Они выехали с парковки и сделали небольшой круг, осматривая окрестности. Никого. Только дождь развешивал вуали да мрачнело небо. Все опять собрались в учебном корпусе, готовясь проходить какой-нибудь очередной дьявольский тест Воана Машины. Подумав об этом, Денис Шустров улыбнулся. Ему нравился следователь.
У ворот Денис затормозил. Посигналил. Охранник как сквозь землю провалился. Денис уже коснулся дверцы, собираясь выйти, но его остановил Плодовников.
— Сиди и грейся, сынок. Я сам. Тут делов-то.
Денис не возражал. После купания наполовину он продрог и теперь вовсю наслаждался обогревом сиденья и руля. Плодовников выбрался из машины и, закрывая от дождя голову, скрылся в домике КПП. Мгновением позже ворота откатились в сторону, а шлагбаум поднял полосатый палец.
— Охранники, видно, до сих пор в учебке болтаются, — поделился соображениями Плодовников, садясь в машину. — Ну и шороху навел этот Машина. Как охотничий пес.
Они выехали на гравийку, и Денис включил фары.
Минут через пять показался погрузчик с ковшом. Казимир Лейпунский буквально вогнал его в придорожные кусты и деревья. И теперь погрузчик стоял там, весь мокрый и захлестанный сломанными ветвями, как брошенная под открытым небом игрушка.
Полицейские приоткрыли дверцы и выглянули. Плодовников держал в руке фонарик.
— Ты бы смог таким управлять, а, сынок?
— Наверное, Аркадий Семенович. Казя всё-таки сбрехал нам. Он же просто спрятал погрузчик! Воан еще ни разу не ошибся.
— Воан… — Плодовников скривился и встряхнул руки. — Ваня он и есть. А ты и уши развесил, Денис Олегович. Знаешь, сколько вот таких неодупляемых бегут в паспортный стол, чтобы потребовать себе имя получше?
А вот это Денис точно знал.
Двое его знакомых действительно ходили туда. Один сменил имя и фамилию, а второй только фамилию. Правда, потом поменял ее обратно. Потому что новый вариант ему разонравился.
— Ладно, пошли проверим, — сказал Плодовников.
Продираясь сквозь кустарник, они добрались до погрузчика. Кабина была не заперта, но ключей внутри не оказалось. Переглянувшись, Денис и Плодовников вернулись в патрульную машину.
— Я не думаю, что он менял имя или фамилию, — произнес Денис, когда они отъехали. — Я про Воана Меркуловича. Хотя, наверное, сложно с такими жить. Может, он просто привык?
— Вот именно, сынок. Он привык, потому что плевать хотел на всех.
— А что там за история с его женой? Он из-за этого такой, ну, бескомпромиссный?
— Гм. Мне кажется, он таким был и раньше. Просто воля у него железная, как у Медного всадника. А после смерти жены распустил себя. Бойся его, Денис. Таким, как он, терять нечего. Такие уже всё потеряли.
— Так его жену убили?
Усы Плодовникова встопорщились, когда он поджал губы.
— Я лишь слышал об этом. А судить, правда это или нет, я не буду. Это его версия: что жену якобы прикончили. Хотя все обстоятельства утверждают, что она — голимая суицидница.
Дениса пробрал озноб. Он немного сбросил скорость.
— Так у него же сверхъестественный нюх! Вы ведь сами видели, как он мелочи замечает, будто рыбку на лету ловит.
— Он — человек интуиции и железной воли. Не учись у него, сынок. Ох, не учись. Мне он больше напоминает барахлящий детектор лжи, который вот-вот шарахнет кого-нибудь током. Такой мог и сам жену прикончить.
Они замолчали. В основном потому, что заметили впереди ярко-оранжевые отблески пламени. Здесь их путь заканчивался.
Дорогу перекрывали деревья, и ярость одного из них в прямом смысле обрушилась на голову людей в транспорте. Денис затормозил. Завал озарялся с той стороны. Там стояли две машины, и салон одной всё еще горел. Точнее, тлел, иногда вспыхивая и курясь дымом. В салоне застыла большая уродливая головешка с весело вскинутыми обугленными руками.
Полицейские медленно выбрались наружу.
В свете фар всё выглядело плоским и растянутым. Сплошная карикатурная трагедия, исполненная горелыми тонами и дождем.
— Ну, тут нам точно не проехать, — заметил Плодовников, задумчиво касаясь затылка. — Никому. Этот ублюдок с люстры мог сгрести всё к хренам — но не сделал этого!
— Вы знаете, кто там? — Губы Дениса едва шевелились от ужаса.
— Скорее всего, знаю каждого. Или каждую… Ладно, сынок, давай-ка попробуем выполнить свою полицейскую работу.
Они подошли ближе, и их профессиональный запал иссяк.
У ближайшего дерева, перекрывавшего дорогу, лежала женщина. Ее белокурые волосы зацепились за ветви. В локонах, будто бабочки, дрожали листья. Кожа на лице почернела — но не от лесного сумрака, а от гематом. Примерно так же выглядел сам Казя. На рукаве порванной куртки остался отпечаток тяжелого ботинка.
