Фотография полностью завладела вниманием Воана.
Его плечи и живот расталкивали что-то мягкое, но он не воспринимал эти раздражители. Это были те, кто пришел к музею, чтобы выложить всю правду или солгать так, чтобы сорвать овации. Воан продирался к музейной двери, но смотрел он только на фотографию.
На снимке была Тома Куколь.
Ее лицо покрывал отвратительный серо-синий лишай. Девушка улыбалась, застыв с поднятой ногой в лучах солнца, отражавшегося в осенней листве. На фоне голубого неба замерли разноцветные флажки. Тома находилась в гуще какого-то праздника, но никто не замечал ее уродства.
«Щеба поймал призрака, — думал Воан, хотя сам в это не верил. — Я бы поставил на дефект пленки, но снимок явно цифровой. Так что же это?»
Он получил этот снимок от Шустрова перед учебным корпусом. Тогда же, запинаясь от волнения, полицейский поделился соображениями о троице, которая явно имела виды на Щебу. Что ж, отличная работа, лейтенант. Только хрен ты это услышишь, потому что это работа не за спасибо.
Сам Воан к этому времени изучил смартфон Томы Куколь.
Там было всего одно сообщение, от неизвестного: «Спортзал. 4:15». Никакой истории браузера. Как будто в руки Воану попал магазинный образец, которым кто-то украдкой воспользовался.
Находки они оставили на фармацевтическом складе.
Мила пообещала ничего не трогать, хотя старая окровавленная рубашка и никотиновый базис ее заинтересовали. В машине полицейских нашлась еще одна рация, и Воан вручил ее Миле, а после настоял, чтобы она заперла медицинский центр. Мила обрадовалась и рации, и заботе.
У двери в музей дожидалась Устьянцева. Сухо улыбнувшись, она передала список всех, кто застрял в этот ненастный апрельский день в «Дубовом Исте».
Воан оглянулся. Брешь, оставленная им в толпе, уже заросла.
— Ольга Дмитриевна Мраморская, классный руководитель одиннадцатого «Бета» класса, — объявил он, сверившись со списком. — После нее — сам одиннадцатый «Бета» класс, в котором училась и, видимо, страдала Тамара Куколь. Эти все ко мне. Остальные — к джентльменам в сером. Порядок выберите сами, мне насрать.
При виде витрины с пеньковой петлей Воан замер. Поставленные здесь же стол и два стула как бы намекали, что беседа будет очень и очень серьезной. Воан лишь немного поменял их положение — так, чтобы собеседник видел петлю. Самому же Воану полагалось сидеть под ней. Он не без интереса ознакомился со злоключениями некоего графа, основавшего «Дубовый Ист».
Полицейские заняли свои места. Усач развалился у стенда с какими-то старыми фотографиями, а лейтенанту досталась зона у окна.
Воан приготовил ручку и открыл блокнот.
— Давайте, госпожа директор.
По сигналу Устьянцевой вошли трое.
Некоторое время Воан иронично гадал, кто же ему достанется: толстуха в двубортном поварском пиджаке, тип с лицом умирающего курильщика или молодая эффектная шатенка.
Шатенка в нерешительности направилась к Воану.
— Присаживайтесь. Как вас зовут?
— Вы похожи на висельника. — Она со вздохом разместилась на стуле. — Мраморская Ольга Дмитриевна, классный руководитель одиннадцатого «Бета» класса. Почему это здесь? Вы собираетесь допрашивать детей под петлей?
Воан отмахнулся:
— Это для виновных. Знаете, быть следователем по особо важным делам — та еще морока. Иногда просто срывает резьбу. Но у особого следователя, доложу вам, особые полномочия.
На лице Мраморской проступили белые пятна.
— Какие еще особые полномочия? — прошептала она.
— Ну, я могу вывести отсюда подозреваемого и пустить ему пулю в затылок.
Воан окинул музей взглядом.
Лейтенант записывал бубнеж поварихи. Возможно, он раскрывал дело о краже хлеба. Устьянцева выглядывала в коридор. А вот Плодовников с отвращением опустил глаза. Этот явно всё услышал. Воан усмехнулся. Превышение полномочий еще не самое страшное. За это не посадят — если никто не пострадал, а сам Воан не набил карманы баблом.
Мраморская напоминала ему испуганную собаку. Ее глаза то и дело поднимались к петле, словно к ненавистной палке.
— Вы лжете.
— Давайте-ка лучше проверим, лжете ли вы.
— А у вас есть основания полагать, будто я в чем-то замешена?
— Конечно. — Воан улыбался во весь рот, находя это одновременно неестественным и противным. — Я ведь особый следователь с особыми полномочиями. Я здесь не для того, чтобы прыгать через обруч. Я здесь, чтобы швырять в горящий обруч всех остальных. Что вы можете сказать о Томе Куколь?
Ноздри Мраморской расширились и сузились.
Воан был знаком с этой «ноздревой гимнастикой». Человек либо пытался держать себя в руках, либо готовился в чем-то сознаться.
— Тамара Куколь зарекомендовала себя как трудолюбивая ученица. Она… она, очевидно, работала над собой, поэтому в прошлом году — календарном, а не учебном, если вы понимаете меня — взялась за себя. Поставила перед собой цель и пошла к ней по головам.
— Вы сейчас про учебу или про что?
— Тома не была человеком, которого касается что-то одно. Ее оценки резко улучшились, хотя она стала меньше учиться. Она превратилась в любимицу мужчин.
— Как Лолита, внезапно осознавшая свою сексуальность? Что-то вроде этого? — Воан сделал на странице блокнота завитки будущего абстрактного узора.
Во взгляде Мраморской проскользнул собачий ужас, когда она опять посмотрела на петлю.
— Лолита была жертвой, лишенной базовых прав и свобод. А Тома не такая. Она как будто переродилась. Превратилась в новую версию себя. Пустышка, на которую мужики пускали слюни.
