлежавшие мне. Тишина. Они ведь могут умереть. Я отвернулась. Тимофей уже находился в воде, помогая вытащить Марту на песок. По ее лицу, которое стало еще более детским, после того как вода смыла макияж, текла струйка крови. Все-таки она ударилась головой. Милость моря закончилась на том мальчишке.

И как волной меня накрыл шум, в котором я утонула.

– Марта! – кричала Лариса.

Она бежала, путаясь в собственных ногах, а оказавшись рядом с дочерью, упала на колени.

За ней пробежали Софа и Нина. Все столпились вокруг Марты, и только мы с судьей находились ровно на том же месте, что и десять минут назад. Я тоже не шелохнулась. Неужели не только судью оставил уставший актер?

Какого черта она вообще оказалась на скалах?

Вихрь событий закрутил нас, сил думать не осталось. Все происходило вспышками, картинками, отдельными бессвязными эпизодами. Марта лежит на песке, все собрались вокруг нее, Тимофей делает искусственное дыхание. Я стою в стороне, даже не сделав шага навстречу, судья пристально смотрит. Вспышка. Филипп спотыкается о корешок, Марта на его руках что-то мычит. Уже в сознании, но в шоке. Софа ведет всех по тропинке в Дом. Вспышка. Иосиф грозно смотрит на Ларису в гостиной. Медленно разгорается пламя в камине, за окном темнеет. Да, сегодня было холодно.

– Это твоя вина, – говорит Иосиф, наступая на Ларису. Она первый раз за все пребывания у нас кажется беззащитной. – Если бы не ты, мы бы тут вообще не оказались!

– Я… – мямлит она.

– Никто не виноват в этом. – Оказывается, и Нина здесь.

– Не лезь не в свое дело! – закричала Лариса, и кажется, будто эта фраза окатила Нину как ведро ледяной воды. – Меня вообще там не было. А вот куда ты смотрел, пока наша дочь карабкалась на скалы, будто горная коза, я не знаю.

– То есть это я виноват, что она упала?

– А кто же?! Она же говорила, что хотела искупаться, вот, видимо, и полезла, чтобы нырнуть. Если бы ты разул свои глаза, а не по сторонам глазел, увидел бы, что дочь пропала.

– Да как тебе не стыдно!

– Хватит! – Пока они кидали друг в друга обвинениями, Нина стояла как рефери, следя, чтобы игроки били, но не убивали. – Ничьей вины тут нет. Марте не стоило туда лезть. Дети иногда бывают безрассудны.

Лора медленно перевела взгляд на Нину, казалось, что она вот-вот ее ударит.

– Мы сами разберемся с нашей дочерью. Тебе-то откуда знать, какими бывают дети.

Вспышка. Темнота.

Языки пламени поднимались до самого неба, рассекая темноту. Светло, как днем, но уже глубоко за полночь. Я стояла в стороне, смотрела, как огонь пожирает что-то дорогое сердцу, но никак не могла разобрать, что именно, а значит, и расстраиваться не стоит. Кругом какие-то люди, то ли друзья, то ли незнакомцы. Сердце сжало в тиски, а затем резко отпустило. Несмотря на огонь, я ощущала прохладу. Это была прохлада свободы. Но тут рука легла на плечо. Обернувшись, я увидела два светящихся глаза. Вдруг меня дернули и потащили в темноту.

В нос ударил резкий запах.

– Боже, Нина, я же просила выкинуть эти духи.

– Она в порядке, – раздался где-то далеко голос.

Я резко поднялась, все вокруг закружилось. Что-то сгорит, но ощущения, что пожар нужно остановить, не было. Злой огонь превратился в очищающий?

– Осторожно, нельзя так резко вставать. – Перед глазами из расплывчатых линий вырисовывался Тимофей.

– Что случилось?

Я все еще была на диване в гостиной, где пару минут назад ругались Лора и Иосиф. Теперь их не было. Рядом сидел Тимофей, а напротив стояли Нина и Филипп.

– Ты упала в обморок. Я дал понюхать тебе нашатырный спирт.

– Сегодняшний день проклят, – сказал Филипп, развернул кресло у камина так, чтобы можно было видеть комнату, и тяжело в него опустился.

Он выглядел изможденным. Пиджака не было, а рубашка еще не высохла до конца, в отличие от штанов. Видимо, их он переодел.

– Как Марта? Она жива?

– Да, в сознании, но, скорее всего, сотрясение. – Тимофей убрал бутылек, который напомнил мне парфюм Нины. – Они уехали с Иосифом в город.

