Воан прохаживался в коридоре, поглядывая на всех, кто заходил в актовый зал. Там уже собралось прилично народу. Устьянцева и Плодовников контролировали этот поток, будто пара недружелюбных овчарок. Темный дождь за окнами укоренялся в лужайках и зданиях «Дубового Иста».
Записка Кази запутала всё еще больше. Воан опять пробежался глазами по нескладным буквам.
«Я убил ее. Задушил, изнасиловал и сбросил в озеро Череть. Утопил, как кутенка!
Меня зовут Казимир Прохорович Лейпунский, я 69-го года рождения от рождества Христова. И я не лгу. Казя не лжец. Не лжец! Но 5 ноября что-то случилось.
Теперь ты довольна?
Отпусти меня!
Сознаюсь, я как будто обезумел. Но разве я не заслуживаю счастья? Я ведь тоже человек. Я не буду этого делать…
Не буду…
Не буду…
Это не я!
Это всё мысли дьявола. Они звучали, когда я душил Тому Куколь. Звучат и сейчас. Но я грешен еще кое в чем. Я осквернял ее труп.
Долго!
Очень долго!
Она находится под причалом со спортивными утяжелителями на ногах. Найти можно по цветной бечевке. Я пользовался только ее лицом, а теперь мной будет пользоваться дьявол.
Это не я…
Это не я…
Убери от меня свои руки!»
Воан спрятал записку в пиджак. Ситуация с Казей заслуживала обстоятельного анализа, но Воан не думал, что это к чему-то приведет. Разве что к очередному телу. Ему вдруг стало интересно. Это тело под причалом — оно тоже обезображено? Может, всё это — какая-то игра, в которой нужно собрать побольше мертвых уродцев?
Подошел Шустров. Лицо лейтенанта, несмотря на синяк, светилось.
— Забрал таки, — заключил Воан. — Ну так давай сюда.
Шустров протянул перчатки. Воан хмыкнул, обнаружив, что это комплект.
— Воан Меркулович, а почему вы просто не заставили этого боксера снять их?
— Потому что твой усатый шеф учит тебя, как добраться до пенсии. Я же преподаю азы внимания. А дальше уж сам решишь, кто ты — машина или пенсионер. Что у него с руками?
Шустров обрисовал ситуацию.
Возвращая лейтенанту перчатки, Воан прикинул размеры тех лохмотьев из котельной. Габариты здоровяка и найденной рубашки вроде бы совпадали. Но кто вообще доверяет только воображению? Писатели-шизики? Нужно пойти к кочегару и задать этот вопрос прямо в лоб.
Воан развернулся и внезапно увидел Жаркова.
Кочегар находился здесь же, в коридоре у актового зала. Он с опущенной головой сидел на подоконнике. Либо страдал от похмелья, либо от дурных мыслей. Воану хотелось, чтобы этот тип страдал от всего.
Он протиснулся к окнам. Шустров молча двинулся следом.
— Вот так сюрприз. Как ты выбрался, Игнат?
Увидев их, Жарков поднял голову. Глаза прояснились.
— Запасной комплект ключей. Но там и без них полно инструментов.
— Ясно. Ты что-нибудь жег после моего ухода?
— Нет.
— А кто-нибудь еще приходил?
— Тебе придется заплатить за окна в кочегарне, следак.
— Само собой, — кивнул Воан. — Ты вспомнил, кому принадлежали те кровавые тряпки?
— Нет, прикинь.
— У тебя в твоем вонючем закутке имеется мазь от ожогов?
— Конечно. — Кочегар пожал плечами. — Мазь и плюсом вода — чтобы тепловой удар не схлопотать.
Воан подал знак, и Шустров показал перчатки.
— Узнаешь их? Ты подкинул тому крепкому дурню идею носить их? Что он сжигал?
— Не знаю я никаких дурней, отвали, — отмахнулся Жарков. — Ах нет, один ко мне ворвался со сранья и побил все окна. Тебе придется заплатить за это, следак. Иначе всё из моей зарплаты вычтут.
— Вычтут не только окна, Игнат, — сказал Воан. — Вычтут и всю спонсорскую помощь, когда выяснится, что работник «Дубового Иста» помогал детишкам избавляться от всякого-разного. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду под «всяким-разным»?
Кочегар замялся. Проводил взглядом какую-то девушку.
— А если я что-то такое знаю, то кем я пойду? Соучастником или свидетелем?
— Конечно же, свидетелем. Иеговы. Мне, собственно, плевать, можешь не говорить. Руки того парня — это сущая ерунда в сравнении с тем, что он рассказал. У вас здесь только один способ избавиться от лишнего — твой крематорий. Меня вот что интересует: ты помогал ему рубить?
— Э, нет-нет, Машина, это он сам, — вырвалось у Жаркова. — Тебе нужен Молот. Имени не знаю. Какой-то боксер местный. Но я ничем ему не помогал!
— Я тебе верю.
— Правда?
— Нет, но ты продолжай.
— Этот Молот притащил черные пакеты. Сказал, мясо для пирушки испортилось. А мне-то че? В залупу ему, что ли, заглядывать?
— Наверное, стоило бы.
— Наверное. А палил он без меня. Потому что заплатил за это — за конфиденциальность. Заплатить-то заплатил, а аккуратно не сработал. Руки себе пожег, мутант такой.
— Возьми у кого-нибудь ручку с листиком и хорошенько распиши всё это. Остальные, как видишь, уже трещат как орехи. — Воан помахал запиской Кази. — Будешь в числе первых — и сядешь на паровозик счастья, а не на член какого-нибудь громилы в тюремной робе.
Кочегар закивал с таким видом, словно услышал счастливые цифры воскресного розыгрыша лото. Не прекращая кивать, бросился к Устьянцевой, требуя побольше бумаги. Директриса сухо напомнила ему, что туалеты оборудованы всем необходимым.