Дениса пронзила неприятная мысль. А ведь он тоже может стать как Воан Машина. Во всём. Только в паспортный стол не побежит, потому что ему, обычному парню, не из-за чего кусать локти.
А эту женщину он знал. Правда, лишь в лицо. Криминалист. Умная. И мертвая.
Денису показалось, что если он продолжит размышлять, при каких обстоятельствах они виделись, то это повлияет на его способность держать себя в руках. А может, и на желудок.
— Кто это сделал? — дрожащим голосом спросил Денис.
— С ней-то? Казимир Лейпунский, брат директрисы. Кто же еще! Только он здесь был. Что он там говорил, когда вернулся? Какую ахинею нес?
— Я не помню.
— Вот и я не помню. — Плодовников достал рацию. — Иван, сынок, это Аркадий Семенович. Как слышно?
Из динамика донеслось шипение. Оно напоминало быстрый шелест ветвей, как будто где-то в чаще крутилась заброшенная карусель. А потом, к немалому удивлению Дениса, зазвучал женский голос:
— Воан сейчас не может подойти. Ему что-нибудь передать? Ему… что-нибудь… переда-ать?
Дениса замутило. Это точно была не Мила. В прозвучавшем голосе чувствовалась какая-то тлетворность, как будто раззявилась гнойная плоть, образовав подобие рта. Денис взглянул на Плодовникова. Полковник как будто ничего не заметил.
— Кто это? Это она? — вдруг прошептал Плодовников.
Денис повернул голову и увидел девушку.
Она стояла на поваленном дереве — том самом, что раздавило вторую машину, а заодно расплющило всех, кто находился внутри. Настоящая темная фигурка, произраставшая из теней. Ее неприятное кукольное личико тонуло во мраке. Перед ней колыхалось море света, образованное фарами патрульной машины, над которым она высилась подобно зловещему колоссу.
Школьная форма хорошо узнавалась. Форма «Дубового Иста».
Нужно было лишь поднять руку, чтобы фонарь осветил лицо девушки. Но Денис не мог заставить себя сделать это. Вместо лица могло быть что угодно. Возможно, та гниющая рана, что минуту назад говорила через рацию.
Вцепившись в Плодовникова, Денис потащил его в машину.
Ему удалось усадить Плодовникова на пассажирское сиденье. Полковник не сопротивлялся, исследуя некое далекое пространство перед собой. Он держал руку в кармане и натирал свою счастливую латунную пуговицу. Однако через мгновение Денис с отвращением сообразил, что Плодовников натирает нечто другое.
Корчась от озноба, Денис забрался в машину и подал ее назад, выворачивая руль.
Девушка вроде пропала. Растворилась в лесном сумраке и слабом сиянии огня, лизавшего обивку в салоне поврежденного транспорта.
Теперь дорога тянулась в обратном направлении, виляя из стороны в сторону. Денису пришло в голову, что так же постыдно, вероятно, сбежал и Казя. По крайней мере, они с Аркадием Семеновичем никого не убили. В правый бок Денису что-то уперлось. Он опустил голову и понял, что опасность еще не миновала.
Табельный пистолет Плодовникова давил ему на ребра.
— Ты смотрел на нее, сынок?
— Что? — Денис перевел взгляд на дорогу, потом опять посмотрел на Плодовникова. — Прекратите, Аркадий Семенович! Что вы делаете?
— Ты смотрел на ее грудь, Денис?
— Да какую еще грудь, господи?
— Представлял, какая она там?
Денис не знал, как правильно ответить. Он смотрел на ту девушку, но ничего не представлял, потому что видел перед собой лишь существо, от которого веяло холодом и ужасом — черной насмешливой смертью.
— Нет, Аркадий Семенович, я не смотрел. Вообще.
— А вот это прекрасно. Великолепно. — Оружие вернулось в кобуру. Плодовников улыбался. — Езжай быстрее, сынок. У меня хорошее предчувствие.
— А что… что-то случится? — рискнул спросить Денис.
— А ты как думаешь? Тома вот-вот появится.
Да, Тома вот-вот появится. И Денису придется с этим жить.
Когда полицейские ушли, Воан подобрал пиво, оставленное Шустровым. Кренник почти сразу утопал куда-то в душевые. Мила вышагивала среди тел в фармацевтическом складе длинными, осторожными шагами цапли. Лицо ее закрывала медицинская маска. По ходу движения Мила делала снимки на компактный фотоаппарат.
— Возьми маску, Воан. Если хочешь, добавим на нее капельку эвкалипта. Как будто коала грызет листики. Или как будто внюхиваешься в ее задницу, учитывая, чем мы сейчас дышим. Я не про свежесть дыхания. Господи, у меня ведь не пахло изо рта?
— Всё в полном порядке. — Он отказался от маски и открыл пиво. — Кинешь кость?
— В смысле как собаке? А, ты о том, что я узнала. Ну, узнала я немало. Или мало. Как посмотреть. Вот этот «экземпляр» был обернут в ткань с квасцами.
— Ткань с квасцами?
Воан взглянул на тело, извлеченное из басовой трубы орга́на.