— Ваш муж тоже пускал на нее слюни?
Еще один взгляд на петлю.
— У меня ведь глаза на затылке. Я всё вижу. Даже то, чего не хочу. А сейчас вижу: мерзавку снова разделали.
— Что значит «снова»? По-вашему, можно несколько раз убить человека?
— Только если он не является таковым.
Фраза показалась Воану странной. Он добавил к узору новый виток.
— А хотите, Ольга Дмитриевна, послушать мою версию?
Мраморская неуверенно кивнула.
Воан достал из-под блокнота фотографию. Ту, что нашел на вентиляционном коробе. Подвинул ее к Мраморской.
— У вас был мотив. Шекспировский такой мотивище. Ревность. Тома — настоящая красотка. Мало кто устоял бы. Вы знали о так называемых снафф-муви и об участии Томы в фотосессиях, где она играла растерзанную покойницу. И вы вмешались в одну из таких постановок.
Мраморская зажала рот ладошкой и отпихнула от себя фотографию.
— Я не имею к этому никакого отношения. Как… как вас там зовут?
— Можно просто Иван.
— Я даже не знаю, что такое… вот что вы там сказали, Иван.
Воан кивнул:
— Где вы были этой ночью?
— Дома. С мужем.
— Он может это подтвердить?
— Да. Я сосала ему. А когда он кончил, я сосала ему дальше. Потому что не хотела, чтобы он вдруг вскочил и куда-то помчался, чтобы то же самое ему делала какая-то малолетка. — Она с гримасой отвращения показала на свое лицо. — Вот мои губы! Вот они! Они уже как вареники! Но я не вижу другого способа обеспечивать мужу крепкий сон дома!
Воану стало ее жалко. Но у жалости, как и у закона, свои границы.
— Вы как-то причастны к смерти Тамары Куколь?
— К ее смерти в спортзале? Нет, конечно. Если бы я убила ее, то оставила бы в люке под сценой актового зала. Чтобы каждую репетицию актеров бил озноб, а их реплики коверкал шепот.
Воана охватили сомнения.
Мраморская говорила так, будто имела прямое отношение к смерти Томы Куколь. С одной стороны, не обязательно всё делать своими руками, можно и нанять кого-то. С другой стороны, Мраморская вела себя как лиса, которая лазила в курятник, но ничего не боится, потому что ее спрашивают совершенно о других курицах.
«Не могла же она и кто-то еще убить одного и того же человека?»
И вдруг Воана осенило. Догадка была до того избитой, что, наверное, и сам Господь Бог устал от подобного клише.
— У Томы Куколь есть сестра-близнец?
— Что? Нет, конечно. — Мраморскую позабавил вопрос. — Я бы знала об этом. Об этом знали бы все на свете. Информация о близких родственниках есть в личных делах. Тома никогда не говорила о близнеце. Уж поверьте мне, это просто смешно.
— Жаль. Это бы хоть что-то объяснило…
— Что, простите?
— Тома Куколь чем-нибудь увлекалась? У нее было какое-нибудь необычное хобби?
— Хобби? — Мраморская поморщилась. — В смысле до того, как она преобразилась? Или после?
— Без разницы. Так было или нет?
— Она упивалась своей внешностью и мужиками, которые клюнули на нее. А до этого ничем не выделялась. Любила кино, ходила на кружки, гадала на Черном Дереве. Обычная девочка.
Воан рассеянно прищурился. Казалось, Черное Дерево было повсюду. Оно даже просочилось на детские рисунки. Воан вынул буклет и посмотрел на карту территории. Мрачное деревце, похожее на дуб, по-прежнему выглядывало из стилизованного леса.
— Можете идти. И на вашем месте я бы поработал над подачей истории про «вареники». И над всем остальным.
Мраморская покраснела и встала.
Перед уходом она бросила на петлю взгляд, который сложно было назвать прощальным.
Когда шатенка ушла, Воан обратился к своим заметкам.
Мраморские однозначно были в чем-то замешаны. Жена билась за семейное счастье, беря дополнительные постельные смены, потому что муж завел интрижку. Разумеется, с Томой, отношения с которой неожиданно вышли на скульптурный уровень.
Воан поднял снимок к глазам. Чуть наклонил голову вбок.
В «Дубовом Исте» полно красавиц, как видел Воан, но все почему-то зациклились на Томе. Потом ее соседка по комнате. Карина. Она точила на Тому ядовитый зуб, но, по ее же словам, не успела им воспользоваться. А еще в спортзале красноволосая девушка швыряла мячом в видеокамеру.
Этим двоим Тома тоже наступила на хвост? Или они помогали любимой классной руководительнице, потому что сами такие добренькие и хорошенькие?
Оставалась еще госпожа директор. Устьянцева явно говорила меньше, чем знает. А ее братец Казя явно хотел рассказать больше, чем ему разрешалось. Кем разрешалось? Это был самый настоящий бедлам, но голова у Воана не болела. Он получал удовольствие. Лия была бы не против вот такой передышки. Он посмотрел на часы и увидел, что они исправно отсчитывают время.
Воан записал в блокнот несколько мыслей.
«Кто убил Тому?
Оргия убийства. Кажется, участвовали все, но кончил кто-то один.
Клятые съемки. Кто их организует?
Администрация. Пушок по всему рылу. Кто, как и когда?
Исполнитель?
А есть заказчик?
Казя.
Щеба.
Карина-Мальвина.
Крыса директор.
Мраморские. Тупая фамилия.
Те трое в общаге. Кто они?
Нахрена швырять мяч?
Что за Черное Дерево?»
Сквозь шелест капель прорвалась органная музыка. Она звучала только снаружи, сливаясь там с шумами леса и непогоды. Воан поморщился. Его мозг помнил запах и теперь вбивал его прямо в нос.
