Первым делом Воан отдал себе приказ. Как солдату посреди поля боя, когда кругом свистят пули. Приказ контролировать себя. Быть машиной. Механизмом, который приводился в действие силой воли. Лия хотела этого. Добивалась от Воана невероятного самоконтроля, словно его внутренние ограничения что-то значили для нее самой.
Воан тщательно обдумал свое поведение. Он уже успел показать себя грубым, неотзывчивым и напористым. Пожалуй, стоит проявить чуть больше участия в происходящем. Быть машиной. Контролировать себя.
Так что Воан решил помочь тащить тело, а не помешать этому.
Минуту назад он выскочил из библиотеки, привлеченный подозрительным шумом. Звуки указывали на определенное усердие — когда что-то тащат, не имея сил забросить это на плечо или взять в руку.
Звук производила Устьянцева.
Ее полностью поглотил процесс перемещения неподвижной старшеклассницы по начищенным плиткам пола. Воан не сомневался, что при таком подходе в «Дубовом Исте» все поголовно заинтересованы в чистоте. Устьянцева тащила девушку за волосы. К слову, они были черными. Чернее ночи, что гремела и сверкала снаружи.
Револьвер опять стал продолжением руки, но Воан не спешил применять эту конечность.
— Добрый вечер, госпожа директор. — Он подстроился под ее шаг. На ходу проверил у девушки пульс. Точки жизни не прощупывались. — Осмелюсь предположить, вы направляетесь к себе в норку?
Устьянцева подняла голову.
Ее взгляд сложно было назвать взглядом здравомыслящего человека. Она посмотрела в бело-голубые глаза Воана, но как будто не увидела его. Эта женщина, решил Воан, сейчас обозревает панорамы ада и, возможно, рисует экскрементами на тамошних стенах.
— Сучка раз, сучка два, сучка три… умри! — Она визгливо рассмеялась над получившейся рифмой. — Да, эта мышка направляется в норку. Не поможете ей, господин Машина?
— Отчего ж нет? С удовольствием.
Воан осторожным движением переместил пальцы Устьянцевой с волос девушки на ее руку. Ни к чему эти издевательства над мертвыми. Теперь они тащили ее на пару: следователь по особо важным делам и святая глава местной администрации. Закон и бюрократия вместе. Рука об руку.
Девушка упиралась лицом в пол, оставляя на нем следы крови. Воан мельком осмотрел ее голову. Очевидно, смерть передала привет вместе с ударом по черепу. Довольно мощным ударом, как при дорожной аварии. Правда, Воан не видел поблизости разбитого транспорта. Он решил не убирать револьвер.
Они добрались до лестницы на второй этаж. На одной из ступеней голова девушки повернулась.
Тома Куколь.
Вот так-так. А впрочем, ничего нового.
Где-то в коридорах северо-западного крыла перекликались. Голоса напоминали крики потревоженных ночных птиц.
На втором этаже Воан еще раз огляделся. Память подсказывала ему, что они направляются к кабинету Устьянцевой. Заходя в бежевый коридор, полный административных табличек, Воан вскрикнул. Что-то пережало его левое запястье, но там ничего не было, кроме часов, подаренных Лией. Не разгибаясь, Воан взглянул на них.
Секундная стрелка как сумасшедшая бежала назад.
Это Лия передавала привет.
«Самоконтроль Воан. Не забывай о важном».
И он не забыл. Только по этой причине Воан успел втянуть голову в плечи, когда в нее полетела ударная часть бейсбольной биты.
Кренник с ревом проскочил дальше. Бита, пущенная им в свистящий полукруг, задела Устьянцеву. Ее голова находилась примерно на одном уровне с головой Воана, ведь они оба тянули тело. Женщину, так похожую на Джоди Фостер, спасло лишь то, что она была ниже. Бита врезалась в верхушку прически и унесла с собой изрядный клок ее волос.
Устьянцева заверещала, выпучив глаза от боли.
Воан вскочил, поднимая револьвер:
— Замри! Замри, я кому…
Бита врезалась ему в живот, разогнав волну боли до самых почек и позвоночника. Кренник и не думал останавливаться. И не собирался упускать эффект неожиданности. Воану пришлось пятиться, выставляя предплечья то вверх, то вбок. При этом он старался блокировать биту как можно ближе к рукоятке, чтобы она не переломала ему кости.
— Тома вернется, а ты сдохнешь! — возвестил Кренник, размахивая битой как полоумный. — Вшивый ты пес!
Вшивый пес? Воан усмехнулся. Что-то новенькое. На самом деле он не собирался усмехаться, потому что живот и предплечья ныли. Но лыба-улыба тянулась сама. Воан рванул вперед, врезаясь в Кренника и отшвыривая его. Физрука кинуло на стену с расписанием занятий. Вдобавок он запнулся о хныкавшую Устьянцеву, которая разглядывала клок своих волос, зажав их в руке.
Имея в распоряжении всего пару секунд, Воан выстрелил.
Бита в руках Кренника лопнула, разлетевшись на щепки в подобии миниатюрного взрыва. Осколки звучной шрапнелью окатили коридор. Воан зажмурился, но не отвернулся, чтобы не выпускать Кренника из виду. Физрук, тряся рукой, скулил и кривлялся. Его лицо поразила щепка с фрагментом серой лакировки.
Кренник давился кровью и пытался что-то разжевать. Щепка дергалась с каждым движением челюстей.
— Ты не остановишь нас, бритоголовый. Не остановишь Тому. — Кренник тяжело дышал. — Эта «бетка» будет моей. Выгребу ее до дна, понял! Я че, зря делал долбаное тату?!
— Тащи давай, дебил. — Воан показал револьвером в сторону тела.
Шмыгая носом, Кренник без особого желания нагнулся. Воан не удержался и врезал ему рукояткой револьвера сзади по шее. Кренник взвизгнул и почему-то пригладил волосы, словно они могли слететь.
