«Давид, созерцающий голову Голиафа», произведение невыясненного происхождения, с которым парижские арт-дилеры больше не хотели иметь дела, привлекла внимание Марка Вейсса. Лондонский галерист сумел убедить своего лучшего клиента, Дэвида Ковица, купить ее совместными усилиями своей галереи и компанииFairlight. Во время визита в Париж Дэвид Ковиц отправился в музей Майоля и, как многие другие, был весьма впечатлен этой картиной, главный герой которой являлся его тезкой (правда, тогда эта мысль еще не пришла ему в голову). Еще больше он радовался возможности наладить отношения с Вейссом, которого поставил в сложное положение, не решившись купить Хальса. Ну и произведение, судя по всему, показалось ему весьма соблазнительным.
Шум вокруг появления на рынке нового Джентилески утих еще не до конца. «После того как «Давида» признали, я подумал, что можно потратить некоторое время, чтобы продать его повыгоднее, – рассказывает Жан-Шарль Метиас. – Но Руффини был не согласен. Он хотел как можно скорей найти покупателя; говорил, что ему нужны деньги для финансирования работ в доме его сына, и упоминал о каком-то партнере, которому они тоже требуются. Он сильно разозлился, когда сорвалась сделка с Байи, и угрожал забрать у меня картину и передать Небулони, а потом связался с Джанмарко Каппуццо. Ему Руффини сказал, что владелец – я. Это было правило, которое он установил уже давно: он нанимает меня в качестве посредника, но его имя не должно нигде фигурировать. Я думал, что причина в налогах».
Предложив прозондировать Метиаса, которого он считал собственником картины, Каппуццо приехал к нему в Париж, где они встретились у бювета в Булонском лесу. Ему показалось, что собеседник держался настороженно. «Он вроде как не был уверен в цене, – рассказывал мне Джанмарко Каппуццо. – Сказал, что картина может стоить три или четыре миллиона евро, но, в любом случае, он не собирается ее продавать. Месяц спустя Марк Вейсс мне сообщил, что заинтересован в покупке. Однако, замечал он, в Париже ему назвали цену в восемь миллионов. Тогда я решил вступить в игру и сказал ему, что знаком с владельцем и что могу добыть для него картину за три или четыре миллиона. Потом связался с Метиасом, которого считал собственником произведения, чтобы устроить сделку между ним и Вейссом».
Дальнейшее взаимодействие между посредниками привело к довольно неожиданным последствиям. «Джанмарко, – продолжал Метиас, – потребовал с меня комиссию, но я ответил отказом и посоветовал ему обратиться за ней к Вейссу. Он становился настойчивым, и я отказался от его услуг, сообщив, что все равно в нем не нуждаюсь, потому что заключил договор с другим продавцом… На самом деле в этот момент мы вели переговоры с двумя потенциальными покупателями из США, в том числе с музеем Метрополитен… Мне надо было как-то избавиться от Каппуццо, который, как я считал, в любом случае получит комиссию от Вейсса».
Достигнув ушей Марка Вейсса и Дэвида Ковица, (ложная) новость о заключенной договоренности ускорила переговоры. Увидев, что британский галерист торопится со сделкой, Метиас сообщил ему, что может убедить потенциального покупателя отказаться от картины взамен на выплату небольшой компенсации. Горя желанием скорей завладеть «Давидом», Марк Вейсс согласился перевести 540 000 евро, «не подлежащих возмещению», через господина Тьерри Торджмана, адвоката, кузена Михаэля Торджмана. Сделка была заключена в кабинете последнего, где, в присутствии Каппуццо, Метиас от имениArt Factory подписал 13 апреля 2012 года договор о продаже за 3 600 000 евро галерее Вейсса картины «Давид, размышляющий над головой Голиафа», ныне экспонированного в музее Майоля в Париже в рамках выставки Артемизии Джентилески до 20 июля 2012 года включительно». Там уточнялось: «Продавец гарантирует (sic), что картина была проверена (re-sic) в следующих организациях: ALR [Реестр исчезнувших произведений искусства], Интерпол, Министерство культуры и Министерство внутренних дел Италии (re-re-sic) […] Не было выявлено никаких правонарушений, связанных с картиной (re-re-re-sic)». Метиас подтверждает, что на тот момент британский галерист «не знал, что картина принадлежала Руффини».