Немного подумав, Воан дописал:
«Музыка воняет. Почему?»
В коридоре возник шум. Устьянцева обратилась к кому-то гробовым голосом. Шум усилился. А потом прогремел крик.
— Я хочу сознаться! Это я ее убила!
Это было комично, как в дешевом телесериале. Воан приготовился к первой серии.
Устьянцева попятилась, словно в дверь пытался протиснуться призрак.
Воану вдруг показалось, что в музей сейчас войдет Лия, и он бросится к ней и простит убийство и всё, что она могла натворить, пока была мертва. Однако вошла скуластая девушка в растянутом свитере с принтом «Дубовый Ист». На ее тощей шее болтались полноразмерные наушники.
— Ну и че, это я ее убила, — заявила она с порога. — Чего искать-то?
Устьянцева заглянула в список, пытаясь найти ее имя. Воан сказал, что не нужно.
— Проходи. Как тебя зовут?
Плодовников и Шустров нервно заелозили на своих местах.
Девушка подсела к Воану и дружелюбно протянула руку.
— Жанна Нефедова, одиннадцатый «Альфа» класс. Но все зовут меня Жанчик.
— Что ж, по крайней мере, здесь знают, что такое этикет, — заметил Воан, пожимая руку. — «Альфа» класс — это параллель? Не самая простая система. Так что ты такое говорила, Жанчик? Или мне послышалось?
Девушка положила ладони на колени и несколько раз кивнула, как на уроке.
— Не послышалось. Я, альфашка Жанчик, убила Тому Куколь. Она отбивала парней. Но теперь не будет, потому что я отбила у нее всё желание. Точнее, не отбила, а отрезала. Я покажу вам, где тело.
Воан бросил быстрый взгляд на полицейских. Они смотрели с сомнением.
— Покажешь, где тело? — переспросил он. — Может быть, лучше покажешь орудие убийства? Для коллекции только его не хватает. Мы же коллекционеры в первую очередь, правда, парни?
Плодовников и Шустров согласно закивали.
— Какие же вы глупые, мальчики. — Жанчик тянула губы в болезненной улыбке. — Я убила настоящую Тому Куколь, а не ту из спортзала.
Воан видел, что девушка не в себе. Она держала руки ладонями вниз, демонстрируя спокойствие, но на лице словно застрял сигнал осциллографа. Уголки рта подрагивали, а нижняя челюсть дергалась, будто ящичек, по которому постукивали.
— Ты убила Тому Куколь — но не ту, что из спортзала, а какую-то другую?
— Да, настоящую. Я покажу.
— Покажешь? — усомнился Воан.
— Ну да. А че? Удивительно, что ее до сих пор не нашли. Ведь сошел снег. Хотя там кусты. И я так рада, что у вас здесь петля. Сразу на душе как-то легче становится. Должно же ведь становиться, да?
Воан приготовил блокнот:
— Когда, говоришь, ты ее убила? В котором часу?
— Почему в часу? У меня не такая хорошая память, чтобы помнить час. Но я хорошо помню день.
— День? — Теряясь в догадках, Воан отложил ручку. — И какой же?
— Тридцатое. Пятница. За день до Хэллоуинского движа.
Воана передернуло. Он ненавидел все эти языческие праздники. Особенно Хэллоуин. Возможно, потому, что этот день тоже имел кельтские корни, как и его имя. Лия любила их за двоих.
— Хэллоуин — октябрь, — пояснил Воан для полицейских.
Лейтенант, судя по лицу, прекрасно знал эту дату.
— А ты ничего не путаешь, девочка? — подал голос Плодовников. — Это точно октябрь прошлого года?
— Октябревей не бывает, дедушка. Так вам показать, где тело?
— А ты куда-то спешишь?
— А я-то при чем? Я просто сейчас обдуюсь. Мочевой пузырь и тайны всегда связаны, а?
Воан пристально посмотрел на нее:
— Прежде чем я встану, ответь мне на один вопрос. Ты за это заплатила? Ты заплатила за то, чтобы убить Тому Куколь?
Жанчик удивилась:
— А разве ты платишь кому-то, когда убиваешь? В смысле платишь за это Богу. Или дьяволу. Но разве ты платишь за это человеку? — Она сунула руки между ног, наклонилась, потом распрямилась. — Я уже не могу. Так мы идем или как?
Воан поднялся. Версия о снафф-муви, премьерах этого дерьма где-нибудь в подвалах, жутких фотосессиях и прочее — всё это рушилось как карточный домик.
— Пойдем, Жанчик, прошвырнемся по местам твоей боевой славы.
— А после этого Тома оставит меня в покое?
— Если она жива, то, конечно, оставит.
Говоря это, Воан язвил. Он и подумать не мог, что девушку охватит дрожь. Она чего-то боялась, но не черной петли и не правосудия. Перед тем как покинуть музей, Воан сообщил Устьянцевой, куда они направляются. В других обстоятельствах он бы не стал этого делать, но им могли понадобиться настоящие носилки. Так что он сказал.
Лицо Устьянцевой приобрело нездоровый влажный оттенок.
«Ты не знаешь, куда мы идем, Галина Мироновна, но боишься, что мы окажемся там, где бы тебе не хотелось, — стрельнула мысль. — Вот и посмотрим, что из этого получится».
На дороге, в серой пелене мороси, показался мужчина. Он семенил по гравию и постоянно оглядывался. В основном смотрел на лес. В какой-то момент мужчина спохватился и начал прихрамывать, как если бы это было непременным условием его передвижения.
К Казе выбежал охранник. Ворота всё еще были открыты.
— Какого хрена, Казимир? Где твой монстр?
Казя выдавил жалкую улыбку.