— Нравится, когда вот так в спину, не по-пацански?
— Я пашан, — проскулил Кренник. С каждой секундой он говорил всё невнятнее.
— Да хер там. Не желаете ли поучаствовать, Галина Мироновна?
Устьянцева окинула Воана ополоумевшим взглядом. Она на коленях подползла к Томе и вместе с Кренником потащила ее. В глазах директрисы застыл болезненный экстаз. Воан опять подумал, что она, скорее всего, даже не осознает, что с ней происходит.
У двери в кабинет директрисы Воан достал ключи. Разумеется, это были ключи Устьянцевой.
— Сюда, пожалуйста. Посмотрим, что за вонь там на самом деле.
Он позволил им втащить тело в кабинет.
Стояла неприятная, узнаваемая вонь. Так пахли стены морга, сбрызнутые лимоном. Цветущее посреди увядшего. Воаном овладели воспоминания о прочих делах, благодаря которым он повидал мертвецов больше, чем иные видели пальцев за всю свою жизнь.
Нет, наверное, столько тел Воан всё же не видел. Приоткрытые окна впускали свежий воздух, но это не помогало. В голову лезли мысли о баржах, доставляющих тонны тухлых помидоров. Сквозь жалюзи сверкнула вспышка. Ламели качнулись, как будто гром был одним большим выдохом.
Воан запер дверь. Оставшись у порога, он с холодным интересом наблюдал за действиями этой парочки. Тело, которое они тащили, зацепилось за медальонный ковер. Кренник сдался первым. Сосредоточенно дыша через нос, он плюхнулся в кресло. Со страдальческим видом потрогал щепку. Она торчала в центре синеющей припухлости.
— Будешь ковырять — ясень вырастет, — сказал ему Воан.
— Э-то ещо почему?..
— Потому что бейсбольные биты, как правило, делают из ясеня. Но тебе мог достаться и голимый бамбук. Видал, как твоя палка разлетелась?
— Пшел ты!.. А е-сли бы в глаз?.. Щертов ковбой!
Воан направился к Устьянцевой. Та растерянно шарила у себя по карманам тренча и брюк, иногда поглядывая на дверь комнаты отдыха.
— Открыть, милая? — Воан показал ключи.
Лицо Устьянцевой побагровело, когда она попыталась выхватить их. Она даже не подозревала, что одна из учениц уже была наказана за подобную попытку. Воан отдернул руку и невозмутимо потряс ключами.
— Всё играете, господин Машина? — Свет разума возвращался в глаза Устьянцевой, но его всё равно было недостаточно. — А играете ли вы по-крупному, Иван? Хотите, поставим всё на зеро?
— Разумеется. Но казино — это я.
— Отпирайте уже эту гребаную дверь!
Дверь удалось открыть только с третьего ключа.
Прежде чем распахнуть ее, Воан спросил:
— Ту записку, Галина Мироновна, как понимаю, вы написали сами?
Кренник визгливо расхохотался:
— Гавя, у нас отмена! Конежно же, она шама это напишала!
Устьянцева смерила его брезгливым взглядом:
— А я, кажется, знаю, почему тебе ничего не обломилось с Томой, Кренник.
— Да? И пощему же?
— Слишком маленький член. У остальных — салями, а у тебя — молочная. От настоящей — только запах дрожжей.
Кренник вскочил и тут же сел, обнаружив, что Воан поднял револьвер.
— Только когда я уйду, ясно? — сказал Воан. — А там хоть продуктовый открывайте. Но не сейчас.
Кренник с обиженным видом продолжил обследовать пострадавшую щеку.
Воан толкнул дверь. В лицо ему ударила вонь, вывалившись густым и объемным валом. Как будто выдавили воздушный гнойник. Воан пошире распахнул дверь и достал носовой платок. Прикрыл рот и нос.
— Действуйте, Галина Мироновна. Может, найдем вашу креветку.
Заслышав это, Кренник еще раз хохотнул.
Устьянцева зашла и включила свет. У кожаного диванчика зажегся уютный торшер. Его сияние словно усилило вонь. Ремонтом здесь и не пахло. Образно, конечно. Пахло-то будь здоров.
Пока Устьянцева затаскивала труп, Воан вошел. Повернув голову от окна, он всё увидел. И креветку. И спрятанное проказниками яйцо.
Совмещенный санузел был открыт. У входа стояло ведро с желтой перчаткой на бортике. Повсюду валялись медицинские маски, напоминая смятые салфетки. Внутри комнатки лежали два тела, обернутые в пищевую пленку. Один такой «сверток» покоился рядом с унитазом, а второй — в душевой кабинке.
Воан отыскал выключатель и зажег в санузле свет.
Тела, лишенные лиц, — вот что он увидел. То, что осталось от губ, носа, щек и прочей плоти, напоминало обугленные ошметки, утопленные в череп. Полиэтиленовый флакон обнаружился под раковиной. С виду он напоминал самую обыкновенную бытовую химию, которой заливают сантехнику.
Воан присел на корточки и осторожно повернул флакон этикеткой к себе, придерживая его кончиками пальцев за крышку. На Воана взглянули черные буквы на желтом фоне: «ЯД! Плавиковая кислота! Опасно для жизни!» Он еще раз огляделся. От трупов натекло. Кое-что просочилось в затирочные швы. Плитки помутнели, а в душевой скопилась вонючая лужица.
Воан уже видел такое.
Танцовщица одного стриптиз-клуба брызнула подружке пару капель этой дряни сзади на шею. Та выкурила сигарету и ушла домой. Позднее Воан узнал, что контакт этой кислоты с кожей, как правило, проходит безболезненно. Боль возникает лишь пару часов спустя — когда кислота добирается до таких дебрей, что и вообразить страшно. Танцовщица умерла от остановки сердца, потому что плавиковая кислота связывала кальций в крови.
