Воан шел с таким чувством, будто вел за собой королеву. Королеву, которой надлежало предстать перед судом и взглянуть на черную петлю. Народ, собравшийся в просторном коридоре у музея, перешептывался. Никто не понимал, как убитая Тома Куколь может быть жива. Но вот же она собственной персоной — идет за невменяемым следователем!
«Расступитесь, шествует королева! — думал Воан, не опуская револьвера над головой. — Это из-за нее вы все поголовно свихнулись, словно она — последний в мире трюфель, а вы — свиньи».
Собрать всех в одном месте уже не казалось такой хорошей идеей. Многие смотрели так, будто готовы были сгрызть Тому. Предвидя это, Воан ступил в учебный корпус с револьвером в руке.
— Кто на нее позарится — хлебнет свинцового горя, — предупредил он.
Никто не захотел — ни горя, ни свинца.
Он слышал, как шепотом произносились слова любви и призывались проклятья. Черноволосая королева разделила мужчин и женщин, побуждая их мыслить одержимо, мелко.
Тома махала всем. Иногда скомканно хихикала, прикрывая ладошкой рот.
Воан не понимал, почему она так себя ведет. Почему не спрашивает, что за суматоха и по какой причине на нее все таращатся. Ему казалось, что сознание Томы затуманено каким-то травмирующим опытом. Что это ее защита от реальности. Другого объяснения он не находил.
Помутился разум и у полицейских.
Плодовников заулыбался при виде Томы, как человек, который обнаружил внутри себя какую-то отравляющую мысль и теперь вовсю наслаждался ей. Шустров просто пялился. Воану пришлось повысить голос, чтобы они услышали его. Нужно было оттащить Щебу к Молоту в его горячий склеп, а после занесли образцы крови и фотоаппарат в медицинский центр. И кто-то должен был обыскать Казю. Ключи от погрузчика всё еще могли находиться у него.
Нужно ли говорить, что полицейские неохотно взялись за эти поручения?
Всё это время Тома молча любовалась Воаном.
Прежде чем сопроводить ее в учебный корпус, Воан взглянул на часы. Секундная стрелка опять противилась естественному ходу времени. К смутному разочарованию Воана, плоть Томы под школьной рубашкой была мягкой и естественной. Беря ее за предплечье, он подсознательно рассчитывал коснуться чего-то холодного.
Соня Тихонова скрылась. Воан не сомневался, что она еще объявится.
Перед дверьми музея Воана и Тому повстречала Устьянцева.
— Я же говорила, господин Машина. Никаких причин для беспокойства. Здравствуй, Тома.
Глаза Томы разгорелись. Она убрала руку от лица и поздоровалась в ответ.
— А как же остальные тела, госпожа директор? — Спрашивая это, Воан смотрел главным образом на девушку. — Тоже нет причин для беспокойства?
Устьянцева рассмеялась, находя эту ситуацию в высшей степени забавной.
— Бродяжки. Секс-куклы. Манекены! Выкидыши реальности.
— И даже ваш брат и пара учеников?
— Я ничего об этом не знаю и не желаю знать, — огрызнулась Устьянцева. — Вам еще не надоело во всём этом копаться?
— Знаете, в фильмах вы мне больше нравились, Джоди. — Он повернулся к Томе. — Входи.
Воан закрыл за собой дверь, оставив снаружи озадаченную Устьянцеву. Он повел Тому к своему инквизиторскому столу. Личико Томы озарилось восторгом, когда она увидела черную пеньковую петлю за витриной.
— Как необычно. В вашей жизни всё необычно, не так ли, Воан?
Голос у Томы был певучим, и Воан поежился. Он не припоминал, чтобы называл свое имя. Устьянцева тоже не позволяла себе излишней развязности.
— Можешь звать меня Иваном, если боишься сломать язык. — Он сел и показал на свободный стул. — Как ты себя чувствуешь?
Усевшись, Тома неуверенно провела рукой по плечу:
— Прекрасно. Мне тепло и хорошо. Я гнию и наполняю воздух испарениями.
Воан внимательно посмотрел на девушку. Ее черные, как вар, глаза пугали.
— Что ж, приступим. Кто ты? Ты помнишь, как тебя зовут?
— Ну конечно. Я Тамара Сергеевна Куколь из одиннадцатого «Бета» класса. Мне восемнадцать. Мои родители торгуют с отстающими странами. Размер груди — два с половиной. Я люблю теннис, но не люблю солнце. Хотя многие называют солнцем меня. А я вот спрашиваю: а почему не луна? Она гораздо красивее. Я ведь красивее солнца?
Воан достал из пиджака смартфон Томы. Он и забыл, что таскает его с собой, как и одну из перчаток Милы. Скомкав перчатку в ладони, Воан заблокировал смартфон и подвинул его к Томе.
— Что это, по-твоему?
— Смартик. — Тома пожала плечиками. — Мой.
— Разблокируй его.
Тома поднесла смартфон к лицу и улыбнулась. Девайс пискнул, и появился рабочий стол. Воан забрал смартфон, заблокировал его и снова подал.
— Теперь отпечатком пальца.
Сработало и это.
— Вы думаете, я воришка? Это же мой телефон.
— Покажи мне последнее сообщение.
Она без труда нашла его. В глазах отразилось замешательство.
— Ты встаешь по ночам, Тома?
— Только если много выпью. Я про жидкость, а не про алкоголь. Мне алкашка, если что, не нужна. Я и так умею быть собой. Я — это я. А вы — это вы?
— Ты выходила куда-нибудь этой ночью?
— Да нет же. Спросите Карину.
— Хорошо, отлично. Опиши свои последние сутки.
Воан ощущал себя психиатром. У Томы словно извлекли из черепа ломоть мозга. Она ничего не понимала. Или прикидывалась? Но зачем прикидываться человеку, которого почти сутки считали мертвым? Он поднялся из-за стола и положил ладони на голову Томе. Она не сопротивлялась. Даже не вздрогнула, когда он принялся выискивать гематомы, которые могли бы указать на удар, повлекший за собой амнезию.
Тома попыталась вложить свою щеку ему в ладонь. Посмотрела на промежность Воана. Проделывая всё это, Тома рассказывала, чем занималась накануне. Ничего особенного. Обычный день в глуши, в которой вдобавок нужно учиться. Она вдруг ухватила Воана за пальцы.
— У тебя нежные руки, Воан. Нежнее воздуха. Ты бы мог ласкать камень, пока он не превратится в скульптуру. Ты бы мог написать картину со мной.
Воан отстранился. Возвращаясь на место, взглянул на петлю. Работай, сука.
— Я слишком груб для таких дел. Раз уж ты сама завела об этом разговор, расскажи мне о Вилене Мраморском. У него стоит твоя довольно изящная статуя.
— Он лепил меня с натуры. Алчный. Забрал в статую всю меня. До крошки.
— Забрал до крошки, да? Но ты этому не противилась, так?