«Монстр» сейчас отдыхал в зарослях. Казя разогнался, а потом пустил левые колеса погрузчика на обочину. Машина задрожала, когда под ее поступью захрустел подлесок. Казя резко крутанул руль. Колеса, цеплявшиеся за дорогу, задрались выше некуда.
Еще и ковш.
В последний момент Казя направил его вниз.
Погрузчик безнадежно увяз в деревьях, будто монетка, поставленная на ребро. Разумеется, версия с «безнадежно увяз» предназначалась для чужих ушей. Толковый водитель сумел бы вернуть погрузчик на дорогу. На самом деле погрузчик стоило бросить еще у завала.
Но Казя не был уверен, что Тома отпустила бы его пешком.
Воспоминание о девушке привело Казю в ужас. Его окутало состояние любви и страха. Всколыхнулось отвращение к себе. Он прошел через ворота, горестно махнув в сторону охранника. Немного постоял, соображая, где еще хотят услышать его ложь. Он оглянулся на дорогу, по которой только что шел.
На ветру покачивался лес. Дождь выщелкивал камешки. На гравийке стояла Тома. Ее губы кривились в мерзкой улыбке. Школьная форма, насквозь промокшая, висела, обтягивая фигурку. Тома желала получить свое.
Казя торопливо отвернулся и потрусил дальше по территории.
Он добежал до первой лужайки и увидел, как учебный корпус покидает группа людей. Перед Устьянцевой шел следователь со странными бело-голубыми глазами. Рядом плелась ученица с наушниками на шее. Сбоку шагали полицейские, таща синие санитарные носилки.
Казя на ходу замахал рукой.
Группа остановилась. Воан Машина упер руки в пояс. Его галстук обвился вокруг шеи, и Казя подумал, что следователь похож на висельника. Или очень скоро им станет.
Казя нагнал их и горестно пожал плечами.
— Батюшки святы, не сдюжил. Деревья, господи! Тупые деревяшки. Тупые. Дорога посыпалась, как только я начал с ними бодаться!
— С той стороны кто-нибудь был? — резко спросил Воан.
— Никого, — соврал Казя. — Вот ей бо, никого!
— И как же так получилось, что там — никого, а ты — здесь? И что с одеждой?
Казя смутился:
— Так это, трос. Дергался на нем, как жук. Подрался весь, пока цеплял. Ну и слетел с дороги. Малышок нахрен завалился. Чапал с полкилометра оттудова.
Устьянцева разозлилась:
— Так ты ничего не сделал, Казимир. И вдобавок потерял погрузчик школы!
В ответ Казя показал на комбинезон. Вот, мол, смотри: я старался, даже желудок прослабило. Но правда заключалась в том, что комбинезон ему подрала та женщина. Он обнаружил это по пути назад. Но почему он врет? Он же хотел во всём сознаться. Но хотел ли он сознаться в еще одном убийстве?
Казю окатило холодом. Это всё Тома. Это всё она, проклятущая Тома! Сводит его с ума.
Воан пронзил Казю своими холодными глазами:
— Сколько, говоришь, ты «чапал оттудова»?
— С полкило. В смысле не «полкило», мы ж не в магазине. Где-то с половину километра.
— А километр, по-твоему, это сколько?
— Ровно одна тысяча метров, товарищ следователь.
— Значит, ты шел от завала пятьсот метров, верно тебя понимаю?
— Абсолютно. — Казя чувствовал, что дал маху, но не мог понять, где именно.
Тут он сообразил, что напортачил с расстоянием. И следователь понял это, потому что сам был свидетелем тому, как завал образовался. То есть имел четкое представление о расстоянии, которое ему пришлось преодолеть, чтобы добраться до «Дубового Иста».
— Я всё расскажу, — вырвалось у Кази. — Только дайте собраться с мыслями, а? И, это, не подумайте. Я не убивал ту в спортзале! И не имею к этому отношения! А если где-то и лукавлю, то лишь потому, что не привык болтаться среди белых воротничков. А вы все такие…
— Какие? — спросил Воан.
— Белые, — беспомощно выдохнул Казя.
Девушка с наушниками на шее смотрела с нервной улыбкой. Казя вдруг понял, что это улыбка облегчения. Такая же должна быть и у него! Девушка в чем-то созналась, поэтому полицейские и тащили носилки. Неужели они направлялись к озеру?
— Ладно, Казимир, ты меня заинтересовал, — наконец медленно проговорил Воан. — Ты хочешь дождаться нашей беседы в наручниках или без оных?
Казя глупо рассмеялся:
— Батюшки святы, конечно же, без оных. Мои руки только для скуки.
— Тогда шуруй к остальным и будь хорошим мальчиком. А потом мы поговорим, и ты облегчишь совесть, как и хотел.
Казя кивнул.
Устьянцева смотрела немигающим змеиным взглядом. Словно он хранил какое-то опасное знание. Но что он мог рассказать? Его интересовали только собственные беды.
Когда они ушли, Казя посмотрел на свои руки. Ими он выдавил жизнь из чужого горла, будто пасту из тюбика, но на этих руках всё еще не было наручников. Он помчался к педагогическому общежитию. Дождь стоял дымчатой пеленой, и Казе хотелось думать, что никто не заметит его бегства.
В общежитии уверенность покинула Казю. Огромная пыльная люстра вестибюля дрожала, как будто поблизости проходил поезд. Под взглядом Кази люстра успокоилась. Он поднялся к себе. Там схватил тетрадь и ручку. Обмер, услышав, как дверной замок тихонько щелкнул. Казя на негнущихся ногах подошел к двери. Сердце учащенно забилось, когда до слуха донесся мелодичный звук, очень похожий на смех.
Позабыв обо всём, Казя бросился к раскрытой тетради.
Начал писать, едва замечая, как по щекам катятся слезы.
От Воана не укрылась нестыковка.