Ну и конечно, кислота растворяла всё подряд. Даже кости.
Воан не без облегчения покинул санузел:
— Обычно плавиковую кислоту используют для травления стекла. А вы здесь выдуваете разве что будущие финансовые пузыри. Вот так приперло купить, да?
Устьянцева не ответила. Она втаскивала девушку в комнату, словно паучиха, готовая парализовать и растворить очередную жертву в своем логове.
— Сколько Тома мучилась? — спросил Воан, загораживая проход к санузлу. — Это ведь они? Звучит бредово, но это они, да? Сколько вы их здесь держали?
— Достаточно, чтобы насладиться их мучениями. Черт возьми, дайте пройти, Машина. С дороги! Или я…
Она потянулась к какому-то флакончику на столике.
До Воана вдруг дошло, что эти флакончики расставлены по всей комнате. Наверняка надписи на них и надпись на полиэтиленовом флаконе под раковиной очень похожи. И рисунки везде сплошь одинаковые: ухмыляющийся череп с костями.
Зажав в кулаке флакончик, Устьянцева глухо зарычала.
Руководствуясь инстинктом, Воан наподдал ногой по ее руке. Флакончик отлетел к подоконнику. Директриса всхлипнула, держась за ушибленные пальцы. Воан перевел взгляд на свою ногу.
Вроде ничего.
Вроде?
Воан приставил дуло револьвера к лицу Устьянцевой и грубо вытолкал ее в кабинет.
Увидев гримасничавшую подружку, Кренник рассмеялся. Смех получился влажным и каким-то сочащимся.
Воан повалился на диванчик и сдернул туфлю. Чисто. Но что под носком? Стянув его, Воан увидел бледную ступню со сморщенной и разбухшей на пальцах кожей. Он таки промочил ноги. В остальном — никаких ран или язвочек.
Вернув носок и туфлю на место, Воан вышел и запер за собой комнату отдыха.
— Вам бы у музыкантика своего поучиться. Как с запахами справляться. — Он направился к двери, ведущей в коридор. — Чуть позже я вас выпущу. И не вздумайте прыгать из окна или что-то в этом роде.
— А нам так и дышать этим? — прогнусавил Кренник.
Воан кивком показал на окно. Там уже стояла Устьянцева. Положив руки на стекло, она напряженно вглядывалась в лужайки и строения «Дубового Иста». Изучала игру света и тьмы снаружи.
— Она придет за нами. — Устьянцева говорила так, будто обращалась к себе. — Поэтому ее нужно перемалывать. Возвращать в пекло. Вы не чувствуете этого, господин Машина?
Ничего такого Воан не чувствовал. Его часы шли вперед, а значит, всё в порядке. Насколько это вообще возможно. Кренник подошел к Устьянцевой и взял ее за руку. Они сели у окна, вытянув ноги в натекшую лужу. Сейчас они казались настоящими влюбленными.
Но Воан знал, что так выглядят почти все тихие убийцы.
Небо окончательно потухло. Над лесом сверкали молнии. Они слепящими рогами крепили тьму. «Дубовый Ист» как мог отбивался от докучливой дождливой ночи. Лучи света проваливались, увязали и таяли в ее рыхлом брюхе.
Группка из двух преподавателей и пяти учеников отправилась в педагогическое общежитие, но вскоре вернулась, обнаружив в вестибюле мертвого Казимира Лейпунского. Пошли слухи о старшекласснике с фотоаппаратом. Необычные прыжки, может, и относились к причудам молодости, но никто в здравом уме не покинул бы здание через окно третьего этажа.
Вдобавок все слышали про трупы, которые следователь с безумными глазами отыскивал где только можно. Но слышать — одно, а увидеть — совсем другое. Процесс извлечения тела из басовой трубы орга́на шокировал, особенно леденящий кровь стук. Поэтому все держались исторического музея. Это казалось разумным: находиться поближе к человеку, лишенному привычных эмоций.
В кафетерии «Дубравушка» всё растащили. Кто-то нагреб выпечки и вернулся весь промасленный, но с лицом победителя. Двери туалета беспрерывно хлопали. Воан Машина так и не появился. Изнывая от безысходности и отчаяния, многие таращились в панорамное окно из нескольких секций.
По лужайкам и залитым водой бетонным дорожкам бродили тени.
Они шагали беспорядочно, будто пытаясь нащупать основу бытия в беспроглядной ночи. Если и восстали мертвецы, возвещающие о Страшном Суде, то извещение, которое они несли, предназначалось исключительно для «Дубового Иста».
На окно упала ладонь с растопыренными пальцами. За ладонью, скользившей по стеклу, последовало бледное предплечье. Вышла темноволосая девушка.
Тома Куколь.
Ее узнали абсолютно все. По обнаженному телу Томы барабанил ночной дождик, создавая упругий ореол из свечения. Черные, как вар, глаза смотрели без какого-либо выражения. Волосы обвисли. Девушка тяжело дышала.
Она двинулась вдоль панорамного окна, ведя по нему ладонью. У центральной секции остановилась. Толкнула ее. Это вызвало волну визгов. Глаза Томы по-прежнему ничего не выражали. Ее нижняя челюсть беспомощно откинулась. Вторая рука коснулась стекла.
Последовали беспорядочные толчки — но окно не отворилось.
Тогда Тома убрала руки и попыталась пройти насквозь. Стекло оттолкнуло ее. Тома ударилась еще раз, напоминая глупое и жутковатое насекомое.
— Звездец, есть же дверь, — раздался испуганный голос. — Почему не дверь?
На стекло опять легла ладонь. Тома продолжила путь вдоль панорамного окна, равнодушно покачивая бедрами. Вскоре она скрылась с другой стороны.
Ее появление вызвало бурное, хоть и тихое обсуждение. Нашлись те, кто готов был бежать за ней хоть сейчас. Но страх перед неизвестным в итоге оказался куда сильнее. Больше Тома не играла и не влекла к себе с прежней безудержностью.