Лицо Томы исказилось в смеси ярости и печали.
— Любовь больше ничего не значит. У права обладать мной слишком высокая цена.
— Что ж, наверное. Ты знакома с девушкой, которая называет себя Жанчик?
Тома подтвердила, что знакома.
— Ты помнишь ваш совместный Хэллоуин прошлого года?
— Такое фиг забудешь. Жанчик обмочилась. Бежала к тем кустам вприпрыжку. И всё равно надавила мышек в штаны.
Девушка рассмеялась. Смех был неоправданно громким и карикатурным.
За дверью поднялся гвалт.
Эту манипуляцию Воан считал без труда. Тома глумилась над остальными. Воан решил, что сердца тех, кто ждал в коридоре, должно быть, обливаются сейчас кровью от ревности и злобы. Он сосредоточился на ответах девушки и опять пришел к мысли, что ее сознание выглядит отсеченным от реальности.
— Давай без шуток, Тома.
— Вам не понравился мой смех?
— Он картонный и закадровый. Расскажи мне про Казимира Лейпунского. Что вас связывало?
— Меня и этого скуфа в скафандре? — Голос Томы стал бесстрастным. — Он меня хотел.
— Он тебя трогал?
— Разумеется, трогал. Он мне подчинялся, как слуга.
Не то чтобы Воан ожидал чего-то другого, но всё равно удивился.
— У него были наклонности, свидетельствующие о желании расправиться с тобой? Скажем, задушить? Он распускал руки?
Тома провела пальцами по своей изящной шее:
— Я бы никогда не пошла на это, если бы встретила тебя, Воан.
На лице Воана забрезжила растерянная улыбка. Тома произнесла его имя с интонациями Лии. Как будто понимала внутренний мир Воана и поддразнивала его перед тем, как обнять. Его телефон зазвонил. Воан достал девайс и ощутил страшную усталость. Ему казалось, что он — ядро, застрявшее в каком-то чудовищном кулаке.
Звонила Лия.
Воан посмотрел на девушку. Тома сидела неподвижно, с отталкивающим отупением на лице. Глядя на нее, можно было предположить, что у нее в голове завелся выводок гудящих мошек.
Воан понес смартфон к уху.
— Алло, — прохрипел он.
— Привет, Воан. — Голос Лии неприятно скрипел, как половица в пустом доме. — Подумай об этом желании, милый. Оно ведь тебя гложет, испытывает твою душу. Я и твое желание — мы нужны тебе, так?
Воан не знал, что ответить.
Потолочные лампы вдруг погасли. Музей погрузился во мрак, в котором Воан видел лишь окна и неподвижный силуэт перед собой. Тяжело дыша, он посмотрел на экран телефона. Вызов завершен. Время безумия — семь секунд. Достаточный промежуток, чтобы понять, что ты свихнулся.
В лампы вернулась жизнь. Сперва вспыхнула центральная, а потом — все остальные.
— Ты слишком напряжен, Воан. — В голосе Томы слышалась обволакивающая забота. — Давай сыграем в растворимых друзей. Я выпью тебя, а ты — меня.
И вновь Воана сотряс неизвестный внутренний удар. Как будто темный мохнатый кулак попытался снести ворота его души, измочалить их в щепу. Но они никогда не отопрутся. Ибо Воан навеки заточен в бастионе горя, возведенном там, где Лия была частью его души.
— Я не растворяюсь в чем-то столь прямолинейном, Тома.
В глазах девушки промелькнуло удивление. Вероятно, она позабыла, что такое отказ. Воан не чувствовал вины. Он никогда не умел прыгать на задних лапках.
И всё же Воан не мог не признать, что Тома напоминает дьявольский магнит. Каким-то образом она атаковала одним своим присутствием. Обрушивала на жертву сокрушающую комбинацию из располагающей мимики и кукольного овала лица. Ее целомудрие и скромность были порочны, как и ее слова.
Тома нуждалась в помощи специалиста. Она определенно была жертвой насилия. Если не физического, то уж эмоционального наверняка. Прежде чем принять окончательное решение, Воан попробовал еще кое-что.
На стол легла фотография. Та самая, что дала Воану основание полагать, будто на территории «Дубового Иста» процветают съемки снафф-муви.
— Что это? — спросила Тома, подбирая пальчиками снимок.
— Это ты. Я ошибаюсь?
— Но я этого совершенно не помню. Я многих вещей не помню, а некоторые не могу забыть. Но это не одно из тех событий.
Воан помедлил, осмысливая это. Положил рядом вторую фотографию, на которой лицо Томы тонуло в жутком лишае. Вдруг понял, что в пиджаке скопилось слишком много лишних вещей.
— А это?
— Это наша обычная осенняя ярмарка, когда мы все пытаемся что-нибудь продать чужим родителям. Праздник осени. Но почему кто-то обезобразил меня?
— Это дефект съемки. Не беспокойся. Вставай, я отвезу тебя в безопасное место.
— Отвезете?
Поднимаясь со стула, Воан посмотрел на левую ногу Томы.
Сами по себе порванный гольфик и царапины ничего не значили, но у Воана внезапно разыгралось воображение. Он представил, как высоченная Тома качается у котельной, а потом сует ногу в узкое оконце, блестевшее осколками в раме.
— Нет, невозможно. Откуда это?
— Что именно?
— Вот эта рана, Тома. Откуда она?
Тома не помнила. Она не помнила ничего, что могло пролить свет хоть на что-нибудь. Воан терялся в догадках. Он понимал, что ей нужна защита. Возможно, от самой себя. Поэтому он взял ее за руку и опять смутно подивился тому, какая она естественная.
С этими мыслями Воан вывел Тому в коридор.
Их опять повстречали какие-то средневековые гримасы, карикатурно изображавшие преклонение и злобу. Устьянцева куда-то ушла. Воан поднял над головой револьвер.
— Повторенье — мать ученья! — прогремел он. — Разошлись, живо!
Все отшатнулись.
Они вышли. Уже почти стемнело. Дождь и не думал затихать. У машины Воана кто-то стоял. Он присмотрелся и увидел красноволосую девушку, изнывавшую от волнения.
Девушка сжимала в руке нож.
«Как глупо, — думал Воан, ведя за собой Тому. — У Сони нож, а у меня "Кобальт", который как плюнет, как дунет — и сдунет-сплюнет половину ее лица».
Они миновали лужайку с тюльпанами. Цветы распластались, потеряв от затяжного дождя волю к жизни. К окнам первого этажа северо-западного крыла приникли лица. Все молчаливо наблюдали, как Воан уводит всеобщую любимицу и объект проклятий.
— Воан, мне страшно. — Тома загадочно улыбалась. — Не отдавай меня ей. Я же только твоя, да? Когда-нибудь ты женишься на мне, правда?
— Нет.
— Что?
— Эта койка занята, девочка, так что угомонись.