Воан посмотрел на Шустрова:
— Перчатки — в пакетик для улик. Потом напишем, что ты сорвал их в результате потасовки. Разумеется, Молот врезал тебе первым. Господи, да как такое вообще можно было допустить?
Лицо Шустрова говорило, что он и сам этого не понимал.
Воан задумался. Тел всё больше. Убийц — тоже. На прежнем уровне оставались только ответы. Всё упиралось в эту чертову девушку. Как будто некая сила открыла упаковку напальчников под названием «Тома Куколь». А использованные швыряла сюда, в этот медвежий угол.
Воан прошел в актовый зал.
На сцене, где обычно размещали рояль или что-то такое с клавишами, стоял орга́н. К нему уже подходил тот щуплый музыкант Юлиан Скорбный. Видимо, планировал скрасить всем ожидание. Или отравить его.
Повинуясь внутреннему порыву, Воан направился к орга́ну.
— О нет, нет-нет-нет, только не запускай свою шарманку, — взмолился Воан.
Он пробирался сквозь ряды кресел из синего бархата. Что-то побуждало Воана ускорить шаг. Возможно, вид органного монстра. А может, слащавое выражение на лице Юлиана Скорбного, говорившее, что на всех вот-вот обрушатся музыка и вонь.
Воан был уже у сцены.
Он видел, что у орга́на растеклась какая-то субстанция, напоминавшая мутную межклеточную жидкость. Сам орган выглядел сложным огромным агрегатом, с блестящими колоннообразными трубами. Эти колонны утопали в золотисто-бронзовой стене и могли сойти за трубы заводика по производству крыс.
В сознании Воана возник абсурдный образ: из труб орга́на вырывается ядовитый газ, а следом разбегаются крысы.
— Только не играй! — крикнул он. Несколько голов повернулись в его сторону. — Слышишь, Скорбный? Не надо! Стой!
Но Скорбный и не думал играть.
Опустившись на колено, он спокойно вытирал тряпкой непонятную слизь. Рядом стояло ведро. Воан запрыгнул на сцену. Ощутил величие орга́на и его чужеродность. Как будто инструмент должен был находиться в декорациях готической церкви, а не в комфортном и просторном актовом зале школы-пансиона.
— Давай сюда тряпку! — потребовал Воан.
Скорбный улыбнулся. Этой скользкой улыбкой можно было смазывать петли.
— Не понял, прошу прощения. Что?
— Говорю, живо передал мне тряпку!
Тут Воан как будто увидел себя со стороны.
Вот он широкими шагами пересекает сцену, и его запонки ярко сверкают в лучах софитов. А человек, к которому он направляется, прикидывается глухим идиотом и бросает тряпку в ведро. Возможно, избавляется от улики.
Воан заглянул в ведро. Тряпка плавала в грязной воде.
— А ведь не похоже, что у тебя проблемы со слухом, музыкант. Что это было?
— Да ничего, просто дождь. Световое окно. Оно над вашей головой, Воан Меркулович. Какое у вас необычное имя. Как у языческого божества. Вы верите в язычество?
— Я верю в Бога и в гнев.
Скорбный смутился.
Воан посмотрел вверх и увидел прямоугольное окно, вделанное под наклоном в высокий потолок. Там вспыхнуло апрельское пасмурное небо. Воан перевел взгляд на ведро и достал тряпку. Она источала резкий химический запах. За ним угадывался какой-то неприятный душок, испарявшийся под воздействием реактивов, добавленных в воду.
— Спрошу еще раз, Юлиан. Что там было?
— Боже мой, да что такого там может быть? Небо плачет, ждет музыки.
Воан покачал головой, пытаясь укрыться от слепящей волны ярости.
— Я сейчас буквально стою на перекрестке сложных решений, Юлиан. Сложные решения, перекресток… И мне нужно успокоиться. Ты ведь поможешь мне с этим?
— Конечно. Чем могу услужить?
— Почему здесь световое окно? Это же актовый зал. И что такая бандура здесь вообще делает? — Воан кивнул в сторону орга́на. — Где классика вроде пианино?
Воан с перекошенным лицом продолжал мять тряпку в кулаке. Скорбный побледнел.
— Эта «бандура», как вы изволили выразиться, — классический духовой орга́н. Он был частью часовни, которая вошла в ансамбль учебного корпуса в конце прошлого века в рамках реконструкции. Отсюда и световое окно. Наследия без света не бывает! Музыки без света не сущ…
— Как вы его закрываете?
— Автоматика. Я хотел оставить вращающийся рычаг, но мне отказали. Зато Оргашу здесь встретили овациями.
Такие вещи давно перестали удивлять Воана. Еще с тех пор, как по делу об убийстве проходил мужик, назвавший свою собаку Палкой. Бедная псина мочилась всякий раз, когда мужик говорил подружке, что хочет кинуть палку.
Воан посмотрел на орга́н.
Лесенка для технического обслуживания духовых труб находилась справа. Совсем недалеко от места, где Скорбный затер подозрительную жидкость. Воан видел, что морось дождя, попадавшая через световое окно, оставляет следы гораздо дальше.
— Что ты там вытирал?
— Влагу, конечно же. Я же говорил. Мишаня придумал накрывать Оргашу во время непогоды, но я иногда забываю. Моя жизнь — это, знаете ли, музыка, а не обслуживание инструмента.
— Мишаня, да?
— Очень набожный мальчик. Очень. — Скорбный благочестиво улыбался.
— Ага, ага… — Воан уронил тряпку в ведро. — А на кой хрен вообще держать это окошко открытым?
— Так ведь для свежести. Это же духовой инструмент. Иногда из него выходит дух.
Воан медленно кивнул. Так же медленно вытер руку о грудь Скорбного.
На белой водолазке остались бурые разводы.