Она пришла за живыми. Или за мертвыми.
Кто знает.
Денис Шустров остановился на парадных ступенях, не замечая, как за шиворот капает вода. Педагогическое общежитие за его спиной закалялось во вспышках молний. В этом ужасном здании что-то происходило. Денис не мог однозначно сказать, кто вышел из душа. И почему эта девушка выглядела как Тома Куколь.
Всё-таки Денис хотел ее. Но готов ли он с кем-то делить ее?
Резиновая дубинка на поясе скользила от влаги, но он вцепился в нее с таким остервенением, что рукоятка мгновенно высохла в ладони. Круто развернувшись на каблуках, Денис бросился в вестибюль. Беспросветное небо разорвали вспышки и треск.
Минуя зону стойки администратора, Денис сунул в рот свисток и что было сил подул. Звонкая и яростная трель пронзила воздух общежития. Взбегая по ступеням, Денис подумал, что нужно сообщить Воану о своих действиях. Но рация осталась у Плодовникова. Да и что бы Воан сказал на это? Иди и добудь усы старшего товарища? Принеси их сразу с губой, если хочешь обрести мое уважение?
К черту Воана.
К черту Плодовникова.
В задницу их всех!
Только не смотри на нее… Это опасно.
Не прекращая выдыхать в свисток, Денис преодолел лестницу и вбежал в холл третьего этажа, разделявший мужское и женское крылья. От писклявого звука высокой частоты звенело в ушах. Выплюнув свисток, оставив его болтаться на цепочке, Денис ворвался в пятый блок.
— Полиция! Всем лечь на пол, гребаные рожи!
Эти глупые слова сами сорвались с его губ. Он замешкался, примеряя ногу для пинка, хоть и помнил, что дверь не заперта.
Дверь с треском сорвалась с верхней петли и, разумеется, распахнулась.
Тома раскинулась на кровати. Кожа — белее белого. На шее — частокол синяков, оставленных сильными и злобными пальцами.
Плодовников копошился во рту неподвижной девушки с видом автомеханика, нашедшего неисправность. Он был настолько поглощен процессом, что не заметил, как ворвался лейтенант. Денису потребовалось пару мгновений, чтобы сообразить, что полковник впихивал в рот Томе свою латунную пуговицу.
Перед глазами Дениса всё поплыло.
Главное — не смотреть на Тому, иначе можно свихнуться, как остальные. Он припомнил, что уже смотрел на мертвую девушку и им не овладевали странные желания. Но была ли эта девушка мертва по-настоящему?
— Ты арестован, рыжий ты ублюдок! — взревел Денис.
Он обрушил на полковника дубинку.
Плодовников вскрикнул и выгнулся. Оставив девушку в покое, он развернулся. Его глаза горели над впалыми щеками. Денис видел это сквозь сощуренные веки. Плодовников с воплем налетел на него, пытаясь на ходу выдернуть пистолет из кобуры. Ширинка Плодовникова была расстегнута. Кое-что из причиндалов болталось сгустком неопрятной плоти. Это привело Дениса в бешенство.
Люди приходят в полицию по разным причинам. Но ни один из новобранцев не скажет, что им руководит желание пересажать как можно больше полицейских. Денис боялся этого. Боялся, что однажды ему придется вязать кого-то из своих.
Что ж, вот и оно. Главное, не смотреть.
Не смотреть!
Не смотреть!
Не смотреть на Тому!
Он вышиб пистолет из руки Плодовникова и ощутил, как его самого отшвыривают. На столе зазвенели чашки. Одна из них напряглась и лопнула под спиной Дениса.
— Давай сделаем это вместе, сынок! — орал Плодовников, нанося ему в лицо удар за ударом. — Давай! Давай! Будем молочными братьями! Давай! Давай!
Его вопли приходили как будто из тумана.
А потом на шее Дениса сомкнулись пальцы. Они были ледяными, будто принадлежали самой смерти. Если Плодовников и планировал задушить Дениса, то рассчитывал сделать это чуть позже. Не прекращая рычать, Плодовников протащил Дениса по столу до окна и начал бить головой об подоконник. Посыпались осколки посуды.
К собственной гордости, которая показалась глупым отголоском детства, Денис так и не выронил дубинку. Он бестолково взмахнул ею и попал Плодовникову по физиономии. Это не остановило полковника. Он всё так же орал, предлагая опробовать что-то вместе.
— Давай потрогай его! Потрогай! Давай! — Плодовников как безудержный хохотал.
Позади полковника возникла фигура. Она имела черные волосы и кукольные губы цвета мертвого коралла. Фигура двинулась к Плодовникову.
Денис крепко зажмурился.
Совсем рядом завязалась какая-то борьба. Напряжение на шее исчезло, улетучилось вместе с касанием ледяных пальцев. Дениса всё еще били, но теперь, как он чувствовал, не для того, чтобы ранить. Это больше походило на взмахи конечностями человека, на которого накинули удавку.
Не открывая глаз, Денис скатился на пол. Загремели черепки посуды. Шею пекло. По крайней мере, он мог дышать.
— Только не смотри на нее! — просипел Денис. Цепляясь за край стола, он поднялся на ноги. — Господи, помоги мне только не смотреть на нее!
Ничего не видя, Денис принялся вслепую бить.
Удары уходили в сторону звуков. Крик — удар. Всхлипывание — еще два разряда резиновой дубинкой. Его оттолкнули. Зазвенело разбитое зеркало. Денис опять сунул свисток в рот, едва найдя его на груди дрожащей рукой. Ощутил себя слепым смотрителем зоопарка, который разнимал дерущихся медведя и льва. Он лупил дубинкой до тех пор, пока не понял, что перемешивает воздух.
Но и тогда Денис не рискнул открыть глаза.