Только по этой причине он уточнил, правильно ли его собеседник ориентируется в метрической системе. Лейпунский хотел расколоться. Сознаться в чем-то для себя неприятном. Воан посмотрел на Жанчика. Девушка рассеянно шагала по мокрому газону. Она тоже выглядела как человек, который сунул в карман чужие деньги, а потом вдруг осознал, что этим от совести не откупиться.
«Так что ж вы оба раньше-то не сознались?»
И тут Воан всё понял.
Это казалось бредом сумасшедшего, но девушка вела их к якобы убитой не просто так. Она хотела оправдаться. Жанчик кого-то убила. Как она думала — Тому. А этим утром вдруг выяснилось, что с Томой уже разобрались. И сделал это кто-то другой. Наверняка эта мысль опалила Жанчика. Если ее жертва не Тома, то, может быть, это вовсе и не убийство.
Лишь одной детали не находилось места в этом пазле.
За период с октября по апрель Жанчик обязательно столкнулась бы с Томой. Так почему Жанчик не попыталась сознаться раньше? Возможно, причина крылась в самом убийстве. В шуме, которое оно произвело и которым сдвинуло всё со своих мест. Воан мотнул головой. Нет, он что-то упускал. Воан вспомнил, как девушку трясло, когда она спрашивала, оставит ли ее Тома в покое. Но о какой Томе шла речь? О живой или о мертвой?
Что погнало крыс с тонущего корабля убийств именно сейчас?
Они обогнули учебный корпус и пошли по широкой бетонной дорожке. Отсюда были видны озеро и качавшиеся парусные шлюпки у причала.
— Госпожа директор, а что у нас со связью? — спросил Воан. — Не думаю, что родители учеников одобрят факт ее отсутствия.
Устьянцева переменилась в лице.
— С каких это пор факты одобряют или нет? Возможно, непогода что-то повредила.
— А интернет спутниковый?
— Ну, разумеется. Как бы мы еще в этой глуши детей учили!
— Почему же вы говорите так, будто где-то оборвало провода?
Устьянцева пристально посмотрела на Воана:
— Знаете, господин Машина. Если бы я могла, то попросту отрубила бы связь с внешним миром. Внешнему миру здесь нечего делать. Уж точно не сейчас. Я всё равно считаю, что происходящее — чей-то дерьмовый розыгрыш. Розыгрыш, ясно?
— Ну, это мало похоже на розыгрыш, Галина Мироновна. — Плодовников мрачно оглядывался. — Розыгрыш — это когда тебе дарят консервированные носки. Все смеются, хохочут, тычут пальцем. А здесь даже шакалы не лают. Здесь убийство.
Однако Устьянцеву было не так просто сбить с толку.
— Из какого ты класса? Альфа? — Она дернула Жанчика за руку. — Не много ли вас там таких… уродок, которым нужно внимание?
— Эй, эй, полегче, — проскрежетал Плодовников. — Если девочка сейчас приведет нас к телу, то ваша агрессия сыграет против вас. Будете волком выть.
Устьянцева убрала руку.
— Почти пришли, — сказала Жанчик.
Они вышли к северо-восточной части «Дубового Иста». Сквозь туманную морось угадывались очертания построек. Воан предположил, что это оранжерея с тусклым куполом и пара ангаров или гаражей. Теперь он видел, что проход к озеру и причалу закрывает сетчатый забор.
Жанчик показала на живую изгородь.
— Только, ради бога, лезьте туда осторожно, — скривилась Устьянцева. — Это тис ягодный. Вечнозеленый и вечноядовитый.
— Ядовитый? — изумился Шустров.
— Может, нам и от электричества отказаться, раз оно такое опасное?
Поначалу никто ничего не увидел. Подойдя ближе, Воан обнаружил место, на которое показывала девушка. Это была неаккуратно заросшая дыра. Первым в нее заглянул Плодовников. Его голова скрылась в ветках и вернулась. Воану захотелось рассмеяться. Усы полицейского выглядели так, будто их шарахнуло током.
— Что там, Аркадий Семенович? — жалобно спросил Шустров.
— Висит, — невпопад ответил Плодовников. — Может, показалось?
Воан присел и всмотрелся. Там, где саженцы втыкали в траншею с дренажем, еще осталось немного места. Во тьме слабо мерцали бордовые женские сапожки.
«Но сапожки — это еще не тело».
Воан распрямился и включил фонарик на смартфоне. Заглянул с ним в дыру.
Там висело обезображенное, карикатурное тело, собиравшее на себе капли.
Черноволосая девушка в стеганой осенней куртке. С жертвой произошло что-то чудовищно странное. Кожа ее казалась рассыпчатой и серой, как брошенное осиное гнездо. Кустарник проник в девушку, изодрав ее изнутри. Ветви раскрошили череп и теперь торчали подобием уродливой короны. Лицо смялось и пожухло. Сохранились только черные волосы, раскинувшиеся мертвой паутиной.
Словно в ярости, кустарник пророс и сквозь ее одежду.
В дыру поочередно заглянули лейтенант и Устьянцева.
— Этого не может быть. — Директриса побледнела. — Почему это вообще происходит? Кто-нибудь может объяснить, что тут, мать вашу, происходит?
Шустров отскочил как ошпаренный. Потом и вовсе отбежал, давясь собственным языком.
Воан не сводил глаз с девушки.
— Даже не рыпайся, Жанчик. Твоих рук дело?
— Я же говорю, че. Убила. Прикончила Тому.
— Тому Куколь?
Девушка кивнула.
Воан кивнул в ответ.
— Так, ясно. Тому Куколь. Об этом поговорим позже. Как убила и за что?
— Как это за что? За красоту. Слышали вообще о таком? — Она поискала глазами. — Садовики тоже где-то здесь.
— «Садовики»? Что это?