Марк Вейсс решил выставить ее вSotheby’s. Несколько месяцев спустя, когда картина находилась в Нью-Йорке, в офисе руководителя отдела старинной живописи Джорджа Уохтера, Дэвид Ковиц предложил Марку Вейссу выкупить его долю, чтобы присоединить Давида к своей коллекции. Сделка состоялась в ноябре 2012 года, за трюфелями и белым бургундским в шикарном ресторане Мадлен, когда они встретились в Париже во время очередного Салона.
Марк Вейсс очень радовался такому успеху и даже похвастался на ярмарке в Маастрихте, что купил себе яхту, которую назвалДжентилески.Руффини, пожелавший на этот раз получить всю сумму в американской валюте, разбогател на 2 400 000 долларов – чуть меньше двух миллионов евро. Каппуццо, как рассказывает он сам, не удержался от того, чтобы сообщить ему свое мнение о комиссионных, вырученных его приятелем Метиасом…
Со своей стороны, Жан-Шарль Метиас перевел 100 000 евро Акселю Рондуэну, который должен был разделить их с Михаэлем Торджманом (дележ, приведший к некоторым разногласиям между этими двумя). Из данной суммы были также оплачены расходы на реставрацию, проведенную Чинцией Паскуали, а часть ее пошла на «благодарность» организаторам выставки в музее Майоля. Аксель Рондуэн уточняет, что из причитавшихся ему 50 000 евро заплатил «двум-трем людям, которые мне помогли», и в результате выручил «около 15 000 евро», то есть не больше 0,5 % от окончательной цены. «Но самое главное, это человеческие потери, которые повлекла за собой сделка», – с сожалением говорит агент, полностью посвятивший себя с тех пор современному искусству, области, в которой «всегда можно получить подтверждение подлинности непосредственно от художника».
Пытливые умы могли бы заинтересоваться тем, как такой авторитетный выставочный центр, как музей Майоля, мог обеспечить «родословную» произведению с проблемным провенансом, которым интересовалась полиция и от которого отвернулись все парижские арт-дилеры. Что же говорить о действиях Национальной галереи в Лондоне, которая, имея в своем распоряжении все ресурсы крупнейшего музея, продемонстрировала невероятное легкомыслие. В течение трех лет на ее стенах «Давид, созерцающий голову Голиафа» экспонировался как произведение Орацио Джентилески. А весной 2013 года она даже объявила на весь мир об этом «сенсационном открытии», как выразилась начальница отдела итальянской живописи Летиция Тревес. Только-только перейдя в Национальную галерею, она сказала в интервью: «Первая цель, которую я себе поставила на новой должности – экспонировать в музее это произведение, потому что оно поистине великолепно и принадлежит одному из ключевых художников того периода из Рима». Уроженка Турина, эта высокая блондинка, прекрасно владеющая французским, училась в Кембридже и Курто, после чего поступила в Sotheby’s, где проработала шестнадцать лет – опыт, который, казалось бы, должен был научить ее осторожности относительно провенанса картин. Но, вслед за другими искусствоведами, она поддалась соблазну «нового открытия», которое всегда льстит эго и благоприятно для карьеры, так что положилась на те сведения, которые были ей предоставлены. Она признавалась, что испытала шок, увидев у Дэвида Ковица картину столь миниатюрных размеров, обладавшую тем не менее такой притягательностью.
Национальная галерея, в коллекции которой как раз не хватало Джентилески, собиралась разместить«Давида» рядом с блистательным «Обнаружением Моисея», монументальной композицией позднего барокко, которое временно предоставил музею Грэхем Киркхем, прозванный «королем канапе», поскольку состояние он сколотил на производстве мебели. Это полотно, которое музею удалось выкупить в собственность в 2019 году, отличалось более достоверной историей, потому что король Карл заказал его Джентилески лично. В 2014 году маленький Давид с Голиафом оказался в другом крыле, на выставке, посвященной цвету, где стал объектом пристального внимания критиков, после чего вернулся в итальянскую галерею. В марте 2016 года он был возвращен владельцу, так как контракт об аренде истек. Увы! Четыре недели спустя в Экс-ан-Провансе полиция изъяла «Венеру» князя Лихтенштейна – неприятное совпадение, которое активно муссировали британские СМИ, не желавшие слушать опровержений музея и убежденные в том, что Национальная галерея отослала картину at home, домой, чтобы избежать скандала – совершенно ошибочно.