За окном барабанил дождь и рокотал гром. Больше никакие звуки не заполняли комнату. Кроме, разумеется, надсадного дыхания самого Дениса. Он достал пистолет, поменяв его местами в руках с дубинкой. Но перед этим на всякий случай попятился и чуть согнулся, готовясь отразить попытку завладеть его оружием.
— Не двигайтесь, — прохрипел он. — Греб вашу мать, только не двигайтесь.
Открыв один глаз, Денис увидел ноги полицейского.
Тогда он осторожно оглядел комнату. Тома неподвижно лежала на кровати — там, где ее и бросила судьба в лице Плодовникова. Более того, Денис был уверен, что положение ее тела не изменилось с момента, как он ворвался сюда. Сам полковник был мертв. На его покрасневшей шее ярко выделялись отпечатки, похожие на угольные ожоги, совсем как у Кази на руках. Такие же следы, только более понятные, красовались на шее Томы. Убийца и убитая задушили друг друга.
Денис забрал рацию. Оперевшись за покосившуюся дверь, он вывалился в коридор блока. Там его вытошнило.
Вот теперь можно связаться с Воаном.
Но перед этим Денис выкинул свою «счастливую» пуговицу.
Воан шагал по просторному коридору, переходя из тьмы со вспышками в подобие света и вновь погружаясь во мрак, когда пересекал плохо освещенные места. Зажглись дежурные лампы на лестницах, предназначавшиеся для ночи. Воан поглядывал на план эвакуации второго этажа. Он сфотографировал его минут пять назад и, похоже, сумел извлечь из этого пользу для своих перемещений.
Воан подвел небольшой промежуточный итог.
Директриса погрязла в убийствах, как и остальные. Даже переплюнула их. Кислотой. Эта женщина, напоминавшая Джоди Фостер, умудрилась расправиться с одним и тем же человеком несколько раз. Закон такого не предусматривал. Даже близнецы шли бы как убийство двух и более лиц.
Только вот размноженная или отксеренная Тома Куколь на близнецов не тянула.
Воан подошел к окну. Всмотрелся в мерцавшие переплетения теней и света. Снаружи кто-то бродил, рождаясь и умирая во вспышках молний. Воан двинулся дальше. Требовались новые правовые механизмы, которые бы предусматривали появление одного и того же человека. И ведь это даже не клонирование! А что тогда? Воан не знал. У него не было никаких объяснений происходящему.
Разве что Тома нашла то самое серьезное подношение.
Верить или не верить в это — дело десятое. Воан привык работать с фактами и руководствоваться логикой. И интуицией. Она порой значила куда больше, чем всё остальное. Воан спустился на первый этаж. Живот и предплечья болели. Лупил Кренник хорошо, но невнимательно. Воану приходилось сутулиться, чтобы уменьшить боль.
Дверь мастерской искусств была распахнута.
Приготовив револьвер, Воан осторожно заглянул внутрь.
За время его отсутствия «журавль» еще прибавил в размерах. Теперь он напоминал уродливый белый коралл. В дальнем углу мастерской позвякивало. Из небольшой комнатки, где, очевидно, хранились материалы и инструменты для работы с камнем и глиной, вышел Вилен Мраморский. Рукава его рубашки были закатаны. От пальцев и выше шли белые разводы, заканчивавшиеся у локтей. Он нес ведро, полное свежего раствора.
Заметив Воана, Мраморский остановился.
Воан не стал церемониться. Надоело.
Ринувшись вперед с перекошенным от гнева лицом, Воан нанес удар Мраморскому в голову. Рукоять «Кобальта» саданула Мраморского точно в лоб. Это могло войти в привычку. Мраморский в испуге отшатнулся и выронил ведро. Ему на штанину плеснула густая белая жижа.
— Очнись, убийца! Заря справедливости! — Воан схватил Мраморского за шкирку. — Сюда иди. Да, вот здесь замри!
— Что вы творите, господи? Что же вы творите? — Мраморский держался за лоб, с трудом понимая, куда его толкают. — Это ведь мастерская! Рисуйте! Созидайте в этих стенах!
— Сладострастие есть изжога. Так ты, кажется, говорил?
— Сладострастие есть любовь, невежа!
— Да похер.
Пока Мраморский стенал, Воан заковал его в наручники. Потом подтянул стрелу потолочного крана. Механизм послушно подошел.
— Выживший из ума псих! — Мраморский плюнул Воану в лицо.
Воан зашелся в каком-то скомканном смехе. Пнул револьвером Мраморского под ребра, а когда тот заверещал, подтянул его руки к грузовому крюку. Мраморский забрыкался, сообразив, что его подвешивают, как свиную тушу. Воан схватил болтавшийся здесь же пульт управления и нажал на кнопку подъема. Отпустил ее только тогда, когда Мраморский встал на цыпочки.
— А теперь смотри, как я раздолбаю твое гребаное искусство. — Воан огляделся и приметил огнетушитель. Подхватил его. — Я вот чего никак в толк не возьму, Вилий. Почему все вы, маньяки и утырки, считаете, что занимаетесь искусством? Профессионалы? Да какой там! Сюда смотри.
Мраморский заорал и попытался достать Воана ногой. Воан ответил ему на любезность любезностью: врезал по колену огнетушителем. Мраморский тут же угомонился, жалобно расхныкавшись и поджав ноги так, словно хотел в туалет.
— Пожалуйста, не надо. Я всё объясню, только не разрушай ее!
— Ну ты чего? Классику не смотришь? Надо, Сеня. Надо.
Размахнувшись, Воан обрушил огнетушитель на левое плечо статуи. Материал треснул. Воан явно перестарался. Хрустнула не только смесь глины и бетона, но и то, что находилось под ней. Из скорлупы выглянуло плечико. Пожухлое, будто печеное яблоко, но белое.