— Садовые ножницы. Убить — это ведь легко. Труднее заманить. Но и это, прикиньте, не так сложно. Особенно если человек только и делает, что живет, лишь бы его нахваливали, как говно печеное.
Плодовников натянул перчатки и сунулся в кустарник. С треском дернул за что-то.
Всеобщему вниманию предстали садовые ножницы.
Воан повертел ножницы в руках, но перед этим тоже надел перчатки. Металл одряхлел за зиму. Если на нем и была когда-то кровь, ржавчина смела ее подчистую.
— Где же ваш садовник, госпожа директор? Разве кусты не стригут?
— Казя? Вы с ним только что разговаривали. И разве похоже, что он доводит дело до конца? Небрежность — его конек.
Воан жестом показал Шустрову, чтобы тот задержал девушку.
— Ведешь ее в наручниках, лейтенант. Только накрой их чем-нибудь. Я не хочу, чтобы другие здешние убийцы подумали, будто у них всё в полном порядке.
Он приказал Шустрову запереть Жанчика в блоке с Щебой и Кариной-Кариной. Чем не КПЗ? Лучше, конечно, запереть их в какой-нибудь кладовке. Возможно, позднее они так и поступят. Нужно поскорее изолировать убийцу и разобраться что к чему. А с последним выходило не очень.
Шустров помог девушке снять свитер, а потом намотал его поверх надетых наручников. Так они и удалились — молодой полицейский и воодушевленная девочка-убийца.
— Как доставать-то будем, сынок? — спросил Плодовников.
— Кому-то придется поработать орудием убийства.
— Кому-то?
Воан сунул руку к пояснице и вернул ее с финкой.
— Ты таскаешь нож с кровостоком? — изумился Плодовников.
— Никакого шанса ублюдкам.
Плодовников с сомнением посмотрел на садовые ножницы:
— Черт возьми, а как же криминалисты?
— А что тебе криминалисты, Аркаша? Мы на территории школы. Кто даст гарантию, что сюда никто не сунется, пытаясь избавиться от улик? У тебя хватает людей? Приборов? А мозгов? Послушай. Я сгребу все тела, какие только найду, и слеплю из них громадного человечка, если посчитаю, что это пойдет расследованию на пользу.
Плодовников нахмурился.
По правде говоря, Воан мог вообще ничего не делать. Можно было дождаться, когда разблокируют дорогу, а после улететь в закат. Так почему же он лез из кожи вон, чтобы докопаться до истины? Почему тряс всех так, словно они были фруктовыми деревьями, а он — голодающим?
Потому что смерть Лии изменила его. Заставила срезать углы.
Воан снял рацию с пояса:
— Мила, это Иван. Я примерно помню, сколько там у тебя места. Но скажи: на складе можно соорудить столик для еще одного тела?
— Для еще одного? Да ты и впрямь машина. Не хотела бы я лечь с тобой. В смысле я не против. То есть… — Заминка выдала замешательство Милы. — Да, конечно, у меня найдется местечко. Но потом мы достанем вязаные шапки, потому что я уменьшу температуру на складе. Покопаемся друг в дружке. Только не копайся во мне, пока я сама не разрешу, ладно?
— Ладно. — Воан растерянно улыбнулся.
Он отключил рацию и сообразил, что кого-то не хватает.
Устьянцева обнаружилась метрах в тридцати от них. Она направлялась в сторону одного из складов. Или гаражей. Ее каблучки глубоко увязали в мокрой траве.
— Куда это вы собрались, госпожа директор? — крикнул Воан.
Устьянцева с раздражением обернулась:
— За новыми садовыми ножницами. Я, знаете ли, тоже не собираюсь здесь торчать. А эту игрушку, что вы нашли, оставьте себе. Будете ею в отделении обрезания делать.
Плодовников колыхнулся и вдруг расхохотался.
Воан криво усмехнулся и понял, что тоже смеется.
Но где-то глубоко внутри.
Денис Шустров чувствовал себя неловко, ведя Жанчика вот так — со свитером, намотанным у нее же на руках. Только идиот не догадается, что к чему.
В вестибюле педагогического общежития царствовала сонная тишина.
Взгляд Дениса опять обратился к люстре. Жуткая вещь. И огромная. Стук капель по подоконникам навевал образ туманного утра, хотя перевалило уже за полдень.
— Идем, — бросил Денис. — Отведу тебя к дружкам-приятелям по профессии.
Он не знал, действительно ли эта девушка убила кого-то. О нет, тут никаких сомнений: убийцей может быть кто угодно. Кто сомневается, тому лучше вернуться на свою планету. Но Жанчик, на взгляд Дениса, производила совсем уж библейское впечатление: как человек, который сознался, но не раскаялся.
На втором этаже раздался грохот.
Денис задрал голову. Вроде хлопало окно.
Жанчик тоже вскинула лицо:
— Шагай быстрей, легавый. Где ты там решил задрать мне юбочку?
Денис опешил. Всю дорогу девушка молчала — и вдруг на тебе.
Немного обидевшись, он отвел ее к блоку, где уже томились Щеба и Карина. Еще в коридоре Денис напомнил себе, что у каждого блока по две внешние двери. А значит, входить и выходить лучше через какую-то одну.
— Стань лицом к стене, — приказал Денис, обращаясь к Жанчику. — Щеба, ты меня слышишь? Отойди от двери.
— Слышу, да, конечно! — отозвался Щеба. — Уже отошел. А можно мне мою камеру?
— Нет. — Денис отпер дверь. — Заходи давай.
Жанчик послушно вошла и замерла в коридорчике.
Щеба жался к двери комнаты номер «17». Оттуда доносилась музыка.
— Стойте там. Оба. — Денис облизал губы. — Не нервируйте меня.