Срезанные бинты Мила собрала в неопрятную груду на одной из тумбочек. Бинты скрывали очередную «тому». Ее клетчатая школьная юбка насквозь промокла от ректальной и вагинальной черной слизи. Воана передернуло от мысли, что эта слизь бежала по ногам покойницы, а потом скапливалась и подтекала у басовой трубы.
Глаза и рот «томы» покрывало что-то твердое и белое, как восковая печать.
— Квасцы — это двойная сернокислая соль алюминия. Или щелочного металла. Натуральный дезодорант позапрошлого века, — пояснила Мила. — Кто-то не хотел, чтобы она пахла. Но просчитался. Это как спутать сигарету с сигарой.
Воан отпил глоток пива:
— Да, теперь понятно, почему витал такой душок. Орга́н гнал его наружу вместе с потоками воздуха — через слуховое окно. Но я не думаю, что этого достаточно, чтобы так смердело. Как думаешь, могла пахнуть сама музыка?
— Сама музыка? — Мила наморщила лоб. — Нет, это вряд ли. И вообще, душок у нас витал и без органного оркестра.
— Правда? А знаешь, я вот совсем не удивлен.
Если пахло и в те дни, когда орга́н молчал, то наведаться в первую очередь стоило в кабинет Устьянцевой. Что она там говорила про зловоние в комнате отдыха? Делая глоток, Воан зажал нос. Вонь на фармацевтическом складе была густой и вязкой. Никакие «медицинские дезодоранты» уже не справлялись.
— Видишь ее глаза и рот? — Мила показала на «тому» из орга́на. — Это воск. Обыкновенный. Его использовали, чтобы избежать вытекания жидкостей. Наверное, это сработало бы, если бы тело впихнули в трубу вниз головой. Кстати, кто это сделал?
Воан пожал плечами. Он допил пиво и взял медицинскую маску.
— Гм. Моя «задница коалы» пахнет пивными дрожжами. Думаю, исполнители этого ужаса — самый скучный местный музыкальный дуэт. Увы, участники больше не гастролируют.
Воан проследил, чтобы Скорбного заперли в актовом зале вместе с его разбитым органным корытом. А Мишаня и без того торчал в классе биологии. По крайней мере, Воан был убежден в этом.
— Мила, ты можешь сказать, как ее убили? Не то чтобы это было так важно, но это может что-нибудь прояснить.
— О, ее закололи. Видишь вот эти крошечные отметинки на животе?
Воан кивнул. Школьная рубашка была срезана, как и бинты, так что он прекрасно всё видел.
— Кололи чем-то вроде мизерикорда?
— Что это? Какой-то шприц? Название такое медицинское.
— Нет, это кинжал милосердия. Средневековая дичь.
— Я вот чего не пойму, Воан. Почему они не залили воск туда? Я про ее естественные отверстия. Решили, что это аморально? А быть такими тупицами разве не аморально?
— Возможно, конкретно это убийство не имело сексуального подтекста. Или имело, но не в привычном понимании. — Воан рассматривал все варианты. — Убийцы могли решить, что это осквернит Тому. Но им действительно стоило впихнуть ее головой вниз.
— Но они не догадались.
— Не догадались.
— Она правда стучала там, в трубе? — спросила Мила.
— Кто тебе это сказал?
— Охранники. Которые принесли тело. Вы ведь с ними пришли. Один так трясся, что я его слегка уколола. Немного успокоительного в попку. Он и не заметил. Может, надо было и тебя уколоть?
Не выдержав, Воан рассмеялся. Мила постояла, как будто решая, что с таким дурнем делать, и тоже расхохоталась. Она подошла к Воану и встала рядом, отрешенно посматривая на фотоаппарат у себя в руках.
— Мы могли бы пойти туда, где посвежее. Или у тебя нет сил? Я ведь говорила не про свежий воздух. И не про свежесть. Господи, а ты про что подумал? Мы ведь можем и просто выйти подышать, если хочешь. Так ты… хочешь?
На губах Воана играла улыбка. Он даже показал ее, опустив маску. Ему нравилась Мила.
— Я могу и еще раз, если ты об этом. Но мне нужно пережить это… эмоционально.
Мила молчала, смотря куда-то вперед.
— А если это случится и со мной, Воан? Что, если и я тоже как-то свихнусь из-за этой Томы? Почему их так много? Разве Бог любит ее так сильно, что решил налепить столько копий?
Воан внимательно посмотрел на Милу:
— А как часто ты с ней виделась?
— Только в начале учебного года. Она принесла справки. Но я, знаешь ли, сильная. Я не свихнулась. Поможешь разрезать все эти веревки? — Мила имела в виду добытую утопленницу. — Нет, лучше я всё сделаю сама, а ты достань револьвер. Мне так будет спокойнее.
Воан достал. Но спокойнее не стало.
Игнат Жарков с недоверием изучал предмет в своей ладони.
— Да возьми уже, Игнат! — не выдержал Молот. — Продай и купи себе нормальную тачку. Хоть телок по-человечески снимать начнешь. Смотри мозоли на клешнях какие, как у краба-вдовца.
Жарков упорствовал, и Молота это раздражало.