В груди Воана что-то кольнуло и успокоилось, как змея, что укусила и впустую потратила яд, не сумев пробить шкуру жертвы. Его не интересовала Тома. Единственная женщина, о которой он мог думать и о которой мечтал, это Лия. Мертвая или живая — она возвела храм в его сердце, где и была сожжена дотла.
Соня дрожала, сжимая кулачки. Она стояла в паре метров от «дефендера» Воана.
— Нельзя.
— Что нельзя? — спросил Воан.
— Ты должен отпустить ее! Она не та, за кого себя выдает!
— О, привет. — Тома помахала одними пальчиками. — Что она такое говорит, Воан? Фу, она настраивает меня против тебя. Завистница. Да как она может! Ты человек и тоже имеешь право на любовь. Я твоя любовь, ведь так?
— Заткнись, Тома. — Воан согнул в локте руку с револьвером. — Где твой нож, София?
— А найди-ка. У меня его нет.
Воан осмотрелся. Газон серебрился, расстилаясь однотонным ковром. На асфальте парковки собрались лужицы, но они были пусты. Крыша машины тускло мерцала.
— Подними руки, Соня, и повернись вокруг своей оси. Я не хочу тебе навредить.
Соня подчинилась.
На мгновение она стала похожа на плачущую балерину, утолявшую печаль на парковке под дождем. Воан так и не увидел ножа, но не исключал, что он был спрятан под рубашкой, за поясом клетчатой юбки.
— Отойди, Соня. Тома должна сесть в машину.
Другого выхода Воан не видел. Тому Куколь нужно увезти как можно дальше. Даже если им придется торчать у завала, пока кто-нибудь не разгребет его. Мила и полицейские останутся здесь.
«Циничный же ты ублюдок, Воан».
Ему вдруг вспомнился фильм «Парфюмер». Про парня, который хорошо разбирался в запахах. Настолько хорошо, что свихнулся на этой почве. В конце этот парень облил себя лучшими духами, и его буквально растащили по кускам обезумевшие бродяги. Воана не покидала странная мысль, что Тома облита чем-то схожим.
Тома прижалась к нему. Воан оттолкнул ее и достал ключи от машины. Не успел он разблокировать двери, как Соня попыталась вырвать ключи от «дефендера».
Воан саданул Соню рукояткой револьвера.
Всхлипывая и держась за лоб, Соня отшатнулась.
— Нельзя уезжать, долбогреб! Кого бы ты ни посадил в машину, это не она! Не она! Не она!
Черные глаза Томы впились в Воана.
— Она не верит в нашу любовь, Воан. Эта мышка завидует. Мы не будем счастливы, пока она жива. Убей ее!
Соня отступила еще на шаг. Она не отрывалась от револьвера.
Не желая пугать Соню больше необходимого, Воан опустил руку с оружием и взглянул на часы. Секундная стрелка исправно наматывала круги. Воан осмотрелся, прислушиваясь к своим ощущениям. Темный дождь вминал здания школы-пансиона во тьму, в которой ярко агонизировал свет.
— Сядь в машину. — Воан толкнул Тому вперед.
Тома взялась за ручку дверцы, но садиться не спешила. Она разочарованно поджала губы.
Соня с изумлением смотрела на Воана, явно пытаясь что-то понять.
— Почему… почему ты ее не послушал?
— Потому что она мне не жена. Я сейчас вывезу эту девушку за территорию и буду охранять. Здесь она не останется. Она ценный свидетель. Она…
— Да она же никто!
Рука Сони скользнула над «дефендером».
Мерцание крыши переместилось в ее пальцы.
Теперь, вблизи, Воан разглядел, что нож был обвалочным. О большем он не успел подумать, потому что нож, разбрасывая капли, описал дугу и вонзился Томе в спину. Принялся клевать ее, будто красноклювая птица.
Чмак-чмак.
Тюк-тюк.
Гнев и страх обезобразили лицо Сони. Тома скребла дверцу машины, пытаясь нащупать ручку. Девушки повалились на асфальт — вмялись в него, возясь там и царапаясь. Тома обмякла. Последние ее движения почему-то говорили не о борьбе, не о желании выжить, а о каком-то темном наслаждении.
«Как будто Тамара Куколь — дьявольский садовник, растящий чужие грехи у себя в саду!..»
Абсолютно опустошенный, Воан так и не сдвинулся со своего места.
— А теперь отойди от нее! — И вдруг сам понял, как это прозвучало. Словно он разрешил всему этому свершиться и теперь просто хотел убедиться в достижении результата.
Соня, тяжело дыша, уперлась рукой в колено. Прихрамывая, она отошла.
— Вот и всё. Кого ты теперь вывезешь отсюда? А если задержишься, получишь еще одну Тому. Да она скорее всего уже шляется где-то поблизости!
Соня разжала пальцы, и нож со звоном упал на асфальт.
Воан внимательно изучал девушку.
Она буквально рисковала головой, делая то, что она делала. Но неплохо бы дать оценку и себе. Почему он замешкался? Почему не выстрелил, хотя имел на то все основания? Воан покачал головой. Он навеки проклят смертью Лии. Он обрел новое знание: в мире существуют вещи, которые не укладываются в рамки закона, логики или букв.
Вероятно, по этой причине Воан стоял и смотрел, как одна девушка убивает другую. Всё-таки он ублюдок.
— У этого есть хоть какое-то объяснение, кроме того, что ты — убийца? — Воан облизал губы. — Черт, ты хоть понимаешь, что натворила? Да еще прямо у меня на глазах!
— Да. Да. Боже мой, да! — Этими «да» она ответила на все вопросы. — Там чересчур страшно одной. Да там можно свихнуться! Ты прикроешь меня, да? Поможешь остановить это?
— Остановить — что? — Воан медленно поднял револьвер. — Секунду назад я колебался, а теперь вот хочу получить медаль за прекрасную службу.
— Остановить Тому! Вот я о чем! Остановить гребаную Тому! — Соня неожиданно захныкала. — Я уже не могу, Воан! Не могу спокойно жить, зная, что оно рядом! И я сделала только хуже. После спортзала всё стало только хуже!
По какой-то причине, которую Воан и сам не мог понять, он верил ей. Он ведь уже преступил черту. Что такого, если он зайдет чуть дальше? Возможно, объяснение происходящему, полученное здесь, поможет ему отыскать убийцу Лии.
— Я сейчас постараюсь говорить так, будто у меня во рту патока, потому что могу вскипеть даже от звука собственного голоса. Ты понимаешь меня?
Соня смотрела с растерянностью и надеждой.
— Что тебе нужно конкретно от меня? — спросил Воан.
— Сопровождение. В лес. И помощь в ритуале. Помощь с… Древом. — Последнее слово она выдавила голосом, стиснутым от ужаса.
Воан медленно кивнул. Посмотрел на контуры леса за территорией «Дубового Иста». Тьма поглотила лес, но оставила от него неприятный влажный блеск, маравший небо. Деревья тоскливо шумели.