Воан продолжил наносить удары. На этот раз действовал осторожнее. Он не лупил по рукам, «журавлю» и голове, боясь, что они попросту отвалятся. Главным образом Воан сосредоточился на лопатках и груди статуи. Мраморский исторгал рычащие звуки и дергался, как рыбина на крючке.
На пол рухнул особо огромный кусок.
Воан в оцепенении уставился на то, что по идее должно было представлять собой девичью грудь, шею и подбородок. Но всё это было сморщенным, лишенным влаги, которую вобрал в себя материал скульптуры. Соски напоминали жалкую вишневую кожицу на косточках.
Сомнений не оставалось. Внутри статуи находилась девушка.
— Тома Куколь? — Воан кивнул своим мыслям. — Ну а кто же еще. За счет чего она держится, Вилен?
— Там внутри металлическая арматура. Ее немного. Только для опоры.
— А «журавль»?
— Кость. Но она растет… — Взгляд Мраморского искал какую-то точку, пока не остановился на Воане. — Срежь ее! Спили этот чертов фурункул с моей прекрасной статуи! Спили его!
Воан поставил огнетушитель на место и взял со стенда один из молоточков, предназначавшихся для тонкой работы. Через пару-тройку ударов материал, сковывавший кисть статуи, раскрошился. Обнажилась белая подсохшая плоть. Воан стукнул еще несколько раз. Его взгляду открылись сморщенные пальцы мумии и хрупкое основание ладони.
Из мертвой руки, будто минерал, выходила кость.
Теперь очевидное было еще очевиднее: костяной коралл, напоминавший птицу, вырос из ладони замурованной Томы Куколь.
— Вполне себе плод поэзии, — мрачно заметил Воан.
Мраморский что-то сказал, но Воан его не слушал. Отшвырнув молоточек, он вышел.
Стоя перед дверью своей комнаты, Соня размышляла.
Она совершила ошибку. Возможно, это будет стоить ей головы. Или кому-то еще. Впрочем, об этом Соня не волновалась. Сегодня голов как раз хватит, чтобы доверху наполнить корзину у эшафота. Это Соня сломала пульт управления воротами. Она полагала, что так защитит обитателей «Дубового Иста».
За окном простирались черные поля тьмы, собранные из верхушек деревьев. Иногда их озаряли молнии, превращая всё в щетину огромного и бездушного чудовища, обнимавшего территорию школы. В общем коридоре слышался чей-то голос.
Соня бросила взгляд на кровать справа от окна. Бывшее гнездышко Томы. В «Дубовый Ист», как правило, никто не поступал посреди учебного года. Все проходили процедуру отбора еще летом. В основном эта процедура касалась финансовых возможностей нового подопечного. Поэтому спальное место Томы было до сих пор свободно.
Соня опять посмотрела на дверь. Голос вроде отдалился. Нечеловеческий голос, парящий в стенах. Соня уперлась лбом в дверь. Зажала ладонью рот, пряча звуки, которые могли сложиться в смех.
А ведь всё так хорошо было.
Поначалу.
Жили-были две дурнушки: черноволосая да красноволосая. Жили и не тужили. В тех краях, где они обитали, употребляли много неприятных слов, иногда изнемогая без них, как без табака. Но никто не называл черноволосую и красноволосую дурнушками, пока однажды черноволосая не принесла это слово и не повесила его на крючок.
Черноволосая день и ночь смотрела на это слово. Смотрела, пока не поверила, что она и впрямь дурнушка. Мужчина, давший ей это слово, дал и еще кое-что. Но это не сделало черноволосую счастливой. Это кое-что она тоже повесила на крючок, рядом с тем словом, а после часами смотрела на подарки мужчины.
Смотрела, пока не исчезла.
Красноволосая дурнушка искала свою подругу, но всё тщетно. Разве можно найти чертополох в лесу? Только если самому превратиться в колючку. Но черноволосая дурнушка вернулась. Она стала прекрасной королевой — с чертополохом, запрятанным глубоко в сердце. И переехала к другим королевам.
А красноволосая дурнушка осталась одна…
…ошеломленная знанием того, что черноволосая так и не возвратилась.
Легенду о Черном Дереве, языческом божестве, исполняющем желания, знали все, поэтому Соня без труда нашла всё то, что нашла Тома. А заодно сделала то, что сделала.
Выглянув в блок, Соня всё-таки покинула комнату.
Голос стих.
Этим утром Соня не находила себе места. Ее распирало от радости и волнения. Она готовилась к этому неделями. Чего только стоили ее броски мячом в видеокамеру, после которых она стонала по ночам от боли в мышцах.
И ничего не вышло.
Тома опять вернулась. Но в какой-то иной, более зловещей форме. На скотобойню прибыл хищник, порожденный самыми глубинными чащами Черустинского леса. Хищник, способный множиться, как фантазии ночного кошмара.
Соня тайком наблюдала за развитием событий. Когда приехала полиция, она без дела слонялась по учебному корпусу, собирая обрывки слухов. Надо признать, следователь с бело-голубыми глазами удивил ее. Этот человек не имел предохранителей. Нужно было лишь дать ему время.
Если за что Соня и корила себя, так это за испорченную автоматику ворот.
Она видела, как Казя выезжает на погрузчике и пропадает в пелене дождя. Видела, как он вернулся пешком. Его шатало от страха. На дороге было что-то такое, что и вообразить страшно. Потом уехали и вернулись полицейские. С вытянутыми, почти что лошадиными лицами.
И Соня заблокировала ворота. Попыталась всех обезопасить.
Охранники теперь держались ближе к остальным. Видимо, полагали, что так им самим будет спокойнее. Поэтому Соня без помех пробралась в домик КПП и повыдергивала там всё из розеток, а два кабеля в гофрированной оболочке перерезала. Но перед этим всё обесточила. Она занималась не только с мячом в спортзале.