Он раскинул ключи на ладони, подбирая нужный. Ему всё казалось, что эти двое сейчас накинутся, сорвут с него кепи и наденут ему на лицо. А потом пристрелят из его же пистолета. Наконец ключ от девятнадцатой комнаты отыскался. Дверь распахнулась, и Денис подавил постыдное желание самому там запереться.
Он кивнул Жанчику. Снял с нее наручники и вернул свитер.
Девушка заглянула в чужую комнату:
— Так ты че, запрешь меня здесь, легавый?
— Да. И следи за языком.
— А куда я по нужде ходить-то буду?
— В ладошки! — Щеба загоготал.
А вот это действительно проблема.
Запирать подозреваемых в классе или подсобном помещении не имело смысла, если там нет санузла. Вдобавок закон на территории «Дубового Иста» представляли всего три человека. А это слишком мало, чтобы постоянно выводить подозреваемых «побрызгать на кустики». Блок в общаге — идеальный вариант, учитывая, что занимала его девушка, желавшая отравить Тому.
Но что же идеального, если облегчиться мог только Щеба?
Запирая блок, Денис думал, что всё это — очень плохая затея.
Тащить тело пришлось вдвоем.
Воан шагал первым, окидывая мрачным взглядом окрестности. Дождь порождал зыбь, в которой плыли здания и лес. Молнии утихли. Костюм Воана потяжелел, но еще не промок. Воан подумал, что не мешало бы сбегать за плащом к «дефендеру».
— Давай-ка кое-что обсудим, сынок, — вдруг сказал Плодовников.
— Я, кажется, говорил тебе, чтобы ты этого «сынка» засунул себе в задницу. Говорил? Чего надобно, старче?
Плодовников затравленно огляделся. Поблизости никого не было. Только они вдвоем трусили сквозь морось, покачивая носилками. Устьянцева покинула их компанию, как только вручила им садовые ножницы, которые еще не успели заподозрить в чьей-нибудь жуткой смерти.
— Как думаешь, Иван, это может быть правдой? Это может быть она?.. И какого хера именно я должен на нее таращиться?!
— Ладно, стой.
— Что, вот так сразу?
Воан опустил свою часть носилок. Плодовников тоже присел и распрямился.
Тис ягодный оказался крепким орешком. Воан не стал ждать, когда им принесут нормальные садовые ножницы. Он орудовал финкой и поранил руку. Тис пророс сквозь девушку. Или это она проросла сквозь кустарник — как посмотреть. Ветви торчали отовсюду. Когда тело опрокинули, стало окончательно ясно, что его не опознать. У Воана тогда еще промелькнула мысль, что тис пробил не только глазницы и нос девушки, но и присунул ей в рот.
И сейчас тело, из которого торчали толстые, негнущиеся ветви, покоилось на носилках. Лежало словно окоченевший еж-мутант, которого они обстригли как могли.
Плодовников бросил взгляд на изуродованное лицо:
— Ты думаешь, это… она? Девушка утверждает, что это Тома. Но разве такое может быть? Нас вот уверяют, что Тамара Куколь — единственный ребенок в семье. А так ли это?
Воан присел. Пропустил сквозь пальцы локон черных волос. Мельком взглянул на смарт-часы трупа. Экран давно погас. Воана пробрал озноб. Ему показалось, что часы покойницы включились, изображая механический циферблат, и пошли назад, стремясь вернуться к моменту смерти.
Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. А когда открыл их, то увидел, что часы девушки мертвы, как и она сама.
— Сейчас рано об этом говорить, Аркадий Семенович. Но что-то мне подсказывает, что подобие ответа может сыскаться в нашем полевом морге.
— Подобие ответа? Но не сам ответ?
Воан взялся за носилки сзади:
— Но! Пошла!
Плодовников оглянулся, окатив Воана презрением, но всё же поднял носилки.
«Теперь только ты и я, милая, — думал Воан, подстраиваясь под шаг полицейского. — Жаль, нельзя посмотреть в твои глаза и узнать их цвет. Они банально отсутствуют».
Пока они шли, Воан подбил итоги последнего часа.
Итак, у них на руках два трупа. Первый — это, бесспорно, Тома Куколь. Второй — тоже Тома Куколь, но тут можно поспорить. Что Воан не ставил под сомнение, так это то, что он участвовал в транспортировке настоящего тела. Вдобавок они обзавелись подозреваемыми и получили устное признание в убийстве.
Они обошли учебный корпус. Показался медицинский центр. Дверь распахнулась. В проеме возникла Мила. Ее белый халатик развевался на ветру, а сама она призывно махала рукой, будто жена моряка. Смотрела она куда-то в сторону.
Воан повернул голову и увидел Шустрова.
Лейтенант, придерживая кепи, бежал по лужайке. И вдруг ноги Шустрова запнулись о декоративный камень. Лейтенант глупо открыл рот, грохаясь на живот. Рука еще крепче прижала кепи к голове.
— Гребаный рукожоп, — вполголоса выругался Плодовников.
— Почему рукожоп, если виноваты ноги? — поинтересовался Воан.
— Значит, ногожоп. Не доставай меня, сынок.
— А ты не такой крутой, как твои усы, да, Семеныч?
Плодовников промолчал.
Лейтенант к этому времени уже вскочил. Красный как помидор, он подбежал к двери и перехватил ее у Милы. При виде тела он резко побледнел.
Мила беспомощно распахнула глаза, увидев, что именно проносят мимо.
— Боже мой, это окклюзия? Или грибок, как в видеоигре? Зараженных снаружи не видно? Я шучу, не обращайте внимания. Я всегда шучу, когда нервничаю или возбуждена. Не сексуально возбуждена, хотя, наверное, и когда сексуально. Я не знаю, я не в курсе.
Она смолкла, обнаружив, что на нее смотрят.