— Сперва я должен кое-что проверить, София. Скажем так, мне нужно подвести черту в парочке вопросов. Это не займет много времени. Не желаешь прогуляться со мной?
Соня посмотрела на нож:
— Я могу его взять? Мне бы не хотелось искать новый.
— Тогда не стоило его ронять. Бери.
Девушка с опаской подобрала нож.
— Я не пойду с тобой. Мне нужно захватить кое-что, а не только, ну, это. Новые вещи для нового ритуала. Ты всё увидишь сам.
— Я видел достаточно в спортзале, но с удовольствием посмотрю еще раз.
Соня объяснила, где они встретятся.
К удивлению Воана, она упомянула подвал педагогического общежития. Он вспомнил про туннель, о котором говорил Шустров.
— Стой, — сказал Воан, когда девушка уже повернулась, чтобы уйти. — Кое-что напоследок. Называй это юридической гарантией, София. — Он достал смартфон, включил съемку видео и направил на Соню. — Представься.
Соня представилась.
— Ты убила Тому Куколь? — спросил Воан.
— Нет. Никогда не убивала.
— Никогда? А нож в твоей руке?
— Лишь орудие защиты.
Воан криво усмехнулся. Перевел смартфон на мертвую Тому.
— Ты убила эту девушку?
— Нет.
— Хорошо. Ты убила это… существо?
— Да. Скажу это и перед Богом, и перед родителями.
Воан убрал смартфон. Махнул рукой, показывая, что Соня свободна.
— Нет, постой. А откуда ты знаешь о каком-то там ритуале? У вас же не преподают такое, да?
— Из библиотеки. «Каждый шаг — ключ к разгадке». У нас только так: сраные шаги и сраные разгадки. — Поправляя волосы, Соня еще раз взглянула на тело. — Не забирай ее, Воан. Она еще вернется. Но она не Тома.
Воан кивнул. Что ж, это он хорошо запомнит.
Или, по крайней мере, попытается.
Денису Шустрову не хотелось возвращаться в общагу. Хотя бы по той причине, что там его застали врасплох. Он с неохотой признал, что ему страшно. В воздухе педагогического общежития что-то витало. Неосязаемое и злобное. Способное влиять на людей. Но так было со всей территорией «Дубового Иста».
Размышляя об этом, Денис миновал центральные двери. Плодовников шел первым. Они уже отнесли тело Щебы в котельную, а потом сходили к Миле и отдали ей пакетики с мазками крови и фотоаппарат.
Педагогическое общежитие казалось вымершим. Свет был желтым и тусклым, как в старой гостинице. Вероятно, еще работало дневное освещение, а ночное, более яркое и мощное, никто не включил. Денис перевел взгляд на разбившуюся люстру. А вот и самое очевидное объяснение плохому освещению.
— Стой на стреме, сынок.
— Мы же не…
— Нет, мы не делаем ничего такого.
Денис кивнул. Да, они не делают ничего противозаконного. Что за глупость вообще? Это просто полицейская работа в опасном месте. Однако поведение полковника беспокоило Дениса. Но что можно замыслить, обыскивая труп в поисках ключей от погрузчика с ковшом?
Почти убедив себя, что беспокоиться не о чем, Денис повернул голову и увидел следы. Они цепочкой тянулись из бокового коридора, начинавшегося левее стойки администратора. Кто-то прошел здесь босиком, принеся с собой остатки грязи и дождя.
Денис вспомнил про туннель в подвале и поежился.
Следы заглядывали за стойку администратора и выходили с другой стороны, как будто пришелец из леса, преодолевший тот жуткий туннель, захватил по пути ключ от своей комнаты. Ступени главной лестницы вестибюля, ведущей на второй этаж, кое-где светились от грязи и влаги.
Плодовников был поглощен обыском Кази. Он старался не перемещать тело больше необходимого. Проверив боковые карманы комбинезона, Плодовников полез в нагрудный. Там тяжело звякнуло.
— Ключи от погрузчика? — обрадовался Денис.
— Какие еще ключи, сынок?
Руки Плодовникова были пусты.
— Вы точно ничего не нашли, Аркадий Семенович?
— Ну а сам-то как мыслишь, Дениска? Думаешь, мне охота здесь груши яйцами околачивать?
— А как же Тома?
— Даже не смей упоминать ее, щенок.
Денис отвернулся. Плодовников представился ему сплошным черным силуэтом, сотканным их жухлого освещения. Полыхнула молния. Гром вцепился в здание, перетряхивая его до основания.
— А это у нас что? — прокричал Плодовников, показывая на следы. — Сынок, ты их видел?
— Да! — Денису тоже пришлось кричать, потому что гром не стихал.
— Ну так чего молчишь? Сотрудник патрульно-постовой службы должен быть внимательным! Мы работаем до следователей, прокуратуры и юристов! С нас спрос жестче, как с питьевой воды, ясно?
— Да, Аркадий Семенович! Простите! Я хотел сказать вам, но отвлекся на позвякивание!.. Но мне показалось! Извините!
Пытаясь скрыть раздражение, Денис опять отвернулся.
Он увидел картину. Она выглядывала из того самого коридора, идя по которому можно найти дверь в подвал. Там изображалось нагромождение неких абстрактных фигур. Денис смотрел на них и думал, как связаться с Воаном, чтобы ненавязчиво сообщить ему, что полковник, похоже, тронулся умом.
Но одна на двоих рация до сих пор находилась у Плодовникова.
Когда стих последний раскат грома, полицейские услышали шум наверху.
Кто-то легкими шажками пересек холл. Зазвенел смех. Он был зыбким и чужим. Будто тронули колокольчик смерти, находя его трель подходящей для этого зловещего строения.
— Пойдем-ка проверим, сынок.
— А вдруг это ученик или кто-то из преподов, Аркадий Семенович?
— Вот и узнаем. А теперь заткнись — и ноги в горсть.
Денис догадывался, чьи это следы и куда они приведут.
Но, помилуй Бог, ему совсем не хотелось туда идти.
Это был уже третий тест, а результат всё тот же.
Мила откинулась на спинку стула. Она сидела у себя в кабинете и возилась с микроскопом. На предметном стекле, подсвеченном снизу, происходила сложная реакция агглютинации. Эритроциты под воздействием реактивов склеивались, образуя что-то вроде песчинок. Рядом лежали волосы «экземпляров», нарезанные на крошечные кисточки.
Мила взяла рацию. Поднесла ее ко рту и замешкалась.
Перед мысленным взором стоял Воан, с его бело-голубыми глазами. Воан, который позволял называть себя Иваном, хотя с таким именем мог быть кем угодно. Моделью. Кинозвездой. Продюсером. Художником. Или натурщиком для художниц. Милу бросило в жар.
Неужели она влюбилась?