И лишь одну вещь Соня не учла: что на машине можно сократить путь до Черного Дерева. Но ворота казались неоправданно и неприлично распахнутыми. Из леса сквозь них могло пройти нечто поистине ужасающее.
Соня спустилась на первый этаж. Казя смотрел на нее с застывшей полуулыбкой. Каким-то образом мертвец косился на нее, и теперь Соню трясло от ужаса. Она присела на ступенях главной лестницы вестибюля и положила рядом рюкзак, в который побросала всё необходимое для ритуала.
Однако настоящий ужас ждал впереди.
Тома идет. Может явиться отовсюду.
Тома уже здесь.
Рация на ремне Воана вдруг ожила и заговорила голосом Шустрова.
— Воан Меркулович, это Шустров Денис. Ну, лейтеха. Я пы-пытался арестовать Аркадия Семеновича. Но он упрямый… Том-ма размягчила его, как размягчала остальных. П-прием.
Воан удивленно вскинул брови. Особенно его насторожило упоминание о том, что Шустров пы-пытался арестовать Плодовникова, но этого, видимо, по какой-то причине не произошло. За шумом дождя Воан слышал проклятия Мраморского и звон стрелы потолочного крана, доносившиеся из мастерской искусств. Но не слышал другого. Гомона людей, собравшихся у музея «Дубового Иста».
— Погоди, лейтеха. Погоди.
Воан прижался к стене и двинулся вдоль нее.
На пол спланировало объявление о весеннем бале, задетое его спиной. «Будет хорошо, как дома, когда нет родителей!» Приглашались вьюноши и молодые леди. Надо думать, вьюноши перед танцами хорошенько накидаются, а потом заберут «ледей» к себе в номера, чтобы там показать им тыкву или научить свистом гипнотизировать одноглазых змей.
Воан выглянул из-за угла.
Он ожидал увидеть груды сонных людей, устилавших собой пол и колени друг друга, потому что денек выдался тяжелый. Но у музея никого не было. Повсюду валялись салфетки, стаканчики и обертки от снеков и шоколада.
— Воан Меркулович! Это Шустров! П-прием, — опять нервно позвала рация. — Что мне теперь делать-то? Ключи от погрузчика у меня.
Воан поднес рацию ко рту:
— Что там с усачом? Ты его что, вырубил?
— Он мертв. — Голос Шустрова прерывался. Судя по всему, его душили слезы. — Господи, он мертв, Воан! Но я ни при чем! Там была Тома! Она вышла из душа! И Аркадий Семенович отослал меня. И ключи в рожу швырнул. Но я вернулся. Потому что… потому что.
— Кто его убил, лейтенант?
— Я… я не знаю.
«Он не знает, — думал Воан, внимательно оглядываясь. — А если и знает, то не в силах произнести это вслух».
— А Тома? Эта Тома — что с ней?
— Она тоже мертва. Аркадий Сем… Этот урод задушил ее. А я побоялся даже смотреть в ее сторону. Зажмурился. Ну, чтобы тоже не поплыть.
Воан мгновенно оценил ситуацию.
Насколько он мог судить, фляга у Плодовникова уже насвистывала. И вот она наконец издала заводской гудок, оповещающий о конце смены. Вероятно, сказалось пребывание в таком прекрасном месте, как «Дубовый Ист». Учеба, убийства, отдых — для ваших детей всё самое лучшее. Главное — примкнуть к культу Томы Куколь.
— Зато теперь тебя никто не назовет сынком… сынок. Тащи ключи и задницу к Миле. Я скоро буду. И это, лейтенант.
— Да?
— Не облажайся.
— Я ведь добыл те перчатки, да?
— Вот и молодец. Отбой.
Воан стоял посреди мусора, накиданного галдящей, но таинственно исчезнувшей толпой. Среди остатков скудного пиршества вились следы, оставленные чьими-то мокрыми и босыми ступнями.
Кто-то или что-то распугало этих людей.
Наверху кто-то ходил. Шаги затихли на главной лестнице вестибюля.
Глаза Мишани мерцали в подвальном мраке. Рядом стояли ребята, имен которых он не знал. Не то чтобы параллельные классы существовали в какой-то параллельной вселенной, но знать имена всех и каждого — простите, в жизни и так полно лишних людей.
Словом, Мишаня понятия не имел, кто это так сосредоточенно сопел.
Покинув класс биологии, он примкнул к сборищу тех, кто кучковался у музея. Мишаня рассчитывал, что в толпе Тома не разыщет его. Он видел, как она терлась о стекло снаружи, и это, надо признать, возбудило его. Настолько, что ему пришлось отвернулся в угол, делая вид, будто он копается в своем смарте.
Но Тома таки пришла.
Какое-то время все спокойно занимались своими делами, а потом толпу рассекло, как будто невидимая плеть оставила шрам. Кто-то сорвался на визг. Мишаней овладел ужас, как и многими другими. Они бросились врассыпную. Тома пришла как посланница дождя. По ее бледному нагому телу бежали капли, а ее босые ножки были обуты в башмачки из грязи и газонной травы.
Мишаня выскочил наружу.
Кто-то тяжело хрипел, растянувшись на ступенях. Дождь ощущался теплой мочой, и Мишаня понял, что находится на грани срыва. Те, кто оказались рядом, бежали в сосредоточенном молчании. Они боялись шуметь. Одна девушка вскрикнула, испугавшись далекой вспышки в небе, и ее тут же ударили по лицу. Мишане показалось это смешным.
Он помчался в общагу. В его сознании всплыл вестибюль со всем своим макабрическим содержимым. Какой-то парень, бежавший далеко впереди, успел заглянуть внутрь. Вскоре он с воплями выскочил наружу, едва не сбив Мишаню с ног. Подумаешь, мертвец и разбитая люстра.
Мишаня и еще несколько «смельчаков» укрылись в подвале.