Скорбный ахнул и отшатнулся. Исторг поток визгливых ругательств.
Воан окинул тяжелым взглядом актовый зал.
Все молчали. И смотрели. Пожирали Воана глазами, обгладывали его до косточек. Воан расплылся в широкой улыбке. Теперь у него точно появятся новые поклонники. И некоторые из них даже напишут о нем, о Воане Машине, человеке, который совсем не держится за работу.
Сверкнула молния, и кто-то вскрикнул. Освещение пропало и тут же вернулось. На учебный корпус навалился раскат грома.
Продолжая улыбаться, Воан подошел к микрофону.
Прежде чем начать, Воан попросил списки. Заодно расставил полицейских. Это было несложно, учитывая, что их всего двое. Шустров занял северный выход, а Плодовников — западный. Охрана тоже исполняла свои обязанности, но убийцы могли найтись и среди них, так что они находились во внутреннем кольце контроля.
«Беспокоиться не о чем. Лишь о трупах, — с иронией думал Воан, перебирая бумаги. — Откуда их столько? Где-то прорвало трупопровод Гробово — Подмосковье?»
— Итак, приступим. — Воан поднял глаза. — Я сейчас буду называть имя, а вы будете вставать. — Тут он обнаружил, что не всем хватило места и многие уже стояли. — Хорошо, я буду называть имя, а вы будете голосом обозначать, что вы — это вы. Предупреждаю: у меня хорошая память. Даже если вас здесь больше сотни, я запомню лицо и голос каждого. Поэтому не вздумайте гавкать за кого-то другого.
Он достал револьвер, взял его в левую руку, немного повозившись со списками. Народ заволновался. Даже охранники. Шустров встревоженно коснулся кобуры.
— Иван, — осторожно позвал Плодовников. — Сынок, держи себя в руках.
Воан поднял оружие вверх, держа палец вдоль защитной скобы.
— Это российский револьвер. «Кобальт». Использует револьверные патроны. Многие ошибочно считают, что патроны.357 Magnum — единственный мощный боеприпас. Но наш девятимиллиметровый и стандартный западный имеют одинаковую мощность. Баллистически они идентичны. Если попасть таким в шею, то голова, скорее всего, отскочит в сторону. Вы ничего не почувствуете.
Он опустил руку с револьвером. Многие выдохнули. Устьянцева смотрела с каким-то внутренним напряжением, напоминая голодную собаку.
— Если мне покажется, что во время переклички кто-то перемещается или выдает себя за другого, я сделаю вот так.
Зал обеспокоенно замер, когда Воан опять поднял револьвер.
— Я покажу на подозрительного человека, и его выведут, — продолжил Воан. — Но это игра для всех, поэтому «кобальт» будет дежурить в моей левой руке. Я неплохо стреляю и непременно произведу выстрел, если мне покажется, что ситуация выходит из-под контроля. Но, ведя огонь с левой, я обязательно кого-нибудь задену. Поэтому в ваших же интересах перехватить подозрительную личность самостоятельно.
Зал почти не дышал. Наверняка его считали психопатом. У некоторых от ужаса остекленели глаза. Хорошо, Мила осталась в медицинском центре.
Воан кивнул и опустил оружие.
Еще раз убедился, что его внутренний топ-лист обвиняемых на месте. Чета Мраморских. Устьянцева. Физрук Кренник. Казимир Лейпунский числился выбывшим в этой викторине. Было еще ассорти из убийц-старшеклассников, но они томились в классе биологии, наглядно изучая слабые места человека.
Воан поискал глазами Соню Тихонову. Не нашел ни одной девушки с гранатово-красным каре. Он и не думал, что она даст запереть себя с остальными.
— Мраморская Ольга Дмитриевна.
Мраморская осторожно подняла руку. Ее муж, Вилен Мраморский, отвернулся.
— Я здесь. Но я… я… — Она отпихнула мужа, когда тот попытался ее успокоить. — Я ненавижу ее, ясно? Ее здесь многие ненавидят! За то, что она сделала! Поставила себя на пьедестал! Самая умная! И красивая! Говнище она лесное — вот кто она!
Воан направил на нее револьвер:
— Постойте спокойно, Оля, пока я не закончу.
Оружие отрезвило ее, а заодно сотворило вокруг нее пустое пространство.
Воан продолжил называть имена, тщательно следя за тем, чтобы на каждое имя пришелся голос. Он действительно смотрел на каждого, запоминая человека. Но это всё показуха. Нужно иметь фотографическую память и обсаженный глицином разум, чтобы всех запомнить.
Тем не менее он работал над этой непростой задачкой, и зал как мог содействовал в этом. Кто-то чихнул, и в несчастного впилось сразу несколько рук, пытаясь его удержать. В общей сложности процесс переклички занял минут сорок. Погода продолжала портиться. Снаружи носились вихри из воды и надранной листвы.
— А теперь краткий итог, — объявил Воан, и все оживились. — Вас здесь немногим за сотню, я не буду говорить, сколько именно. Это не важно. Важно то, что количество тех, кого я вижу, и тех, кого я могу домыслить, совпадает со списками. Отсюда вывод: на территории «Дубового Иста» были неучтенные люди. Посторонние. И они мертвы. Убиты.
Зал зароптал.
— А кого убили-то? — Голос тонкий, девчачий.
— Томку! Ставлю штуку грина, что это опять Томка! — А вот этот голос, как слышал Воан, отчаянно храбрился.
— К чему этот цирк, господин Машина? — спросила Устьянцева.
— Цирк — это когда тигры летят через обручи, Галина Мироновна. А здесь через огонь прыгают люди. Мертвые люди, которых, если верить спискам, здесь не должно быть.
— И что это доказывает?
— Что у вас здесь таджикский подпольный цех по пошиву сумок. Или прячется императорская семья из Малайзии. Или что тут обосновался картель из старшеклассниц. Или что все эти убитые люди — один и тот же человек.