У нее не было парня, но это не означало, что она кидалась на всех встречных-поперечных. Точнее, когда-то парень был. Но он оказался слишком хорош для нее. Он сам так сказал. Они тогда как раз закончили трахаться. Он забрызгал ей живот, потому что предпочел набрать в последний презерватив пива и швырнуть его в дружков. В этот же момент он, видимо, и решил расставить точки над i.
— Нет, крошка, ну ты просто не врубаешься, — сказал этот придурок. — Я для тебя слишком хорош.
Но Мила врубилась.
Это отшибло у нее интерес ко многому. Например, к просмотру спортивных состязаний вроде водного поло. У Воана тоже не было презервативов. И он был жесток. Может быть, даже безумен. Возможно, именно этим он ее и привлек — своей неозвученной трагедией, которую, казалось, проживал каждую божью секунду.
Мила опять поднесла рацию ко рту. Зажмурилась.
— Алло, Воан. Это Мила из «морга». Ну, то есть это не морг формально, а медицинский центр, в котором есть фармацевтический склад. В морг он превращается твоими стараниями. Ну, не твоими, а кого-то еще. Ты же просто собиратель. Таскаешь туда-сюда всякое, пока я сижу, скучаю и жду тебя.
Она легонько хлопнула себя по лбу и исторгла беззвучный вопль.
— Это Воан, — ответила рация трескучим голосом. — Ты что-то обнаружила, Мила? Прием.
— Прием, точно! Прием-прием, Воан. Я проверила кровь из пакетиков. Вторая положительная и первая отрицательная. Ты просил особо проверить кровь из правого кармана Дениса. Странно звучит, да? Как будто у него карманы, полные крови, как у маньяка какого-нибудь.
— Правый карман, — напомнил Воан. — Какая там кровь?
— Первая отрицательная.
— Это группа крови Томы, я прав?
— Ну да. Самая популярная, хит сезона. Где ты ее нашел?
— У окна котельной.
— О. Там еще одно тело?
— Нет, вовсе нет. Но еще одно тело у моей машины. А вот это уже Тома.
Мила пососала внутреннюю сторону щеки:
— Послушай, Воан. У девочки с гантелей тоже первая отрицательная. Я сейчас не про какую-то статую, а про ту бедняжку, у которой в некогда здоровом теле оказалась здоровенная гантель. И структура волос у нее такая же. Похоже, где-то раздают парики Томы Куколь. — Она закусила ноготь, боясь болтать без умолку. — Что мне делать дальше, Воан? Не то чтобы я не знала, чем себя занять, но… скажи мне.
Некоторое время Воан молчал.
— Скажи, Мила, должен ли я за тебя беспокоиться? Я к тому, что каждый из нас в ответе только за себя. Ну, может, еще за своего пса, который срет на газон.
— Ты обо мне беспокоишься?
— Мне кажется, я могу оставить тебя в беде. Но мне бы этого не хотелось.
— Так не оставляй, господи!
— Хорошо. Я сейчас кое-что проверю, а потом вернусь за тобой. Но, возможно, придется прогуляться по лесу. Ты как?
— Я как? Я обожаю лес. И круассаны. — Она зажала ладонью рот.
Разговор закончился. Мила с испугом посмотрела на рацию. По лесу? Воан это серьезно? Она перевела взгляд на окно и вскрикнула. Снаружи стояла девушка в школьной форме. Лишь черный силуэт, вылепленный вспышкой молнии. Дорожка за окном опять погрузилась во мрак.
Вероятно, Миле привиделось всё это. Но потом она услышала шепот. Он, казалось, проникал сквозь стены, змеился по системе отопления, создавая неприятное, чешуйчатое трение.
— Зачем ты меня коллекционируешь, женщина?
Мила замотала головой, погасила свет, чтобы лучше видеть, кто снаружи. На дорожке никого не было. Мила опустила жалюзи.
— Бог ты мой. Да разве ж я коллекционирую? Разве я похожа на кол-коллекционера?
Она выбежала в коридор. Там убедилась, что входная дверь медицинского центра заперта. Дождь усилился, шипя по всему зданию. Однако Миле казалось, что этот звук доносится со склада, где лежали тела.
Ей чудилось, что это шипят мертвецы.
Они спустились с главной лестницы учебного корпуса и теперь крались по одному из боковых коридоров северо-западного крыла. Всё гудело от дождя и ветра. Если где-то и остались люди, то они, по мнению Кренника, давно вымерли. А еще он никак не мог взять в толк, с чего бы им вести себя как лисы в курятнике. И на кой хрен ему бейсбольная бита?
Устьянцева двигалась приставным шагом. Она была вооружена своим лимонно-желтым зонтом.
— Галина Мироновна, вас парализовало?
— Почему ты так решил, Кренник? — Устьянцева к чему-то прислушивалась.
— Потому что твой способ перемещения даже с натяжкой нельзя назвать спортивным. Уж больно он крабовый. Ты за салатом собралась? Че случилось-то?
— Она рядом, Кренник. Рядышком. Разве ты не слышишь, как шелестят ее гребаные волосы?
Кренник ничего такого не слышал. Только шум дождя. А еще Кренник не слышал, чтобы Устьянцева выражалась где-то еще, кроме своего кабинета.
После визита на причал Кренник отправился в душ. Разумеется, он поплелся в душевые вверенного ему спортивного зала. Там он немного постоял в темноте, глазея на разбитое окно и невесть откуда взявшуюся ветвь, окончательно испортившую разметку и спортивный паркет.
В душевых Кренник включил горячую воду из всех кранов сразу. Потом принялся бродить, бессмысленно заглядывая в душевые кабинки. Он пытался понять, почему Тома отвергла его. И почему она возвращалась. Но возвращалась к другим! К другим, черт возьми!
Там Кренника, растерянного и обиженного, застала Устьянцева.
Ни слова не говоря, она разделась и тоже влезла под душ.
— Думай о Томе. Думай об этой сучке, Кренник.
И он думал.
Надо полагать, пока они трахались под струями горячей воды, Устьянцева вынашивала какой-то план мести. Потому что, кончив пару раз, она заставила его взять бейсбольную биту и пойти с ней. Искать. Разнюхивать. Изображать грабителей у себя же дома.
Они перешли в библиотечное крыло первого этажа.
— Я займусь ей, а ты — им.
— Им? — Кренник не понимал.
— Воаном Машиной.
— Галь, да ты сбрендила! Он полицейский! Или как там их делят? На следаков и мудаков?
Устьянцева обернулась. Расплылась в вялой улыбке.
— Если ты его не остановишь, то уже никогда не увидишь эту сучку живой. Ты ведь единственный, кто не трахнул ее, так? А теперь подумай, что Машина уже разнюхал. Что может разнюхать. Просто убери его.
— Убрать?
— Да. Без него всё будет по-прежнему. Я разберусь с остальным. А Тома достанется тебе. Может, и не эта, но уж следующая точно. Обещаю.
Теперь и Креннику казалось, что он слышит Тому.