— Ты опять собираешься кого-то спалить? — мрачно уточнил кочегар.
Они стояли у входа в котельную. Моросил дождь. В свете придверного фонаря капли напоминали мошек. Территория «Дубового Иста» теряла краски и темнела. В ладони Жаркова поблескивал отцовский перстень Молота.
— Ну, посмотри ты сам, долбогреб! Разве я принес с собой что-то еще, кроме этого?
Под этим Молот подразумевал тяжелый мясницкий нож. За ним пришлось сбегать на кухню, взломав по пути дверь в столовую и в саму кухню. Молоту повсюду мерещился стук каблучков. Даже когда он бежал по мягкому газону, этот звук преследовал его, напоминая хруст сгоревшей кожи.
В классе биологии произошла какая-то странная вещь. Дверь распахнулась, и все, кроме Щебы, уставились на пустой порог. Только Щеба что-то увидел. Что-то такое, что напрочь выбило единственную лампочку в его мозгах. Он принялся фотографировать собственное лицо как одержимый.
Молот не был уверен в том, что случилось дальше. Наверное, Щеба выпал из окна. Сперва угодил в какой-то персональный ад, а потом выпорхнул наружу. Вряд ли нож поможет от такого.
— Это для защиты, понимаешь? Я боюсь. Посмотри на меня! Разве, греб твою мать, я должен бояться?!
Жарков окинул Молота критическим взглядом. Мотнул головой.
— Ключ не дам. И так уже сперли один. Но могу запереть тебя снаружи.
— Отлично, давай!
— И кольцо не верну.
— Да и хрен с ним!
Молот был готов на всё, лишь бы обрести укромное и надежное местечко. Он не знал, сколько нужно времени, чтобы всё закончилось. Тома преследовала их. Что-то поменялось, и теперь жертвами были все те, кто хоть раз приложил руку к ее смерти.
Когда кочегар распахнул дверь, Молот шмыгнул внутрь.
— Подожди, — остановил его Жарков. — Когда выпускать-то?
— Утром, Игнат. Ты же можешь выпустить меня утром?
Жарков кивнул и добавил:
— Я сейчас принесу тебе какое-нибудь одеяло. Там будет холодно.
— Холодно? Ты шутишь?
— Этот гребнутый следак расколошматил мне все окна. Так что да, будет холодно.
Молот попытался припомнить, какого размера там окна.
— А через эти твои окна — через них пролезет человек?
— Человек? Вряд ли. Они узкие и под самым потолком. Обдерешься так, что к прабабке попадешь еще до ужина. Ты уверен насчет кольца? Дорогое с виду.
— Да, Игнат, уверен. Забирай. И это перстень.
— Чего?
— Говорю, перстень это, а не кольцо. Забирай.
Жарков еще раз кивнул и притворил дверь. В замочной скважине заскользил ключ, а потом раздался умиротворяющий щелчок. Молот перевел дух. Он прошел вперед, наслаждаясь теплом. Что бы там ни говорил кочегар, а воздух в котельной был горячим, знойным. От разбитых окон дуло, но это не влияло на температуру.
Молот рассеянно остановился перед топкой. В ладонях разгоралась страшная боль. Сродни той, что он испытал, когда голыми руками хватался за элементы подачи угля; когда выкладывал на ленту то, что хотел сжечь.
И сжег.
Он сжег здесь Тому Куколь.
Свою Тому, как бы чудовищно это ни звучало.
Еще в сентябре все игнорировали Тамару Куколь, не замечали ее, относили к классу дорогой мебели. А потом она вдруг преобразилась. Изменения были неуловимы, но они наделили Тому необъяснимой властью. Весь «Дубовый Ист» вдруг оказался в ее сетях, из которых она извлекала жертв, чтобы поиздеваться над ними. В Молоте, например, она обожала юное лицо. Точнее, высмеивала его — как будто приходила на шоу уродцев, где перед зрителями выступали губы и щеки, на которых рос только персиковый пушок.
Он убил ее, потому что любовь ничего не значила для нее. Тогда же Молот «арендовал» котельную до самого утра. Выложил все наличные, чтобы сжечь кровоточащие ломти, а заодно свою одежду. Жарков не задавал вопросов.
В дверь постучали.
— Забудь про одеяло, Игнат, — устало отозвался Молот. — Тут жарко как в заднице, да? Отвали.
Из-за двери раздался шепоток:
— А помнишь, что ты сделал с моей попой, Максик? Ты разрубил ее. И сжег. И даже не шлепнул на прощанье.
Молота как морозом продрало по коже. Он подошел к двери, с трудом переставляя ноги. Вытаращился на дверную ручку. Она мягко опустилась. Дверь колыхнулась, но осталась на месте.
Молот бросился назад.
В центре котельной он развернулся и выставил перед собой тесак. На ум пришел Щеба. Этот идиот тоже замер напротив двери. И что хорошего из этого вышло? Молот возвратился к двери и замер чуть правее, заведя тесак за голову. Любого, кто зайдет, теперь ожидал отрезвляющий душ из стали.
Тут до Молота дошло, что за дверью никого нет.
— Не пропускай удары в голову, братишка. Не пропускай.