– Что? Когда? Он же только что был здесь. А Лариса? Она не уехала с ними?

– Нет, Лариса осталась. – Нина отвернулась к окну. – Она уедет позже.

– Вы долго пролежали без сознания. Сначала мы думали, вы спите, а потом Маргарита уронила поднос с чаем, и вы не проснулись. У вас такое часто бывает? – спросил Филипп.

Нина не дала мне ответить:

– Иногда случается. Она у нас девушка впечатлительная.

Теперь я была готова ее ударить.

– Двое, – тихо отозвалась я.

– Простите? – Филипп наклонился в мою сторону.

– А где Софа?

– Осталась с Лорой.

Мать, которая чуть не потеряла любимого ребенка, отдает его на попечение мужа, которого обвинила в случившемся, а сама остается? Бред. Нина построила карточный домик, который упадет от легкого дуновения. И буря уже собиралась. Сон и видение. Пожар. Они все еще размыты и жестоки, но пора бы собрать осколки воедино.

– Со мной все нормально. Всего лишь недосып и стресс. Я пойду к себе.

– Я провожу. – Нина повернулась. – Вдруг опять упадешь.

Филипп с Тимофеем остались в гостиной. Лестница скрипнула под тяжелыми шагами.

Как только мы скрылись в сумраке, Нина тихо заговорила:

– Ты меня разочаровываешь. – Она взяла меня под руку и практически шептала на ухо. По телу побежали мурашки. – Не можешь проявить гостеприимство, витаешь где-то в облаках, впадаешь в ступор каждый раз, как что-то происходит. Посмотри на Софу, как она собрана и общительна. Может развеять любую темную тучу в комнате. А ты? Прячешься в домике на берегу. Стоишь и смотришь, как откачивают Марту. Даже на свадьбе. Ты не подошла ни к невесте, ни к жениху, ни к старосте.

Раньше подобные слова могли ранить. Тогда, когда я не знала, каким человеком была. А теперь они лишь слегка кольнули. Она не имеет права меня отчитывать. Не после того, как сама заварила кашу, которую приходится расхлебывать втроем.

– Ты всегда знала, какие у меня слабые стороны, а какие сильные. – Я поднялась на ступеньку выше и теперь смотрела сверху вниз. – Я легко справлюсь с любой проблемой жителя деревни, сварю отвар, напишу заговор, даже распотрошу животного. Ничего из этого не сделает Софа. Поэтому нас и двое. Я делаю то, на что не способна она, а она берет на себя то, что для меня мука. Если хочешь, я буду играть дружелюбную и общительную девчонку, буду спрашивать, как у кого дела, успокаивать плачущую Ларису, бегать вокруг Марты, зная, что ничем не могу помочь. Или буду отлично выполнять свою работу.

Нина нахмурилась и поравнялась со мной:

– Это тоже часть работы. Ты не можешь выбирать, что нравится, а что нет. Мы не в детском саду.

– Знаешь, Нина, ты тоже меня разочаровала. – Она подняла брови. – Тебе стоило придумать легенду посостоятельнее.

– О чем ты говоришь?

Теперь она пыталась удивиться искренне, и, знай я ее не так хорошо, поверила бы.

– Сначала мне казалось, что все это правда. Я была в ярости, и она застилала глаза. Или это был страх. Но теперь я вижу гораздо яснее. Почему Лариса не уехала с Мартой? Я видела, как она напугалась, как переживала за дочь?

– Потому что ей стало плохо, и мы решили, что Иосиф не справится с двумя женщинами в полубессознательном состоянии.

– Ну конечно. – Я покачала головой. – Ты ведешь свою собственную игру. Это слишком очевидно.

Больше не хотелось слушать ее ложь. Быстрым шагом я дошла до комнаты и заперлась изнутри. Собрать осколки, вот что нужно сделать. Я вышла на балкон и села на плетеный стул. Ларисе стало плохо? Она казалась вполне здоровой, когда чуть не разорвала Нину на куски. И ей наверняка было тяжело отпустить дочь. Значит, ее что-то тут держит. Что-то очень важное. Но что? Если это она прокляла Тимофея, то, возможно, желание посмотреть, как тот умрет, а Нина будет страдать. Но она так искренне испугалась за Марту. Неужели ее сердце настолько черствое, что она променяла дочь, которая чуть не погибла, на месть? А будет ли Нина помогать им, если Тимофей умрет? Думала ли Лариса об этом? Нина возненавидит весь мир, попытается его разрушить, сжечь все вокруг себя. О покровительстве подруги можно забыть, если не навсегда, то на очень долгое время. Цена мести высока. Готова ли Лариса заплатить? Что-то мне подсказывает, что нет. А вот Нина бы заплатила.