Второе тело разместили там же, на фармацевтическом складе. Мила сдвинула несколько тумб, продолжив таким образом стол, на котором уже покоилась мертвая Тома Куколь. Здесь второе тело смотрелось еще чужероднее, чем на носилках: как некий космический артефакт, по ошибке попавший на Землю.
Плечи Воана ныли, и он прислонился к шкафчикам.
— Мила, мы можем установить, кто это?
— Можем ли мы установить, кто это? — Мила подняла глаза к потолку. — Конечно, можем. Мы поочередно заводим сюда родственников потерпевшей. Если родственников нет, то заглядываем в рот и сверяем зубики с дентальными архивами. Если и их нет — и зубиков, и архивов, — то делаем анализ крови. Но труп должен дышать здоровьем — чтобы кровь в нем вообще сохранилась. А анализ ДНК бесполезен без образцов. Так что… нет, мы не можем установить, кто это. Но я могла бы сказать, что это за растение.
— Это тис ягодный, — буркнул Плодовников.
— О, спасибо. Тогда я ничем не могу помочь. Совершенно. И про дактилоскопию тоже забудьте. У нас ведь не колония для несовершеннолетних. Так-то.
Воан пригляделся со своего места:
— Но это вообще тело? В смысле это — настоящее тело?
Вздохнув, Мила достала банку пива из шкафчика. Посмотрела на Воана, вздохнула еще раз и достала вторую.
— Спасибо, Мила. Так что насчет моих вопросов?
— Я как раз занята ими. — И Мила показала открытую банку, из которой уже прихлебывала. Она ахнула, увидев кровь на руке Воана. — Не двигайся, понял? Не хочу, чтобы ты здесь всё заляпал.
С этими словами она выбежала из склада. В ее кабинете что-то загремело.
— А она странная, да? — робко сказал Шустров.
— Она прекрасная, — отрешенно возразил Воан. Он открыл свое пиво. — Я бы сказал, что это определенно Тома Куколь.
Плодовников придирчиво оглядел оба тела:
— Из-за волос? Ну, сынок, должен признать, что они — один в один, но это еще ничего не значит.
— А часы?
— А что часы?
— Одинаковые часики тоже ничего не значат?
Полицейские сгрудились у тел. Они видели то же, что и Воан.
Аккуратные и дорогие смарт-часы на руке нового трупа были точной копией смарт-часов на запястье Томы Куколь. Марка, модель — совпадало всё, даже дорогой ореховый ремешок. Отличалось лишь время — там оно шло, а тут исчезло вместе с зарядом аккумулятора.
— И что ты хочешь сказать, сынок? Думаешь, если сам запутался, то и мы в той же телеге навоз катим?
Воан пожал плечами. Отпил глоток пива.
— В комнате Томы полно коробок. Она покупала вещи как одержимая. И покупала не абы что, а конкретные модели, к которым привыкла. Например, вот к этим часам.
— И что это значит? — в ужасе прошептал Шустров.
«Что это один и тот же человек. Человек, у которого нет близнецов, двойников и даже нет клонов, потому что до них как до луны».
Ничего такого Воан, разумеется, не сказал.
Вернулась Мила. Она несла небольшой эмалированный поднос. Воан заметил пузырек хлоргексидина и покорно приготовил руку. Девушка встала рядом, побрызгала на рану спреем, от которого онемела кожа. А прежде чем взяться за иглу с ниткой, отпила еще пива.
— Я могу не зашивать, Воан, это не так уж необходимо. Но что-то подсказывает мне, что ты захочешь, чтобы рука отвлекала тебя сегодня как можно меньше.
Воан кивнул:
— А как там наше первое тело? Есть что-нибудь интересное?
— А что для тебя интересное? — Мила не отрывалась от раны, орудуя иглой по ее краям. — Девушку убили, это так. С такой дыркой в груди особо-то не поживешь, да? Она умерла от травм, но не от потери девственности. Извини, пришлось слегка заглянуть туда. Могу лишь сказать, что идея с гвоздями в локтях просто чудовищная.
— С гвоздями в локтях?! — Воан дернулся и тут же притих, потому что Мила шлепнула его по плечу.
Плодовников осторожно потрогал локоть трупа. С удивлением уставился туда.
— Тут шляпки! Натуральные шляпки от гвоздей!
Шустров побледнел и выскочил за дверь.
Закончив шить, Мила перерезала шовную нитку и бережно все перебинтовала. Потом она наклонилась и совершенно непринужденно поцеловала бинт на руке Воана.
— Чтобы не болело. Прости, Воан, я так обычно не делаю. То есть делаю, но для малышей, которым больно, а мамы поблизости нет.
— У меня тоже нет мамы. — Воан был совершенно сбит с толку. — И жены.
Мила со странным видом кивнула, наводя порядок на подносе.
— Нам пора возвращаться к петле, сынок, — сказал Плодовников.
— К петле? — Мила заинтересованно замерла.
— Товарищ Машина сидит под вашей петлей самоубийцы и допрашивает людей, будто индуистская Кали, пожирающая грехи. То еще зрелище, доложу вам.
— Вот ка-а-ак. — Глаза Милы озарились восторгом и недоверием.
Воан пожал плечами и залпом допил пиво. Направился к двери.
— Ищи, Мила. Не знаю, что мне нужно, но ищи. И постарайся убедить меня и себя, что второй труп — это человек, а не какая-то кукла.
Лейтенант поджидал их снаружи. Он стоял под козырьком входа и напоминал нахохлившегося воробья.
— Простите, Аркадий Семенович. Простите, ради бога! Я не знаю, что со мной. Сперва рвота, потом грохнулся, и снова эта хрень с…
— Ладно, сынок, угомонись. Только не лезь к этой черноволосой сучке. Иначе я сорвусь.
Лейтенант озадаченно посмотрел на Плодовникова и смолк. Сам Плодовников как будто случайно озвучил одну из своих мыслей.
Воан подумал, что усач явно не в себе.