С этими словами Молот осторожно отступил подальше. Он не попадется на этот крючок. Войти мог кто угодно. Например, Жарков с одеялом в руках и дебильной улыбкой на лице. А ему что за это? Череп надвое вместо чаевых?
К разбитым окошкам кто-то подошел.
Молот увидел белые гольфики, колени и складки клетчатой юбки. Одна из ног поднялась и поставила туфельку на оконную раму. Молот внезапно осознал всю глубину несоответствия. Окна находились под самым потолком и были довольно узкими, иначе в котельную мог кто угодно проникнуть. Снаружи стоял невероятно высокий человек.
Растянутый как жвачка.
Метров десяти роста.
Вдобавок чудовище отличалось необычайной худобой.
Молот огляделся, ища, куда можно забиться, спрятаться как мышь.
Нога между тем влезла в окно. Она была неестественно длинной, как многократно увеличенный палочник. Перекрывая шум дождя, сверху забарабанило — существо, видимо, ухватилось за крышу для удобства. Осколки, засевшие в раме, порвали высокий гольфик вместе с кожей.
У Молота как будто отшибло разум.
Минуту назад он думал, как бы ненароком не ударить ножом кочегара, а теперь вообще не понимал, что происходит. Всё еще одержимый идеей спасения, Молот запрыгнул на ленту подачи угля. Голыми руками уперся в раскаленную заслонку. Скворчание кожи на ладонях навевало какие-то воспоминания, но Молот был слишком напуган, чтобы распознать их.
Он сунул в топку правую ногу по колено.
И вдруг увидел себя со стороны — участником сюрреалистичной рекурсии. Вот он, огромный и вытянутый, протискивает ногу в окно. А внутри он, уже нормальный, шерудит ногой в пылающих углях, пытаясь скрыться среди них. Вероятно, где-то еще находилась уменьшенная версия Молота, толкавшая свой ботинок в глотку крысе.
Нога горела огнем. Буквально.
Молот закричал. Пытаясь сохранить дыхание, оглянулся.
Тонкая и кровоточащая нога окончательно влезла в котельную. Туфелька коснулась следов дождя у окна.
Решив, что существо запросто заберется сюда целиком, Молот пришел к выводу, что действовать нужно как-то иначе. Он выдернул ногу из топки и грохнулся на пол. Штанина брюк тлела и кое-где уже вплавилась в кожу. Подобрав тесак, Молот обрушил его на свою тлевшую конечность.
Удар получился неудачным: лезвие уперлось в кость.
Молот нанес еще один судорожный удар. На сей раз он целился повыше щиколотки — и всё получилось. Ботинок с застрявшей внутри ступней полетел на ленту, доставлявшую уголь в топку. Ничего не видя, кроме некоего отвратительного продукта на разделочном столе, в который превратился пол, Молот продолжил рубить себя.
Эти кусочки он с воплями забрасывал в огонь.
Полицейские появились, когда Воан и Мила уже закончили с веревками и спортивными утяжелителями и теперь изучали утопленницу. Раздался громкий стук, и Воан отправился проверить, кто там. Он сам настаивал, чтобы дверь запирали.
Первым зашел Плодовников. Он вдруг замялся.
— А не найдется чего-нибудь пожрать?
В коридор выглянула Мила. Она стянула маску ко рту:
— Давайте ко мне. Или хотите перекусить прямо тут?
Этого никто не хотел.
Мила вернулась на склад и открыла шкафчик. Воан получил крекеры, фасованный сыр и пару банок сардин. Последним Мила достала небольшой блок пива. Они прошли в ее кабинет. Полицейские заняли кушетку, словно в ожидании приема. Мила опустилась в свое кресло. Воан развалился на стуле.
Пока все ели, Шустров рассказал о поездке. Мила ахала и задавала кучу вопросов. Воан слушал вполуха. Он предполагал, что примерно так всё и обернется. Этот Казя не только не расчистил дорогу, но и, скорее всего, убил ту женщину. Пострадавших в машинах Воан причислил к сопутствующему ущербу. К жертвам леса.
Воан внимательно посмотрел на Плодовникова. Шустров тоже скосился в его сторону.
— Что еще там было? — безжалостно спросил Воан.
Рассказчиком опять выступил Шустров. Его глаза напоминали натертые стекляшки, когда он говорил о галлюцинации. Плодовников молчал. Воан решил не заострять на этом внимание. Он ведь тоже не знакомит всех со своими вывертами сознания.
— Ладно, едем дальше. У Кази были при себе какие-нибудь ключи? Вы обыскивали тело?
Лейтенант виновато пожал плечами.
— Обыщите Казю. Нам нужны ключи от его погрузчика, — сказал Воан. — Если ничего не найдете, перетрясите сверху донизу эти чертовы домики. Если погрузчик увяз не так сильно, как вы говорите, то вот шанс спихнуть всё с дороги.
— И даже те машины? — уточнил Шустров.
— Сдвинем на обочину всё. Сюда должны добираться люди, а отсюда должны вывозиться тела.
Мила странно посмотрела на Воана.