Все затаили дыхание.
— Кто? — раздался робкий голос.
— Тома Куколь, — сказал Воан.
Небо озарилось множеством вспышек. Раздался ужасающий треск, проникший даже сквозь закрытые окна. В гущу леса, расшвыривая тени, вонзались огненные вилы. Они обжигали деревья, расщепляя древесину. Воан похолодел. Он уже был свидетелем подобных капризов природы. Сперва молния заблокировала гравийную дорогу, а потом швырнула огромную ветвь в окно спортзала.
Или всё это не имело никакого отношения к природе?
Раздались удары. Как будто прыгали резиновые мячики. Это в окна били сучья, принесенные ветром и бешенством желтой молнии.
Зал синхронно вздрогнул.
А потом вздрогнул еще раз, потому что заиграла органная музыка.
Сейчас, вживую и без динамиков, она обрела мрачную и злую торжественность, как будто вырывалась из шахты преисподней. Потянуло ароматом тления. Но не сладковатым осенним, а душком гнилостной, не желающей подсыхать слизи.
Воан обернулся.
Он и забыл про музыканта. Он отметил его, но не согнал к остальным, потому что в зале и так не было места. Изящные пальцы Юлиана Скорбного нажимали клавиши орга́на. Листы списка полетели в стороны, когда Воан обнажил финку.
Завидев нож, Скорбный отшатнулся, почему-то закрывая лицо.
— Вы не посмеете! Это дорогой и ценный инструмент!
Воан стянул его на пол. Развернулся, припоминая, где именно видел слизь. Предпоследняя басовая труба.
Воан сделал всего один удар финкой.
Из пробитого цилиндра брызнула тоненькая струйка.
Она отдавала тем самым неприятным запахом, который витал по территории «Дубового Иста», когда звучал орга́н. Каким-то образом смердела сама музыка.
— Это всё Мишаня. — Скорбный отполз подальше, не сводя глаз с задумчивого лица Воана. — Он так прекрасно поет. Как юный бог! Любовь превращает нас в безумцев.
Многие подались к сцене. Плодовников и Шустров уже пробивались туда, расталкивая людей. Тут раздался стук. Тяжелый и суетливый, отливающий бронзовым гулом, как будто о ставни железной церкви билась птица.
Звук доносился из орга́на. Из трубы, которую Воан пробил финкой.
— Дайте кто-нибудь ножовку! Живее! — Воан рывком подтянул лесенку для технического обслуживания басовых труб. Ударил ладонью несколько раз по трубе. — Где ты? Где твоя голова, чтобы мы ее не задели?! Голова, черт возьми! Где она?!
Ему никто не ответил.
Предпоследняя басовая труба генерировала загадочные постукивания. Внутри кто-то возился, колотя коленями и локтями по стенам своей темницы. Воан выругался и решил, что возьмет как можно выше. Он взобрался на лесенку и вонзил нож в металл. Трубы были отлиты из какого-то оловянно-свинцового сплава. Вполне надежного, но не слишком прочного.
Стук не смолкал ни на секунду.
Воан старался не вгонять финку чересчур глубоко, боясь поранить человека внутри. Он извлек вырезанный неровный квадрат и уронил его. Воан заглянул в темноту и зашелся в кашле. От смрада в голове всё словно слиплось и растянулось. Стук усилился, как будто узник трубы догадался, что спасение уже близко.
Но почему он молчит?
Воан вонзил в музыканта взгляд, полный злости и отчаяния:
— Как вы его туда запихнули? Кто там? Тут есть какие-то заклепки, чтобы открыть гребаную трубу?
— Там сзади есть технический люк для настройки, но я его запаял. Чтобы… э-э… — Скорбный развел руками. Он был в ужасе. — И разве мы могли как-то иначе впихнуть ее? Только сверху.
— Ее?
Воану хватило одного взгляда, чтобы понять, что так никого не достать. Слишком высоко. Басовые трубы под четыре метра высотой — и не от пола, а от инструмента. Человек наверняка уже проскочил в самый низ. Достать сверху можно только с помощью какого-нибудь троса. Да и то при условии, что попавший в трубу человек в состоянии закрепить этот самый трос вокруг себя.
Пострадавшая не отвечала. Лишь изредка давала о себе знать глухими ударами.
Остальные в немом ужасе взирали на происходящее.
На сцену поднялся запыхавшийся Шустров. Он держал в руке ножовку.
Воан вспомнил, что сам просил достать ее. Вероятно, только по этой причине полицейские сразу же не взобрались на сцену. Они бросились на поиски инструмента.
— Мастерская искусств, — выдохнул лейтенант. — Где пилить? Поперек?
Плодовников вырвал у него из рук ножовку:
— Так распилишь еще, фокусник сраный! Пилим вдоль, ясно? Простукивайте, где пустоты!
— Прижмись к дальней стенке! — Воан саданул кулаком по трубе. — Слышишь? Держись подальше от наших голосов, чтобы тебя не задело!
Он тоже начал простукивать.
Воану вдруг пришло в голову, что всё это напрасно. Его словно перенесло в один из тех снов, в которых он пытается спасти Лию, но у него ничего не получается. Сейчас вот, например, Лия каким-то образом застряла в трубе орга́на. И медленно и мучительно умирала там.
Воан торопливо работал финкой слева, орудуя ею, будто консервным ножом. Плодовников и Шустров вскрывали трубу справа. Кто-то отчаянно извивался внутри, вероятно, задыхаясь и теряя сознание. И ветер вдобавок взъярился, забрасывая окна мокрой листвой.
Внезапно Воан остановился. Стук пропал.
— Слушай, музыкант, а когда, говоришь, вы ее туда поместили? — Вопрос сорвался с языка Воана быстрее, чем мозг успел его осмыслить.