Остается судья. Но, по словам Тимофея и Нины, он сюда попал случайно. Никаких конфликтов с ним не было. Либо он свихнувшийся маньяк, который выбрал очень нетривиальный способ убийства, либо Нина скрыла правду об их отношениях. Или же он невиноват и действительно оказался здесь по воли случая. А остальные? Вдруг мы что-то перепутали, и стрелка не указывала на них, и один из отъездов не должен был состояться.

Если вернуть все шахматные фигурки на доску и взглянуть на них под другим углом, станет ли яснее? Да хотя бы просто взглянуть. Я так переживала за Тимофея и ненавидела всех, что даже не пыталась выяснить, кто бы мог наложить проклятие. Я считала, что даже если попробую, то это ни к чему не приведет, однако теперь хотелось поразмыслить. Я смотрела на них, слушала голоса, видела походки, повадки. Крупицы наблюдений должны внести хотя бы каплю ясности. В комнате опять стоял слон, но теперь его не замечала я. Где он? В центре или в одном из углов?

Первым выбыл Владимир. Склизкий и блеклый. Прозрачный. Я бы не подумала, что он брал крупные взятки или засаживал кого-то в тюрьму, для этого нужна толика характера, которой в нем не наблюдалось. Он мало говорил, много ел, старался держаться в тени. Такие люди не способны на яркие чувства, а слепая ненависть, жажда мести как раз входят в их число. Владимир мог бы плюнуть в стакан, разбить окно, пожаловаться начальству, чтобы лишили премии. Но пытаться убить? Конечно, и способ был грязноват. Не нужно марать собственные руки, только указать пальцем на жертву. Но пришло бы в голову рядовому служителю закона, который крепко стоит на земле и, с большой вероятностью, не только не верит, но еще и презирает тех, кто верит в магию, обратиться к ведьме или гадалке? Вряд ли.

Петр. Мог бы он поверить и решиться на отчаянный шаг? Все сделают за тебя. Однако зачем ему это? На свадьбе он без зазрения совести приставал к невесте, не побоялся жениха и, возможно, даже остался, если бы не повальное осуждение. Себя он виноватым не считал. Странно, что у него была жена. Такие люди, как он, обычно проводят всю жизнь в статусе холостяка, а если и женятся, то ненадолго и ради веселья. Или если заставят родители. Но Петр был одаренным врачом, которому хорошо платили, вряд ли у родителей были рычаги давления на сына. Значит, ради веселья. Получается, Нина разрушила соломенный домик, качавшийся на ветру. Горевал ли Петр, когда жена ушла от него? Думаю, нет. А уходила ли она от него вообще? Или он сам предложил расстаться? Быть верным одной женщине всю жизнь. Наверное, Петр поморщился бы от такой мысли.

Один слишком узколоб и бесхребетен. У другого нет мотива. И то, и другое очевидно, если лучше их узнать, а Нина утверждала, что знала их достаточно хорошо.

Иосиф. Мог бы поверить в проклятия. Мог бы опуститься до подобного. Но зачем? Жена осталась с ним, Нина была в поле зрения. Ревность? Предположим, что он убил Тимофея. А что дальше? Бросить жену и кинуться в ноги вдове? Разрушить семью ради призрачной надежды любви? Опять же Нина будет долго горевать и оставит без поддержки. Слишком многим нужно рискнуть, чтобы обрести хрупкую возможность. Попрощаться с женой, дочерью, нагретым местом. Нет.

Марта вообще не в счет. Конечно, обычно тот, кого не подозреваешь, и оказывается убийцей, но она лишь жертва обстоятельств и пороков родителей.

В итоге остается Лариса и судья. Я пришла к тому, с чего начинала. Хотя вопросов стало больше. Разве обычному человеку придет в голову обратиться к ведьме и наложить проклятие? Нет, тут нужен особый склад ума и характера. Кто-то, кто не просто верит, а убежден, что такой способ сработает. Кто-то, кто осмелится попробовать. Неужели Лариса – тот, кого мы искали? Из-за кого пострадали неприятные, но все же невинные люди?

Поток мыслей прервал стук в дверь. Я поднялась, но, не дожидаясь ответа, она распахнулась. На пороге стояла Софа. Ее бледное лицо, больше похожее на лицо мертвеца, светилось в темноте.

– Пойдем. Тимофей умирает, – сказала она и исчезла в коридоре.