«Прости, прости меня, — мысленно извинился он. — Тебе еще только предстоит узнать, какой я бездушный кусок дерьма».
Некоторое время все в молчании наслаждались скромной едой.
Во входную дверь медицинского центра яростно забарабанили.
Мила встрепенулась. Ее взгляд отразил смятение и панику.
— Это тело? Там еще одно тело? В смысле его принесли? Или оно пришло само? Я не хочу, чтобы тела ходили сами. Воан, скажи мне, что это тело не пришло само!
— Оно не пришло само, Мила, — мягко успокоил ее Воан. Он встал. — А вот я пойду сам и сам всё проверю.
Мила рассмеялась. В ее неуклюжем смехе сквозила благодарность.
За Воаном увязался Шустров. И это правильно: прикрывать товарищей. Но правильно ли оставлять Милу наедине с вооруженным человеком, который постепенно мутировал в шизика? Впрочем, Воан и сам не знал, что в привычках Плодовникова, а что нет.
— Твой усач в порядке? — спросил он Шустрова в коридоре. — Это его обычное состояние: внезапно становиться недружелюбным подростком?
— Ну, как сказать… — Шустров вздохнул так, словно собирался толкнуть какую-то тяжесть. — Плодовников Аркадий Семенович — честный и самоотверженный полицейский. Я на него равняюсь. Он — мой наставник.
— Ну ясен пень. Только не обделайся от усердия, лейтенант.
Воан отпер дверь, и в медицинский центр ввалился кочегар. За его спиной полыхнула молния. Он дрожал, прижимая к груди одеяло.
— Кажись, теперь я дважды свидетель. — Жарков глупо улыбался.
Они опять тащились куда-то под дождем.
На территории «Дубового Иста» зажглись огни, пестревшие пролетавшими каплями. Впереди шагал кочегар, кутаясь в одеяло, которое он нес Молоту и которое ему, то есть Молоту, уже не понадобится.
— Повтори-ка еще раз, — потребовал Воан.
— Да говорю же, один в моей котельной. Там ни ума, ни логики. Вообще. Только брызги и вонь. А второго я приметил, когда к вам в конторку бежал. Этот явно из окна вылетел. Не расплескался, но ему хватило. А может, и расплескался, ближе я не подходил. Но фотик у него на груди, это точно.
«И вот опять, — криво усмехнулся Воан. — Опять некая зловещая труба призывает смерть».
Он не знал, как еще это обозначить. Орга́н умолк, но музыка смерти не прекратила наигрывать. Еще одна теория рушилась. Раньше Воан полагал, что всё завязано на подпольных съемках снафф-муви. Потом ему пришлось смириться с тем, что Тома Куколь — это всеобщий камень преткновения.
Количество мертвых девушек, необъяснимо похожих на Тому, Воан не брал в уравнение. Это всё равно что пытаться понять химический состав бензина, когда у тебя во лбу только школьная формула воды. Возможно, где-то орудовала банда похитителей, искавшая бродяжек. Затем бродяжки гримировались под Тому Куколь и выставлялись на витрину с табличкой: «Только сегодня два убийства по цене одного!»
Воана сотрясало от внутренней дрожи. Он вроде нащупал рабочую версию. Может, слегка бредовую, но вполне реалистичную. Вопрос заключался в том, была ли убита настоящая Тома Куколь. Если нет, то где она прячется? А если да, ее прикончили, то опять же — где она? Не лежит ли она среди «экземпляров»?
И тут новая переменная. Мертвы уже трое.
И это не Тома.
Казя буквально напрашивался, чтобы его причислили к лику суицидников, но Воан в это не верил. Казя накосячил, расстроился и как будто сглупил. Но перед тем, видимо, поддался некоему зову, вынудившему его расправиться с той женщиной-криминалистом, и письменно сознался в убийстве. Правда, в другом.
Второй якобы выпал из окна. Вероятно, это Щеба, раздобывший где-то фотоаппарат. А третий, Максим Костин по кличке Молот, вообще сделал с собой нечто невообразимое.
Двое из этой троицы были причастны к чьим-то смертям. Щеба только снимал. Вуайерист херов. А теперь, получается, кто-то еще вышел на охоту?
«Что-то, Воан, — шепнул голос Лии. — Это может быть что-то, дорогой. Нечто мстительное, отрубающее руки и швыряющее их в аквариум».
Воан замотал головой.
— А мы разве запирали ворота? — вдруг спросил Шустров.
Все посмотрели в ту сторону.
Ворота, темные и неколебимые, были закрыты. Желтый палец шлагбаума находился в горизонтальном положении, будто изображая усы на мрачной физиономии. Воан подумал, что это бессмысленно. Сбежать — или прибежать — можно и через подвальный ход.
— Ни черта мы не запирали, сынок, — сказал Плодовников. — Кто-то пошел и сделал это. Надеюсь, они не заблокированы, потому что, если это так, нам придется таранить их. И то не факт, что потом не потащимся по лесу пешком.
— А ты бы хотел остаться, да, Семеныч? — Воан сощурил глаза.
Плодовников не ответил.