Воан не планировал посещать библиотеку. Он направлялся в мастерскую искусств, но немного заплутал.
Учебный корпус, безлюдный и громадный, напоминал спортивный комплекс, где снимали всякие развлекательные телешоу. Казалось, в любой момент могли выскочить люди в разноцветных повязках, швыряющие друг в друга шарики с краской. От фотографии плана эвакуации по-прежнему не было толку. Вдобавок освещение включили не везде. Все торчали у музея, и некому было дернуть нужные рычажки.
Но в библиотеке свет почему-то горел.
Воан вошел, подспудно ожидая увидеть седовласого архивариуса.
— Эм, простите, мне нужна помощь, — позвал он, разглядывая стеллажи. — С этими вашими легендами. Алло? Эй! Ничего, что я ору в библиотеке? Где же ваш пистолет с глушителем?
Никто не ответил.
За библиотечными окнами пружинил дождь, прикованный к земле вспышками молний. Сама библиотека отличалась размахом и, если Воан не ошибался, соперничала размерами со спортзалом, в котором убили ученицу. Возможно, здесь тоже кого-то прикончили и бросили за полками с зарубежной поэзией. Там всё равно нечего читать.
Воан побрел по ковру с орнаментом из листьев. Соня упоминала библиотеку. Но кто ему поможет с поиском литературы? Внезапно Воана осенило. Быть может, нужные книги стоят на самом виду? Их должны часто брать, а еще они должны каким-то образом обыгрывать характер этой просвещающей дыры.
Мельком изучив наименования шкафов, Воан остановился на «Фольклористике» и «Истории "Дубового Иста"». На этих полках отсутствовала пыль, а некоторые книги выглядели зачитанными до дыр. Воан взял несколько и перенес их на столик. Посмотрел на обложки.
В центре его внимания оказались четыре книги.
«Под сенью Дубового Иста: события, личности, предания».
«Этноботанический атлас Восточного поместья: дуб Quercus Tenebrae».
«Архивные материалы по локальному фольклору».
«Реестр аномальных происшествий (неоф. прил. к Уставу пансиона)».
Воан начал с этноботанического атласа.
В этой тонкой книжонке не нашлось ничего интересного, кроме упоминания, что Quercus Tenebrae означает «Дуб Тьмы». В основном так называли дуб черешчатый, самого обыкновенного представителя семейства буковых. Причину языческого клейма предлагалось искать в локальном фольклоре.
Прежде чем закрыть атлас, Воан впился глазами в, казалось бы, ничего не значащие строчки. Атлас утверждал, что в Древней Европе дуб являлся самым почитаемым деревом у друидов и кельтов. Воана пробрал озноб. Его имя, как верно подметила Мила, тоже имело кельтские корни.
Если верить атласу, дубы символизировали ось мира и представляли собой природные храмы, у которых приносились человеческие жертвы.
— Что ж, жертв тут полно, — пробормотал Воан.
Он взял «Архивные материалы по локальному фольклору». Не имея времени всё пролистывать, Воан открыл книгу наугад. К счастью, она распахнулась на нужном месте. Видимо, сюда часто заглядывали. Об этом говорили слегка покоробившиеся страницы.
Архивные записи утверждали, что дуб переходил в категорию Quercus Tenebrae только после полагавшихся жертвоприношений. Под такими дубами обычно кололи коз, овец и детей не старше одного года. Затем проводили соответствующий ритуал, и Черное Дерево (или Quercus Tenebrae) делало свою абракадабру.
Такой ритуал назывался «Расплод». Или «Тливое Навоженье».
По мнению Воана, названия были хреновыми. Да кто вообще придумал такое? А еще на дуб зачем-то повязывали железные колючки, имевшие какое-то ритуальное значение. Воан продолжил читать, водя пальцем по важным местам.
Черное Дерево (или Quercus Tenebrae) требовало серьезных подношений. Составитель архивных записей намеренно выделил «серьезные подношения», никак это, впрочем, не поясняя. В современности подношениями считался всякий хлам, безделушки. И Черное Дерево, разумеется, оставляло такие халтурные просьбы без внимания.
Воану понравилось замечание автора относительно халтурных просьб. Он опустил глаза к стишку-заклинанию, сопровождавшему ритуал «Расплод». Или «Тливое Навоженье». Абракадабра, дети мои.
Черный Ствол, Отец Корней,
Возьми мое — взамен дай мне.
Пусть чаща во мне растет,
Как плоть твоя, что тлен берет.
Я семя в чреве тьмы сырой,
Стань почвой, Древо, — будь мной.
Пока коры твоей касаюсь,
Дар принимаю!
Следом шел обратный ритуал. Назывался он «Черноборение».
Тут Воан нахмурился. В ритуале «Черноборение» использовались соль, ржавые гвозди, кора Черного Дерева (Quercus Tenebrae, чтоб его), черное отражение, «ненасытный нож» и свечи, воск которых смешали с волосами просителя. Настоящий набор лунатика. Примерно такой же был задействован в спортзале.
И еще один стишок сумасшедшего.
Отпусти ты, Древо, плод,
Или сгинешь без щедрот!
Плата болью, плата кровью —
Плата в смерти и любовью!
Слушай, Древо, что во тьме гниет!
Твой дар — удавка, твой позор.
Что дал — бери назад!
Кровью данное — кровью верни!
Пусть красота — станет язвой,
Богатство — прахом в горсти,
Талант — немотой проклятой,
Любовь — костями в грязи!
Произносить это нужно было в специальном круге. Дальше Воан не углублялся. Лишь отметил, что в самом конце составитель указал, что нет каких-либо доказательств того, что Черное Дерево действительно одаряет просящих. Только если не использовать серьезные подношения.
— Кур, овец, детей, — прошептал Воан.
Отодвинув «Архивные материалы по локальному фольклору», Воан взял в руки «Под сенью Дубового Иста». Немного подумав, отодвинул и эту книгу. Там наверняка обыгрывалось всё то же самое. Поэтому Воан перешел к «Реестру аномальных происшествий».
Реестр вел Фаддей Глухоманюк — в высшей степени загадочная личность, не сообщавшая о себе ничего, кроме имени. Это был список пропавших в Черустинском лесу, опоясывавшем «Дубовый Ист». Ничего особенного и тем более аномального. Просто даты тридцатых годов и имена. Зачем всё это понадобилось Глухоманюку, Воан тоже не мог взять в толк.
Это оставалось непонятным до тех пор, пока Воан не закрыл реестр.
В форзаце лежал сухой дубовый лист. Он по-прежнему источал слабый аромат. Пахло сложной смесью специальных растворов для бальзамирования и любимых духов Лии. Запах ее распахнутого гроба. Рука Воана затряслась, когда он поднес дубовый листик к носу. Аромат любви и смерти. Неужели так пахнет чертов дуб, этот Quercus Tenebrae? На левой стороне форзаца шла надпись. Поблекшая от долгих лет, но всё еще читаемая.