— Февраль, — простонал Скорбный. Он сидел у кулисы и гладил ее. — Жутко и поэтично, правда? Февральская вьюга… Мы с Мишаней не смогли ее поделить. А она и не хотела. Жадная идиотка.
Воан с шумом проглотил слюну. Дальше суетиться не имело смысла. Полицейские попятились. Ножовка выпала из рук Плодовникова. Воан спустился с лесенки и сунул пальцы в образовавшийся зазор.
Вскрытая труба орга́на отворилась, будто дверь древнего саркофага.
Наружу вывалилось тело.
Мертвая девушка. Обернутая в десятки грязных бинтов. От туфелек до макушки. У ног и головы бинты были стянуты небрежно, словно в спешке. Выглядывали только белоснежный лоб и черные, узнаваемые волосы.
Шустров попытался поймать тело, но сразу отшатнулся, сгибаясь в рвотном позыве. Плодовников подстраховал лейтенанта, и только по этой причине мумия не грохнулась на сцену. Однако полковнику не удалось сохранить равновесие, и он мягко сел на задницу с добычей в руках. Его пальцы задрожали, касаясь роскошных волос.
Воан окинул актовый зал полубезумным взглядом. Настоящее болото из испуганных глаз. Точное отражение его собственного состояния. Может, и не точное, но очень близкое. Он подошел к микрофону.
— Кто это? Опять Тома? Кто все эти девушки?!
Его никто не слушал. Все бежали к выходам.
Компашка подобралась что надо. Психопаты и убийцы. Щеба хихикнул и осекся, потому что Молот злобно посмотрел на него. Щебе захотелось рассмеяться пуще прежнего. Тело рестлера и наивное лицо десятилетнего мальчишки у кого угодно вызовут смех.
— Че сказал, козел?
— Я молчал. — Щеба отвернулся к окну.
— Нет, мне кажется, ты че-то там проблеял. Думаешь, я не врежу тебе, только потому, что ты — очкарик?
К собственному удивлению, Щеба понял, что Молот просто храбрится. Надо признать, Щебу это слегка взбодрило.
После визита молодого полицейского все приуныли. В сторону Молота никто не смотрел. Он пытался вернуть утраченный авторитет, развалившись за учительским столом. Остальные расселись по партам.
— Ну так что, очкарик? Двинуть тебе по шарам?
Щеба подошел к окну. Где-то за темнеющим лесом ветер гонял яркие молнии. Щеба вздрогнул, обнаружив, что Молот встал рядом.
— Так че, врезать? — Голос Молота звучал отстраненно. Он тоже смотрел на молнии.
В кабинете раздался журчащий звук. Все повернули головы. Это была Жанчик. Она заняла место над раковиной, благоразумно накрыв ее и свои колени складками теплой клетчатой юбки. Одной рукой она держалась за бортик, а второй поправляла наушники на шее.
— Чего? — огрызнулась Жанчик. — Лучше, чтобы я обмочилась?
— Я, вообще-то, сюда приходил отмывать пластилин с рук, — заметил Мишаня.
— От того, что ты сделал, уже не отмыться, вафля.
— Ты, что ли, отмоешься! Следи лучше за струей!
— А ты за языком!
Все опять замолчали.
Щеба понимал их раздражение и страх. Вдобавок у страха было имя — Тома Куколь. Но не та Тома, в меру вертлявая и обычная девушка, а та, что вернулась. Та, что каким-то чудовищным образом возвращалась раз за разом. Именно страх вытолкал их пару часов назад из общаги. Теперь Щеба понимал это.
Оставив Казю возиться в вестибюле педагогического общежития, Щеба и Жанчик выскочили наружу. Карина бежала впереди. Бежала так, словно это был вопрос жизни и смерти. Она видела Тому. Или чуяла. Иногда Карина выбрасывала руку с гантелью, репетируя один-единственный удар.
И множество ударов потом.
У общежития было два входа. По служебному затаскивали чистое белье и блоки с питьевой водой по вторникам. Через него компашка Молота и покинула общагу. Тогда Щеба еще не знал, что они вырубили полицейского.
Они все настигли Тому Куколь у водонапорной башни. Вышли на нее как гончие, почуявшие лису. Тома улыбалась. А потом гантель в руке Карины сделала свое тяжелое спортивное дело. На Щебу в тот момент нахлынуло облегчение: Тома никому не достанется и никогда не будет еще красивее.
Вот тогда и всплыл страх. Настоящий. Мохнатый, будто паук. Страх не перед тем, что Тома вернется. Страх того, что Тома вернется другой.
Из размышлений Щебу вывел толчок в плечо.
— А ты что с ней сделал, Щеба? — Молот смотрел с интересом. — Что-то же было?
— Ничего. Я только фотографировал.
— Ого, да это пострашнее нашего будет, да, ребят? Безразличный свидетель собственной персоной.
— Я всего лишь фотографировал, — прошептал Щеба.
Под дождь кто-то выбежал и упал. Учебный корпус будто прорвало. Наружу выскакивали люди. Они размахивали руками и кричали. Ранние сумерки пугали их, поэтому они собирались перед учебным корпусом. Что-то внутри здания страшило их, но они отказывались искать спасение в сгущавшейся тьме.
Щеба потянулся к фотоаппарату и вспомнил, что отдал его.
Он бросился в комнатку в конце класса. Там огляделся. В банках с формалином плавали коровьи и свиные сердца. Администрация не скупилась на образование, покупая даже анатомические аномалии. Где-то на полках покоилась крысиная лапка с опухолью, прозванная Браслетиком, но Щеба искал вовсе не это.
Фотоаппарат для лабораторных работ лежал за витриной. Не самый лучший, но вполне работоспособный, с мощной вспышкой. Недолго думая, Щеба разбил витрину микроскопом со стола.
Треск стекла услышали все.