Действия Национальной галереи отчасти способствовали распространению подобных инсинуаций. Поначалу она просто хранила молчание: «Мы не можем делать никаких комментариев относительно произведений, принадлежащих частным лицам». Иными словами, музей может своим авторитетом подтверждать столь принципиальную атрибуцию, но не собирается объяснять свою позицию публично. В ответ на град вопросов Национальная галерея заявила, что предварительно картина подверглась исследованиям. Вот только владельцу о них ничего не сообщили, потому что Дэвид Ковиц подобной информации не получал. Музей также настаивал, что произвел «все необходимые действия для подтверждения провенанса» – на английском «due diligence». Однако когда я спросил, к каким результатам они привели, соответствующая служба ответила, что не может их разглашать. О да, Национальная галерея умеет хранить секреты: ни в комментарии в зале, ни в описании на сайте не приводилось вообще никакой истории произведения. Собственно, начальница отдела уже все сказала: «Эту картину, обнаруженную в 2012 году, неплохо было бы исследовать», – заявила она, когда картину торжественно вешали на стену. Иными словами, покоренная красотой произведения, она и не подумала исследовать его, прежде чем демонстрировать публике.
Приход летом 2015 года нового директора, Габриеле Финальде, настоящего интеллектуала, работавшего ранее в Прадо, который – и это самое главное – специально изучал творчество Джентилески, положил этой смехотворной ситуации конец. Он, не колеблясь, признал совершенную ошибку. У Дэвида Ковица остались весьма живые воспоминания об этом предательстве: сначала у него настойчиво просили предоставить картину для экспозиции, а потом, в одночасье, отвернулись. Ни хранительница, ни музей, ни лаборатория не предложили провести исследование, которого она якобы так хотела и которое действительно могло бы прояснить ситуацию.
Помимо разочарования в деловом партнерстве с Марком Вейссом, о котором он много говорил, Дэвид Ковиц, по его собственному признанию, вынес из этой сделки и другой печальный опыт. По его мнению, финансовые потери тут «не были главными». «Куда более ужасна, – сетовал он, – угроза, нависшая над коллекционерами и музеями, которые не могут полагаться на экспертов». Он по-прежнему считает картину очаровательной и держит ее в своем особняке, до сих пор убежденный, что она не может быть подделкой. Он не согласился на проведение технических исследований, исход которых, по его мнению, все равно не внесет ясности. Ковиц боится оказаться втянутым в бесконечные споры между экспертами, отстаивающими противоположные точки зрения, которые не приведут ни к какому результату. Если красители старинные, это все равно не подтверждает подлинность. Пластины ляпис-лазури всегда можно найти в продаже в специализированных магазинах. Возможно, тут помог бы анализ происхождения камня. Если его добыли в шахтах Латинской Америки, разработка которых началась в современную эпоху, это действительно будет доказательством подделки. Но, скорее всего, камень добыт в афганской долине Бадахшан, откуда его поставляют со Средних веков. Дэвид Ковиц, до сих пор не определившийся со своим отношением к этой истории, предпочитает оставаться в неведении.
«Никогда, – настаивает Аксель Рондуэн, – я не допускал мысли, что эти картины могут быть подделкой. С Руффини я познакомился гораздо позже и видел его всего пару раз. Однажды я ездил к нему в парижскую квартиру. Он обещал 20 % с продаж, которые мне поручит, но не поручил практически ничего. Если не считать единственной провальной попытки с Веласкесом».
Жан-Шарль Метиас действительно обсуждал с Акселем Рондуэном картину, приписываемую Веласкесу. Еще один лот из списка Бори, в котором, если быть точным, она была обозначена как копия с портрета кардинала Борджиа.