«Вот те, кто вверил себя глупой легенде».
Реестр гулко хлопнул, когда Воан швырнул его на ковер. Это не просто перечень пропавших в лесу людей. Это список тех, кто потащил дары Черному Дереву. И обрел что-то взамен. Как и Тома Куколь. Но Тома вернулась. А эти — нет. Видимо, сгинули в погоне за мечтой, накормив собой какое-нибудь болото.
Может, Тома нашла то самое серьезное подношение?
В коридоре раздался шум.
Воан замер, прислушиваясь. Вроде и не драка. Но кто знает? Вышибать дух можно очень тихо. Воан засобирался. Он торопливо распахнул атлас и «Архивные материалы по локальному фольклору» там, где читал. Достал смартфон, рассчитывая сделать пару снимков.
Потом плюнул на это, выдрал интересующие его листы и, рассовывая их по карманам, выбежал в коридор.
— Жанчик, ты уверена? Это как-то… дико, че ли, я не знаю.
— Мне ли такое не знать, подруженька?
Карина и Жанчик стояли под дождем, глядя на тени тиса ягодного. Где-то в валах сумрака шумело озеро Череть, вливая свой голос в перестук капель. Покидая свою комнату в общежитии, Карина успела разве что обуться, оставшись в джемпере и брюках из хлопка. На Жанчике из теплого был только свитер с эмблемой школы. Теперь обе девушки продрогли.
Из класса биологии все разбежались кто куда.
Собственно, вариантов-то было всего два. Бежать направо, к кабинетам физики и химии. Или налево, сразу к лестнице. Карина, Мишаня и Жанчик, как закоренелые правши, выбрали естественные науки. Молот и Алиса помчались куда-то налево. Только Щеба остался. Карина никого не видела, но почему-то была убеждена, что за Щебой пришла Тома. Выбрала его первым.
Призрак?
Галлюцинация?
Да что угодно! Главное, что Карина усвоила, так это то, что с Томой не покончено. Это было глубже, чем просто плоть, которую они все рвали. Тома засела у них в головах. Выныривала из мыслей, будто из бесконечного бассейна, и сводила с ума. Карина уже чувствовала себя на грани. Эта сучка играла с ними.
Мишаня смылся, как только они спустились. Тогда-то Жанчика и озарило.
— А я знаю, Карин, блин, знаю!
Она вытащила Карину наружу и помчалась, постукивая наушниками, к хорошо освещенной центральной лужайке. Там Жанчик устремилась к запертым воротам. Карина подбежала к ней и в растерянности оглянулась. По территории перемещались гнутые дождем силуэты. Два или три мерцали у водонапорной башни. Еще несколько скользили у котельной и общежития для младших классов.
Это могла быть Тома.
Но это и не могла быть Тома!
Ревность и зависть вдруг отпустили Карину. Она так привыкла к их ядовитому дыханию, что заметила их, только когда они исчезли. Она перебрала оставшиеся чувства и поняла, что теперь ее компаньоном был только страх. Ужас делал ее липкой и нервной.
— Если ты прямо сейчас не скажешь, какого хера мы тут бегаем, то дальше пошлепаешь сама, — простонала Карина.
Глаза Жанчика были широко открыты. Ею завладела какая-то идея.
— Я ищу нам место, разве не ясно? Место! Место-место-место, где можно спрятаться от Томы!
— Но мы же ее убили… — Карина не находила слов. — Я ее убила! Ты! Даже кто-то из ребят вздрочнул на ее дохлую рожу!
— Они этого не делали, — спокойно заявила Жанчик.
— Кто? О чем ты?
— Наши мальчики. Наши мальчики не стали бы дрочить на дохлую рожу. Ты только подумай, какими бы они тогда были психопатами. Сущими маньяками!
Карина смотрела на Жанчика и не понимала, шутит она или нет. И вдруг прыснула со смеху. Жанчик тоже захихикала. Она помахала рукой.
— Пойдем. Я, кажется, что-то такое придумала. Сныкаемся там, где и искать не подумают.
— Просто спрячь меня, пока я не свихнулась.
— Это легендарное место. Вот увидишь.
Жанчик привела их к ангарам в северо-восточной части территории. По какой-то причине один из них был открыт. Это не удивило Карину. «Дубовый Ист» все меньше походил на себя. Девушки не знали, что ангар не запер Казя, а после, беря и возвращая садовые ножницы, его оставила открытым Устьянцева, потерявшая свои ключи.
Из открытого ангара Жанчик вернулась с садовыми ножницами. Обнимая себя за плечи, Карина поплелась за ней к живой изгороди. Прямо сейчас они топтались перед черным провалом в кустарнике. На земле валялись порубленные ветви тиса ягодного.
— Заходи, Карин, заходи. Только быстрее-быстрее!
— Что здесь было?
— Сцена возмездия, ничего такого. Молния не бьет дважды в одно и то же место.
— Чего?
— Полезай уже!
Карина подчинилась. В кустарнике было тесно. Ветви кололи и царапали кожу даже сквозь одежду.
— Жан, ты всё-таки уверена?
Она повернулась и осеклась. Рот наполнила солоноватая горечь.
Жанчик держала садовые ножницы, уперев их рукояти себе в грудь, собрав там свитер гармошкой. Она напирала на Карину. Лезвия ножниц, скользкие от влаги и прохладные, воткнулись Карине в живот. Она захлебнулась от боли и неожиданности. На ресницах повисли капли. Сквозь них Карина увидела, как кто-то приближается.
По дорожке брела черноволосая девушка.
Или просто тень, порожденная непогодой и шумом леса.
— Ты сошла с ума? Что ты делаешь? Мне же больно!..
— Прячься, прячься, копуша! Живее! — зашипела Жанчик, толкая ножницами Карину всё глубже в кусты.
Карина со вздохом разрыдалась, когда Жанчик в последний раз выдернула из нее садовое орудие. Тис ягодный уже не казался таким грубым. Напротив. Ветки размягчились, проникая под кожу. Карина беспомощно повисла на них.
Жанчик пролезала в кустарник слева. Карина смотрела на нее как на добрую сестру. Жанчик ругалась, пытаясь продраться поглубже, и закусила губу, когда ветви неожиданно нащупали ее тело. Сквозь набегающую тьму Карина видела, что ее добрую сестру пожирает кустарник. Ветви дергали волосы, рвали свитер и тянули кожу, словно желая содрать ее и просушить.
Тень, похожая на Тому, развернулась. Уходя, она рассмеялась.
На губах Карины играла слабая улыбка.
Они всё-таки сумели спрятаться.
Надо признать, подниматься по лестнице, выискивая обладателя загадочных следов, было довольно жутко. За свою короткую карьеру Денису Шустрову еще не приходилось этого делать. Он задерживал пьяных и разнимал драки, но это не тянуло на охоту за человеком. Вдобавок конкретно эти следы явно были отвратительно холодными и липкими.