— Ну вот, охренеть, — донесся голос Мишани. — Мы сейчас будем в калейдоскоп играть. А может, и стекла пожрем, как чипсов.
— Что ты там делаешь, Щебоид? — Это уже Карина проявила интерес. — Ты теперь как профессиональный взломщик: вскрываешь всё, кроме вен?
— Просто взял фотоаппарат.
Единственное окно комнатки было затемнено, спасая образцы от солнечных лучей, поэтому Щеба вернулся в класс. Подошел к окну, у которого всё еще стоял Молот. Щеба включил фотоаппарат и быстро настроил его, учитывая погоду и освещение. Сделав несколько снимков, Щеба понял, что придется как-то решить проблему с окном.
— Ну и че там у вас? — Карина подошла к ним. При виде разбегавшихся людей ее глаза округлились. — Только не говорите, что это опять она…
— Слушай, Молот, а вышиби окно, а? — попросил Щеба. — Съемке мешает.
Молот окинул взглядом оконную раму, потом осмотрел класс, задержав взгляд на одном из стульев.
— А там замочек, — глумливым голосом подсказал Мишаня. — Можно его сломать. С божьей помощью. Помолимся, братья и систры во грехе.
Оконные блокираторы стояли везде, где существовала вероятность, что детишки могут выпасть наружу. Молот повернул ручку оконной створки и с силой дернул.
Замок тренькнул, и окно распахнулось.
Щебе вдруг захотелось закричать: «Свобода! Свобода и гравитация, мамуля!» Но он подумал, что это неуважительно по отношению к тем, кто сейчас внизу захлебывался от ужаса.
Теперь к окнам подошли все. Толпу по-прежнему раздирало противоречивое желание: сбежать и остаться на свету, у привычного строения.
— По ходу, нашли еще одну, — задумчиво протянула Жанчик, — хоть я и не понимаю, как такое может быть. И совесть всё равно мучает. И ненависть. И…
Тут освещение в классе погасло, и Жанчик осеклась.
Вдалеке полыхнуло. Дождевые поля проколол огненный штопор. Буря. Надвигалась какая-то жуткая буря. Едва гром стих, в коридоре заслышались шажки.
Все обернулись.
— Нас ведь заперли, да? — Рубцы на лице Алисы потемнели от волнения.
— А ты бы хотела, чтобы дверь отворилась, как по мановению волшебной палочки? — съязвил Мишаня. — Вот куда эти лбы из охраны подевались?
— Наверное, они внизу с остальными.
Все опять посмотрели на школьный двор и мрачные лужайки. Люди понемногу возвращались в учебный корпус. Среди них сновали охранники. Но остался ли хоть кто-нибудь у дверей кабинета биологии?
— Стало быть, нас никто не охраняет, — заметила Жанчик. — Печалька, скажите?
Они посмотрели на дверь.
Внезапно их накрыло пугающее откровение. Щеба уже испытал его на себе, когда стоял в пятом блоке и пялился на входную дверь. В коридоре кто-то стоял, давясь беззвучным смехом, который полоскался в бесцветном, растрескавшемся рте.
— Тома, — выдохнула Алиса. — Господи боже, там Тома!
Существо за дверью заговорило:
— Я красивее и нежнее первого снежка. Кто хочет поиграть со мной? Я буду податливой. Из меня можно слепить что угодно. Даже новую жизнь.
Щеба мог поклясться, что этот вкрадчивый шепот принадлежал Томе.
А еще он мог поклясться, что сейчас сделает свой лучший снимок. Этот снимок опубликуют в газетах, и все увидят, как возрожденная Тома входит в класс. Как она ступает из тьмы в подобие света, а потом падает, низвергается на пол всеми своими жидкостями, поверженная солдатами любови и ненависти.
Некая сила приказала входному замку открыться.
Молот задрожал, вжимаясь в подоконник. Мишаня схватился за крест под галстуком. Кто-то из девушек заскулил.
Дверь распахнулась, толкаемая чем-то вроде порыва ветра.
Фотоаппарат был наготове, но Щеба не успел им воспользоваться. Его ослепила вспышка. Коридорная тьма произвела какой-то радиационный выброс, обрушив этот заряд ему на лицо.
Тот, кто заходил в класс, непрерывно снимал Щебу.
И это существо было огромным и жутким. Оно скрипело и покачивалось, прячась за всполохами обжигающего света.
Просто пришла Тома. Какая-то другая Тома, которую они все так боялись.
Щеба ощутил, как от вспышек его лоб и щеки сморщиваются. Он закричал от боли и обиды. Завизжала Алиса. Или Жанчик. А может, и Карина. Ослепленный и оглушенный, Щеба отступал. Его руки не прекращали снимать.
— Что ты делаешь? — Крик Молота ввинтился ему в ухо. — Прекрати, слышь? Прекрати это!
Мишаня позвал всех. Судя по стихающему топоту, они выбежали.
Остался только Щеба. Он ничего не видел, лишь чувствовал, как ветер и дождь бьют ему в спину из открытого окна. Перестрелка вспышками продолжалась еще несколько мгновений. А потом Щеба перевалился через подоконник.
Уже в воздухе он понял, что всё это время держал фотоаппарат линзой к себе.
Мила растерянно смотрела на очередное тело. Оно напоминало скверно спеленатую мумию. Его принесли и положили к остальным, как только ситуация в учебном корпусе несколько нормализовалась. Если Мила сейчас решит, что с нее хватит, то Воан не будет давить. Только не на нее. И секс тут ни при чем.
«Еще как при чем, — мелькнула подлая мыслишка. — Ты потряс яйцами и растерял весь запал. А чтобы найти убийцу Лии, ты должен держать всё в себе. И любовь, и злобу, и головастиков».