Воан задумался. У завала или где-то по дороге назад произошел еще один инцидент, о котором умолчали оба полицейских. Причем умолчали обособленно друг от друга. Шустров покрывал начальство, а сам Плодовников не считал это важным. Или же считал это личным. Но что может быть личным после целого дня пребывания в «Дубовом Исте»?
Воану не хотелось об этом думать. В здешней глухомани к личному относилась только Тома.
По пути они никого не встретили.
Жарков отпер дверь, и все вошли в котельную, отряхивая с себя капли. Шустров побледнел при виде тела и крови, но устоял перед напором тошноты. Воан решил, что лейтенанта закалила понюшка пива. А может, организм лейтехи попросту устал выворачивать себя наизнанку.
Пол котельной блестел от крови. У ленты, подававшей уголь в топку, сидел мертвый Молот. В подогнутой левой ноге торчал тесак, а правая еще дымилась, как после вулкана. Вдобавок его ногам недоставало ступней. Зона ленты покраснела от многочисленных отпечатков рук. Кое-где осталась кожа, содранная с ладоней и очень похожая на зажаренную куриную.
— Топ-топ, сбежали его ноженьки, — выдохнул Плодовников.
— Может, он их выкинул в окно? — предположил Шустров.
Они посмотрели на узкие окна под самым потолком.
Воану пришло в голову, что эти окна правильнее было бы называть форточками. Он не мог согласиться с версией лейтенанта, хоть и признавал, что она хороша. Когда находишь подобные сюрпризы, хороши именно такие версии — яркие и сумасшедшие. Только эта версия не объясняла сладковатую вонь горелого мяса.
Пол и ящики под окнами усеивали осколки, оставшиеся после прошлого посещения Воаном котельной. Вдобавок там натекло. В одной из лужиц мерцали сгустки крови.
— Лейтенант, сгоняй посмотри, что там снаружи. — Воан подался к окну. Мертвец его не интересовал. — И возьми кочегара. Может, он что подскажет.
Шустров выбежал, не забыв с опаской подталкивать перед собой Жаркова.
Сверля Воана взглядом, Плодовников скрестил руки на груди:
— Ты ведь не за этим отправил с ним кочегара, я прав, сынок?
— Просто не хочу, чтобы нашему лейтенанту опять прилетело. Лейтеха — единственный, на кого я могу положиться вне стен медицинского центра.
— Что ты хочешь этим сказать, Иван? — Плодовников нахмурился.
— Допустим, вы видели там девушку, в существование которой не уверены. Но не только это, как мне кажется, привело лейтенанта в ужас. Что ты там учудил, усач? Тебя как будто маслицем перед духовкой сбрызнуло.
— Ничего. Буквально.
Воан кивнул. Он еще вернется к этому.
Его внимание привлекли осколки, торчавшие в раме второго окна. Кое-где виднелась кровь, как будто кто-то пытался протиснуться через эту форточку. Но туда или оттуда? Вряд ли Молот был в состоянии настолько точно метнуть кусок себя, чтобы попасть в разбитую пасть тощего окошка.
Воан наклонился к крови под окнами и сунул в нее указательный палец. Холодная и вязкая. Не лучший способ понять что-либо, но иногда проще сунуть палец, чем возиться с пробирками. Воан подошел к Молоту и потрогал кровь парня. А вот эта — слегка теплая, только начала сгущаться.
— Ты бы в перчатках это делал, сынок, — проворчал Плодовников. — А то еще в нос ковыряться полезешь.
Воан не ответил. Он распрямился, теряясь в догадках.
Вернулись Шустров и кочегар. Лица встревоженные, но не настолько, чтобы можно было сказать, что они повстречали снаружи какой-то ужас.
— Там ничего такого нет, — доложил лейтенант. — В смысле нет кусков ног. Только несколько капель крови.
— А какие-нибудь ящики, чтобы взобраться?
Лейтенант и этого не видел.
Воан оценил высоту окон и кратко изложил свою версию. На сцене — двое. Один забрасывает себя в топку, а другой пытался втиснуться в окно. Ему хотелось добавить, что этот второй мертвее первого. Или же пытался сойти за такового. Но эту мысль Воан оставил при себе. Как и мысль о том, какого же роста было это создание.
— И я бы поставил на то, что Молот умер от ужаса, а не от кровопотери или шока, — равнодушно закончил Воан.
Все замолчали.
Воан буквально ощущал, как у них в головах, будто птичка, бьется мысль о том, что же такое могло напугать человека, что он стал рубить себе ноги и жарить их. Что ж, кесарю кесарево.
— Мы уходим, — подытожил Воан. — По крайней мере, всё это барахло можно оставить здесь. Лейтенант, собери перед уходом образцы крови. Из двух мест, видишь? Хоть пару мазков. Только в разные пакетики!
— Я не настолько… — Шустров осекся под взглядом Воана.
Они закончили с делами в котельной и заперли ее.
Второй комплект ключей от котельной Воан тоже забрал себе, а самого кочегара отправил к остальным. После этого они зашагали к учебному корпусу, высившемуся темной громадой над огнями и насквозь промокшими лужайками.
Щеба лежал под окнами класса биологии.