Оригинал считается утраченным в ходе мятежной истории Испании. Веласкес, живописное мастерство которого до сих пор остается практически непревзойденным, действительно написал портрет Гаспара де Борха и Веласко, малосимпатичного представителя севильской ветви Борджиа. Он являлся фигурой первого плана при монаршем дворе и в Ватикане, и, будучи ярым католиком, оправдывал любую жестокость благими намерениями. Портрет, стоявший на его могиле в соборе Толедо, решено было спрятать в 1808 году при приближении наполеоновских войск, и с тех пор он исчез. Существует несколько его копий, выполненных мастерской художника. Музей Метрополитен даже утверждал, что завладел оригиналом, когда приобрел картину, всплывшую на поверхность в Англии в 1929 году.
«Версия Руффини» далека от совершенства – это с легкостью признает даже он сам. «Они с Матье показали мне ее, – говорит Жан-Шарль Метиас, – у себя дома, в Фобург-Сент-Оноре». Картину реставрировала в Мадриде Кармен Гарридо Перес, работающая для Прадо, которая якобы сказала, что это «прекрасная вариация». Но сертификат подлинности она не выдала.
В 2013 году Аксель Рондуэн отправился в Лондон, чтобы показать портрет Карлу Бернхеймеру, владельцу Колнаги. «Конрад, который прекрасно говорит по-французски, оказался очень приятным человеком, – рассказывает он. – Он высоко оценил портрет и захотел разместить его у себя в галерее. Жан-Шарль Метиас выслал ему доверенность на продажу, подписанную Руффини». Оценочная стоимость картины равнялась 300 000 евро, но, объясняет Метиас, «Руффини становился все ненасытнее. Он хотел не меньше 500 000 миллионов, потому что надеялся на признание подлинности Альфонсо Пересом Санчесом», специалистом по Веласкесу в Прадо.
Однако ничего подобного не произошло. Как сообщает Аксель Рондуэн, «в 2014 году между Жаном-Шарлем, Михаэлем и Джулиано возникла напряженность, становившаяся все сильнее, хотя до этого все трое были друзьями. Я, признаюсь, ничего не понимал в происходящем и не представлял себе причины их разногласий». На самом деле, примерно тогда троица рассорилась из-за раздела прибыли от продажи «Венеры с вуалью», которую тот же Бернхеймер пристроил князю Лихтенштейна. «В конце концов, Руффини взорвался и потребовал вернуть ему портрет».
Каппуццо вмешался в конфликт, чтобы защитить своего приятеля Руффини. По его мнению, Метиас и Рондуэн собирались отказаться от картины под тем предлогом, что запрашиваемые ими проценты Руффини назвал грабительскими. «Я случайно узнал, что картина находится у Колнаги. Благодаря хорошим отношениям с директором галереи я смог ее забрать по доверенности, подписанной Руффини. Галерея никак мне не мешала», – разве что, как признавалась она сама, никто там не захотел подтвердить, что портрет мог принадлежать мастерской Веласкеса.
Джулиано Руффини с легкостью отмахивается от этого замечания: «Лично я никогда в это не верил и всегда думал, что речь идет о копии», – а еще замечает, что в знаменитом списке Бори она значилась просто как работа «испанской школы». Возможно, но найти даже версию картины, написанную в мастерской столь великого художника, тоже большая удача. В конце концов, нет ничего невозможного, ведь Джанмарко Каппуццо сообщал, что следом за Джентилески картина побывала в мастерскойArcanes у реставратора Чинции Паскуали, а также в римской диагностической лаборатории Artelab, которые не заметили «никаких аномалий» в обеих работах.
Аксель Рондуэн подтверждает, что потребовал компенсацию за отзыв доверенности, поскольку ему был обещан гонорар в размере 5 % от общей суммы, а цена картины с тех пор значительно поднялась. По меньшей мере он рассчитывал на «возмещение расходов». Руффини ответил отказом: «Я собирался подать на него в суд, но потом бросил эту идею; с учетом стоимости международных процедур, игра не стоила свеч. Так или иначе, я стоял на своем. Однажды в моем доме разгромили почтовый ящик. Я знал, что у него был приятель, бывший наемник, громила, с которым мы разок пересеклись. Я вышел из себя, позвонил ему и сказал, что лучше не надо мне грозить».
Рондуэн ни в чем подобном не признался, и никаких доказательств его причастности к вышеупомянутому однократному инциденту с тех пор не выявилось. Однако такой обмен любезностями многое говорит об атмосфере, царившей в их «дружеском» кругу, который много лет служил интересам своего предводителя, Джулиано Руффини.