— Что я должна сделать, Воан? В смысле я знаю, чего ты от меня ждешь. Я всегда это знала. Ну, не про тебя, а про родителей. В том плане, что знала, чего они от меня ждут. — Мила выдохнула. Она держала пиво трясущейся рукой. — Я к тому, что есть ли смысл вторгаться в новое тело, если загадка неразрешима в условиях моих скудных возможностей?
— Я бы поспорил насчет твоих возможностей, Мила, — возразил Воан. — Просто делай то, что умеешь. И то, что тебе интересно.
— Это значит, что мы опять уединимся? — Мила укусила ободок пивной банки. — Ладно. Я поняла. Я вскрою этот подарок и посмотрю, что там внутри. Но не жди, что я напишу благодарственное письмо твоему Деду Морозу. Он же оставляет подарки только хорошим девочкам? Или он этих девочек портит и раздает?
Воан пожал плечами.
Перед уходом он взял из шкафчика три банки пива. Хоть какие-то калории и жидкость. Устьянцева так и не подкинула им щедрот из столовой. Две банки Воан отдал Плодовникову и Шустрову. Они ждали в коридоре, у открытой двери, и слышали весь разговор.
Плодовников без колебаний осушил свою банку. Рыгнул.
— Вот теперь ты мне больше нравишься, Семеныч, — заметил Воан.
— Уединиться? Серьезно? Когда ты успел, сынок?
— А когда ты успел стать таким пошлым? Я знаю тебя всего день, и ты прямо на глазах превращаешься из консервативного наставника в усатое и пошлое животное.
Воан ожидал, что Плодовников взбеленится. Но полицейский громко расхохотался. Он подкрутил усы, напоминая пьяного гусара, а потом улыбнулся Шустрову.
— Пей, сынок. Но и думать забудь про черные волосы. Какие же они… ласковые…
Шустров мотнул головой и поставил свою банку пива у стены. Воан кивнул. Так оно и лучше. Не исключено, что усачу в скором времени понадобится помощь того, кто потрезвее.
У выхода из медицинского центра их ждал Кренник. Он стоял под козырьком, прячась от дождя и мрачного неба. Его крупные пальцы сжимали концы розового полотенца, перекинутого через шею.
— Ты бы лучше зонтик взял, Кренник, а не полотенце, — прокомментировал Воан очевидное.
Кренник фыркнул:
— Еще чего. Я не боюсь дождя. Он закаляет.
Никто не прокомментировал эту глупость.
Их группка отошла от медицинского центра. Неоновый крест, символизировавший первую помощь, окружал светящийся ореол. Полицейские опять несли носилки, очевидно, привыкнув к ним, потому что смотрелись полковник и лейтенант естественно, как с оружием. Кренник попытался показать дорогу к озеру, но Воан лишь многозначительно посмотрел на его полотенце.
— В жизни не видывал столько тел, сынки, — вдруг сказал Плодовников, переступая клокочущий поток воды, бежавший по бетонной дорожке. — В смысле чтобы рядышком сразу и убийцы, и жертвы.
— Значит, скучная у тебя работка, товарищ Плодовников, — отозвался Воан.
Он тоже такого не видел. Зато видел много чего другого.
Например, последствия выезда на встречную полосу. Машина депутата, пьяного в слюни, задела автобус с волейболистами. А навстречу им пер тяжеловоз. Ребята ехали на какие-то свои соревнования, в только что отштампованной форме, а потом их самих, уже с почтовыми штампами, рассылали по адресам.
Они миновали сетчатый забор, который, к слову, смотрелся несколько чужеродно на фоне кустарника, как выбритый участок на теле. Вода у причала легонько пузырилась. Как будто кто-то варил парусные шлюпки. Дальний берег озера скрывал слабый туман. Плодовников и Шустров поставили носилки, а Кренник со вздохом расстегнул олимпийку.
Воан завербовал физрука еще в актовом зале — когда все сходили с ума, пытаясь найти выход. Просто чудо, что никто не пострадал в этой давке. Кренник разоблачился, и Воан увидел на его плече потемневшее бугристое пятно, похожее на след от химического ожога.
— Что это?
— А это, слышь-слышь, лают: «Не. Твое. Собачье. Дело». Во как.
— Ты свел татуировку, Кренник. И, вероятно, сделал это в каком-то подростковом порыве. Еще раз спрашиваю: что там было?
Полицейские смотрели на Воана. Их взгляды прицепились к его рукам — тем самым дурным конечностям, которым ничего не стоило выхватить револьвер.
— «Тома», — проскрежетал Кренник, растирая плечи. — Там было всего одно слово. «Тома». Обычные буквы. Может, слегка готические, не помню. Тома иногда издевалась над нами — всеми, кто увивался за ней. Глупышка. Не понимала, что я из себя представляю.
— Ниче себе. У вас тут что, и тату-салон есть? — удивился Шустров.
— Я сам набил. В тот же вечер, как она приказала.
Не прекращая растирать себя, Кренник направился к воде. Вошел по колени, переместил руки на красные плавки и создал там защитный ковшик из ладоней.
— Где искать-то? — обозленно спросил он.
— Ищи цветную бечевку, Кренник, — сказал Воан. — Она будет где-то под причалом. Не бойся.
— Бояться? Да я в крещенские морозы ласты жиром смазываю.
— Ага, чтоб не склеились. Ищи давай.
Кренник заглянул в темень под причалом, оперевшись рукой на доски. Вода теперь доставала ему до живота. Воан ступил на причал и остановился. Дождь серебрился у него на плечах и галстуке.
— Кренник, уточняющий вопрос.
— Я их ненавижу.
— Тату свела твоя любовница, когда поняла, что теряет принадлежащую ей землю?
— Что тут скажешь? У нее особые отношения с кислотой. — Кренник протиснулся под причал. — Вижу! Черт, че-то вижу. Вроде веревку.