Плодовников присел на ступенях, коснулся пальцами какого-то комочка.
— И кто же это у нас тут маленькая грязнулька?
На мгновение Денису почудилось, что полковник оближет пальцы. В полумраке как будто причмокнуло, и Денис похолодел. Он не был уверен, произошло это или нет, и с облегчением увидел, что Плодовников растирает грязь в ладони.
Они поднялись на второй этаж и остановились у перил. Вестибюль отсюда казался фрагментом чужого воспаленного сознания. Упавшая люстра, веревка из проводов, застрявшая в осколках осветительного прибора, обмякший висельник у стойки администратора. Не хватало только туристов-зомби, требующих самый слизкий номер.
Снаружи громыхнуло, и Плодовников расплылся в диковатой улыбке.
— Бабка яйца поколачивает.
— Чего-чего? — не понял Денис.
— Деревенский юмор, сынок. Бабуля моя так поговаривала. Гром — кряк, а она ему в ответ — бряк: «Бабка яйца поколачивает».
Идиотизм какой-то. Денису сейчас всё казалось идиотским.
Они повернули в коридор женского крыла на третьем этаже. Здесь, на ковролине, остались только крошечные влажные мазки. Но даже и без них Денис знал, куда они ведут.
В комнату Томы Куколь.
В пятом блоке кто-то принимал душ. Полицейские вошли и замерли у входа в комнату, в которой не так давно Воан беседовал с Кариной. Из распахнутой двери лился свет. Пахло каким-то дорогим парфюмом.
— Это она. — Плодовников высунул кончик бледного языка и коснулся им усов.
Они заглянули в комнату.
На кровати Томы кто-то аккуратно разложил ее вещи. Справа от школьной формы в лучах потолочной лампы сверкали часики и смартфон с заводской наклейкой на экране. Плодовников поманил Дениса за собой обратно в коридор.
Они встали по обе стороны от двери в душ. Там всё еще шумела вода.
— Что мы делаем, Аркадий Семенович?
— Готовимся произвести задержание, сынок.
— Но кого? Не выйдет ли крупного недопонимания?
— Крупного? Еще не врубился, Дениска? Она — главная подозреваемая и главная зачинщица. Там — человек с лопатой, полной дерьма. И этот человек знает, где стоит включенный вентилятор!
Разумеется, Денис слышал выражение «набрасывать дерьмо на вентилятор». Но едва ли он мог понять, какое отношение это имеет к человеку в душе.
Вода стихла. За дверью зашуршало.
Плодовников положил руку на пистолет. Денис тут же сделал страшные глаза. К счастью, полковник понял сигнал без слов. Его рука покинула кобуру и заняла положение для хвата.
«Только не выламывай! — пронеслось в голове Дениса. — Не выламывай! Не выламывай! Ты не знаешь, кто там! Не знаешь!»
Дверь распахнулась. Из клубов пара выскользнула девушка, обернутая в желтое полотенце, зафиксированное почти у самых подмышек. Черные волосы. Белая кожа. Чистое и ясное лицо, удерживающее намек на какую-то горькую улыбку.
Тома Куколь!
Сердце Дениса пропустило удар, когда он ее увидел.
Это не шло ни в какое сравнение с ее телами и фотографиями, на которых она была безвозвратно мертва, обращена всем естеством к смерти. Лейтенант не мог совладать с эмоциями. Его тело охватила какая-то приторная волна. Как будто кто-то разломил ядовитый тропический плод и натер им кожу Дениса, прошелся по пленкам внутренних органов. Во всём теле ощущался болезненный и сладкий зуд, концентрировавшийся в подмышках и мошонке.
Вместе с тем Дениса переполняла уверенность, что он уже видел эту девушку. Разве не ее Воан повел в музей? Денис каким-то образом знал, что Воану досталась фальшивая Тома. А настоящая — вот она, перед ним.
Тома улыбнулась ему.
— Э-э, привет, — выдавил он.
Плодовников стоял позади девушки. Он взревел и вцепился в Тому как ополоумевший, пережав ей предплечья.
— Не надо так спешить! — огрызнулась Тома.
Движения Плодовникова замедлились. Его как будто зашвырнуло в сон, в котором ему лишь казалось, что он что-то делает.
«И всё равно мы остались рабами», — в смятении думал Денис, отступая к раковинам.
Плодовников впихнул Тому в комнату.
Девушка выскочила из шлепанцев и рухнула на кровать. Полотенце соскользнуло на пол. Тома растянулась на своих вещах, скользя по ним мокрыми руками в попытке сесть. Глядя на ее белые античные груди, и плотные волосы, и губы, и черные как вар глаза, Денис вдруг разделил чувства всех тех, кто ее обожал и пытался убить. Это было сродни высшей форме собственничества.
Такая девушка должна принадлежать только тебе.
Тебе!
И больше никому!
— Держи, лейтенант.
В ладонь Денису упали ключи. Ключи от погрузчика, судя по бирке с инвентаризационным номером. Их звон привел Дениса в чувство.
— Вы… Вы же сказали, что не нашли их!
— Потому что нашел их только сейчас, сынок. — Плодовников не сводил глаз с девушки. — Ты только посмотри… Вот это рыбка.
Тома изучала полицейских. Без особой охоты прикрыла руками наготу.
— И кто же меня арестует? — спросила она.
— Ну всё, я ее задержу, сынок, — бросил Плодовников. — Топай давай.
— Так она же не сопротивляется, Аркадий Семенович!
— Убирайся отсюда, сопляк! Еще пререкаться он будет! Пшел, я сказал! Пшел!
Обстреливаемый этими «пшел, пшел, пшел», Денис выскочил из комнаты. Плодовников попытался запереть дверь и выругался. Денис и сам только сейчас обнаружил, что дверь была выбита и в этом состоянии не задержала бы и сквознячок.
Натирая шею, Денис покинул блок.
— Оденься, — раздался громкий голос Плодовников. — Оденься, я хочу видеть тебя в одежде! Живее, сучка!
— Какой грозный полицейский. Только не размахивай дубинкой чересчур…
Девушка осеклась и захрипела, словно ей на шею надели манжету тонометра, в которой нагнетали давление. Денис в ужасе замер, обнимая себя за плечи. Однако спустя пару мгновений Тома рассмеялась — с какой-то задорной обреченностью, как молодая ведьма на костре.
В холле третьего этажа Денису полегчало.
Он как будто протрезвел. Ему больше не хотелось Томы или ее расположения. Она слишком опасна. Он не мог до конца сформулировать эту сложную мысль, потому что Томе буквально не находилось места в обычном мире. Денис встречал много красивых девушек, но ни одна не тянула на мифологическое сокровище, которое хотелось украсть у богов.
Спускаясь на первый этаж, Денис вертел в руке ключи от погрузчика.
С каждой ступенью его шаг всё замедлялся.