Гравитация сделала свое дело, но поступила, на взгляд Воана, довольно аккуратно, как будто затевала яичницу, для которой легонько стукнула яйцо. Щеба покоился у бордюрчика, забросив на него ноги. Остальное он докинул до старого доброго асфальта. На груди Щеба держал фотоаппарат, обхватив его скрюченными бледными пальцами с почерневшими ногтями.
Лоб и щеки парня покрывали ожоги, как от близкого источника тепла.
Смерть Щебы лишь укрепила Воана во мнении, что психопаты-старшеклассники разбежались и что разбежались они крайне неудачно. Щеба вот, к примеру, предпочел бегству прыжки.
— Любовь — такая сука, сынки, — вдруг по-отечески сказал Плодовников.
— Почему же? — Воан знал ответ, но всё равно спросил.
— Люди теряют голову из-за эмоций. Возьми то же состояние аффекта. А что может быть сильнее страха? Только любовь, сынки. Она сожрет всех. Миром правит голодная тварь.
Воан присел у тела. Посмотрел на распахнутое окно третьего этажа. Темное и зловещее, оно словно сообщало, что вытолкнет из себя любого, кто к нему приблизится.
— По-твоему, он выпрыгнул из окна, да, усач? И что у него с лицом?
— Не провоцируй меня, Иван. Ох, не провоцируй, сынок. Да, я думаю, он сиганул.
— И свой гениальный прыжок Щеба решил исполнить спиной вперед? Развернув камеру объективом к себе?
— Думаете, он снимал, когда прыгал? — Глаза Шустрова, казалось, могли сами выпрыгнуть из орбит. — Камера повернута так, будто он проверял линзу. В полете. Во дела.
Воан перевел взгляд на фотоаппарат. Тот немного продавил солнечное сплетение своему хозяину, натянув школьную рубашку и сбив галстук. Воан безжалостно высвободил камеру из мертвых пальцев.
— А как же перчатки, Воан Меркулович?
— Ты еще скажи мне таскать блок презервативов на каждый палец, лейтенант.
Фотоаппарат был исправен и даже полностью заряжен. Дождь, похоже, не успел хорошенько просочиться в его электронные недра. Плодовников тоже присел, снял фуражку и соорудил из нее подобие зонтика для камеры.
На последних снимках был Щеба. Точнее, его лицо не в фокусе.
Отматывая кадры назад, Воан получил примерное представление о том, что случилось. Летопись падения Щебы начиналась с размытого снимка, на котором его голова вступила в контакт с асфальтом. За мгновение до. Или около того.
Потом шел еще один размытый кадр. Предположительно, полета.
Затем — распахнутое окно за головой Щебы.
И наконец Щеба покадрово отступал от окна, из которого выпал.
Он был дезориентирован, ошеломлен, засвечен собственными вспышками. Его рот и ноздри трепетали от крика. В линзах очков как будто отражался фонарь надвигающегося поезда.
— Он снимал себя, пока не выпал, так, что ли?
Никто не ответил лейтенанту.
Воан долистал до снимков какой-то зелени в клумбах. Словом, пошла скука зеленая. Он погнал снимки в обратном порядке. Опять появился Щеба — но теперь рядом с ним стояла Лия. Она была в том своем похоронном платье с открытыми плечами. Ужасно грязном.
Лия смотрела прямо на Воана.
Он тихо вскрикнул и случайно промотал дальше. Лия пропала. Воан вернул снимок, на котором видел ее, но там был только засвеченный Щеба. Образ мелькнул и исчез, оставив после себя ужасающую пустоту.
— Что с тобой, сынок? — усмехнулся Плодовников, заметив его растерянность. — Не такая уж ты и машина, а?
На мгновение Воаном овладело желание разбить фотоаппарат об голову Плодовникова, а его усами подтереться. Он передал фотоаппарат Шустрову.
— Забрось его к Миле вместе с кровью, лейтенант. Щеба не прыгал. Ужас вытолкал его. Оно же заставило того идиота рубить себя и по кускам прятать в жаровне, а Казю — взобраться на люстру.
— Оно?
Воан не ответил. Ощутив необъяснимый порыв, он оглянулся.
У дальнего угла учебного корпуса он увидел красноволосую девушку. Соню Тихонову. Она держалась за стену, напоминая карикатурного следопыта в школьной форме, решившего попрактиковаться в прятках. Воан подумал, что, видимо, достиг нужного уровня просветления, раз она появилась. И тут же понял, что ошибся.
Лицо Сони говорило о каком-то мучительном напряжении, но следила она отнюдь не за Воаном. Соня не сводила глаз с еще одной девушки. Воан повернул голову и увидел ее.
Неизвестная направлялась прямо к ним. Шла по мокрому асфальту, сложив ручки за спиной, как самая заправская школьница. Черные длинные волосы тяжело покачивались, отражая огни «Дубового Иста». Изодранный гольфик на левой ноге побурел от крови. Воану уже доводилось видеть эти непроницаемые глаза. Их видели все.
Девушка остановилась, смотря только на Воана.
— Ой, а кто вы? Вы новенький? — спросила она с веселой развязностью. — Что будете преподавать?
Воан в эти мгновения мог преподавать лишь растерянность.