На озеро наседали туман и слабый дождь. Воан окинул взглядом эту зыбь. Он не ждал откровений. Просто очередное тело. Если оно будет похоже на Тому, то это лишь подтвердит местное правило. Мертвой здесь может быть только Тома Куколь. Воан посмотрел на часы. Секундная стрелка опять дрожала.
Из-под причала донесся визг. И сразу же визг перерос в рев ужаса.
Плодовников переполошился, делая беспомощные рывки вдоль берега. Он не видел, что происходит. Шустров устремился к Воану на причал. Сам Воан к этому моменту уже заглядывал вниз. Для этого ему пришлось встать на колени и ухватиться руками за край, чтобы не сверзнуться в воду.
В объятиях трупа извивался Кренник.
В кучерявых волосах физрука возилась раздутая кисть. Пальцы стискивали добычу, запястье выгнулось от напряжения. Тело покачивалось в полумраке. Перетянутое веревками, оно напоминало ломоть желто-голубой ветчины. Только черные волосы оставались прежними — необъяснимым злобным символом, не подвергавшимся гниению.
— Снимите! Снимите! Сни… — Кренник на каждом третьем слове уходил под воду.
— Давай руку! Клешню давай! — Воан и сам тянул руку.
Он мог бы спрыгнуть в воду и помочь. Но кое-что остановило его. Некое несоответствие реальности. Как только он заглянул под причал, труп обмяк. Воан мог поклясться, что видел, как мутные глаза, напоминающие выпученные шарики, злобно изучают визжащего Кренника. Глаза прекратили двигаться, едва Воан встретился с ними взглядом. Обмякла и рука мертвячки.
В воду спрыгнул Шустров. Он успел скинуть ботинки и выбраться из штанов, оставив рядом ремень со снаряжением. В воду он вошел в одних носках, трусах и всём том, что полагалось носить сотруднику патрульно-постовой службы выше пояса.
Воды в том месте оказалось по ягодицы. Просто удивительно, как Кренник чуть не захлебнулся.
Шустров выдернул физрука из воды, и тот ошалело зафыркал.
— Я ведь ничего не сделал ей! Единственный, кто ничего не сделал! — Кренник тяжело дышал, пытаясь убрать с глаз налипшую челку. — Тату! Даже набил гребаную тату! Сука!
— Дыши. Ты, это, дыши. И захвати, ну, тело. — Шустров старательно отводил взгляд.
Всё еще всхлипывая, Кренник выудил труп из-под причала и потащил его к берегу. Там тело принял бледный Плодовников. Из воды показались потемневшие спортивные утяжелители. Они волочились следом, как издохшие змеи. Шустров в это время пытался выбраться на причал, сверкая белой кожей. Они напомнили Воану персонажей какой-то сюрреалистичной картины. Что-то вроде «Рыбаки в тумане. Криминал».
Воан задумчиво сошел с причала на траву.
— Ты — единственный, Кренник, кто ничего ей не сделал. Твои слова. Потому что не успел. Я немного понимаю всеобщую шизофрению. Поэтому могу предположить, что за тебя это сделал кто-то другой.
— О чем ты, псих? Я ни при чем. Да я же вообще тут нихера не делаю! Еще не дошло? — Кренник истерично рассмеялся. Он рухнул на траву, подтягивая к себе одежду.
Воан перевел взгляд на Шустрова. Лейтенант стянул мокрые носки и трусы и теперь с ожесточением во взгляде таращился на них. Его конец напоминал озябшего юного тунца.
— Что ж ты, Дениска, в штанишках-то не прыгнул? Целый человек тонул.
— Потому что вы не прыгнули, Воан Меркулович. — Шустров сел голой задницей на причал и со скрипом сунул ногу в штанину. — И там мелко. Этот олух захлебывался в ямке!
— Не дави, Ваня, он тебе не кочка, — вмешался Плодовников. Ему не давала покоя какая-то мысль. — Лучше послушай. Мы втроем не вывозим. Понимаешь? Тут словно трупный дождик прошел. Кто-то должен поехать в город. Или влезть на сосну и поймать чертов сигнал.
— А тут нигде не ловит. — Кренник с отсутствующим видом запустил пятерню в волосы. — Только дальше по дороге. Где все ваши-то? Какого хера именно я должен был лезть в воду? Я вам че, тупорылый французский водолаз?
Воан подобрал полотенце физрука и бросил его Шустрову.
— Оботрись, лейтенант.
Шустров обмахнул ноги полотенцем и опять попробовал влезть в штаны. Неприятный скрип исчез.
Плодовников возился с трупом. Воан помог закинуть тело на носилки. Это, без сомнений, Тома Куколь. Но почему, господи? Почему эта девушка выглядела как Тома Куколь? Ее стягивали веревки, школьная форма утратила цвет, лицо оплыло в зловещей гримасе — ноздри спаялись, будто разогретый пластик, и опустились к перекошенному рту; глазные яблоки разбухли. Несмотря на это, Тома всё равно каким-то образом узнавалась.
Воан отметил, что это уже никого не удивляет. Какая, в сущности, разница: нашли они пятую «тому» или шестнадцатую?
— Думаешь, Казя насвистел нам, а, усач? Думаешь, дорога в порядке?
— Или в порядке, или нет. Нужно поехать и самим посмотреть, что к чему.
— Вот и поедешь с лейтехой. Если выберешься, сменишь его на кого-нибудь посвежее и посуше и вернешься. Только сперва тело в наш полевой морг доставьте.
Шустров смотрел с обидой и болью в глазах. Он как раз закончил выжимать носки и теперь распихивал их по карманам штанов.
— Я останусь, — наконец заявил Шустров. — Я в полном порядке, Воан Меркулович. Не бракуйте меня, пожалуйста.
Воан кивнул:
— Вот и молодец. Но дедушку нашего усатого всё равно придется проветрить.
Они побрели вдоль берега, неся еще одно тело.