Все они прятались тут по разным причинам. Кто-то спасался от призрака убитой девушки, а кто-то берег шкуру, потому что был повинен в смерти Тамары Куколь. Или, вернее сказать, в жестоком обращении с Томами.
Мишаня прыснул со смеху. Из темноты на него уставились изумленные глаза.
Наверное, стоило вспомнить о родителях, но Мишаня спустился сюда не для того, чтобы думать об этих старых мослах. Он положил руку на крест под галстуком и осторожно потянул. Главное, не порезаться. Первое время Мишаня, любуясь ножом, резался так часто, что казалось, будто он бреет руки. Он погладил в темноте лезвие, рассекая кожу на большом пальце.
Тома охотилась за теми, кто причинил ей боль. Что ж, Мишаня с удовольствием присоединится к ее сафари. Разве можно как-то еще заслужить ее прощение?
Невиновных в «Дубовом Исте» нет и не будет. Аминь.
Мила ждала его у распахнутой двери медицинского корпуса. Ее плечи обнимал свет неонового креста, шипевшего под дождем. У Воана защемило сердце. Наверное, она увидела, как он трусит по мокрым лужайкам, закрывая голову от дождя. Озябшая и хмурая, Мила держала дверь, не давая ветру захлопнуть ее.
Едва он скользнул внутрь, как Мила прижалась к нему.
— Она здесь, Воан, — прошептала она. — Тома Куколь здесь.
На фармацевтическом складе лежало несколько трупов, но Мила явно имела в виду не их. Размышляя над этим, Воан достал револьвер. В последнее время «Кобальт» дышал куда чаще, чем следовало, но Воан не забывал убирать его. Мокрая от дождя рукоять в любой момент могла вообразить себя намыленной рыбкой.
Мила схватила его за рукав, когда он двинулся вперед. Помотала головой.
— Не туда.
— Не туда? — Воан с непониманием посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, и дверь в боковой коридор.
— Дальше. — Мила показала на белую дверь фармацевтического склада.
— Там? Но как она туда попала?
— Откуда ж мне знать, Воан? А вдруг она как вампир — умеет превращаться в туман? Ты веришь в вампиров, Воан? Мерзкие кровососы. Лично я не вижу ничего плохого в том, чтобы лакомиться гемоглобином. Но можно ведь и шоколадку купить, правда?
— Ш-ш.
Подойдя к двери фармацевтического склада, Воан прижался к ней. За дверью что-то пощелкивало и с треском лопалось. Будто обламывали ветви и рвали какую-то ткань. Щелкать мог тис ягодный, а раздирали, скорее всего, бинты с квасцами, хотя они уже были сняты и не могли сковывать движений.
К Воану из глубин памяти воззвала Лия.
«Ты же всё прекрасно понимаешь, дорогой, — сказала она. — Ты поверил во многое. Осталось только выйти на орбиту и научиться дышать».
Воан кивнул. Трупы. На складе шевелились тела Томы Куколь.
Позади Воана и Милы раздался топот. Кто-то распахнул входную дверь медицинского центра. Воан не помнил, чтобы он или Мила запирали ее. Оба были слишком поглощены тайной подозрительных шумов. Воан развернулся. Рука с револьвером метнулась в ту же сторону, взведя по пути курок.
В дверном проеме горбился и дрожал Шустров, пытаясь сбросить капли с формы.
Воан убрал револьвер:
— Будешь так по-псиному отряхиваться, лейтенант, и познакомишься с собачьей смертью.
— Как это понимать? — заинтересованно уточнила Мила.
Воан не ответил. За него это сделал Шустров.
— Так и понимать. Мол, умру как собака.
— О. Жаль. Я люблю собакенов.
Спустя минуту, убедившись, что все двери заперты, особенно дверь фармацевтического склада, они расположились в кабинете Милы. Привалившись к стене, Воан начал с самого простого. Хотя простым это, конечно же, не было.
— Лейтенант, ты ведь понимаешь, что возникнут вопросы? С гор сойдет лавина дерьма. Настоящий дерьмошквал, состоящий из вопросов и вопросиков всех калибров.
Шустров кивнул. Он сидел на кушетке, с отрешенным видом вцепившись в нее. Его нижняя губа и левая бровь казались пластиковыми из-за припухлостей.
— Ну и что стряслось-то? — напирал Воан. — Я тебе не мать, чтобы кудахтать «вас и на секунду нельзя оставить одних». Но, знаешь ли, очень хочется.
Заикаясь и запинаясь, Шустров поведал о случившемся. Пальцы его, вонзившиеся в кушетку, всё белели. Потом он показал ключи от погрузчика. Воан поднялся и влил в Шустрова банку пива, пока тот обнимал себя за плечи.
— Вот, — наконец сказал Шустров и рыгнул.
Он покраснел, но никому не было дела до такой мелочи.
— И что мы будем делать? Молиться? Строгать осиновые колья? Возводить бункеры? — Мила зажала рукой рот, а потом заговорила еще быстрее. — Я не хочу молиться. Я не умею. Воан, что нам теперь делать? Всё-таки молиться? Как думаешь, я должна исповедаться после секса с тобой?
На этот раз Шустров сделал вид, будто ему всё равно.
— Мы помолимся — в свое время. — Говоря это, Воан чувствовал себя пошлым и клишированным. — Но лучше молитвы только действия. Вы с лейтенантом сейчас поедете к погрузчику. Вам не нужно расчищать дорогу — лишь пробиться. Там действительно такой большой завал, лейтенант?
— Ну, внушительный. Но там не только деревья…
— Значит, и лес на ее стороне.
— Лес на ее стороне? — Мила смотрела с болью и ужасом в глазах. — Как… А это еще как, Воан?
Он достал из карманов надранные в библиотеке книжные листы. Пока Мила и Шустров изучали их, Воан рассказал о том, что случилось у его «дефендера». Разговор. Угроза. Убийство. В его устах это звучало цинично. О своем безразличии Воан умолчал, как о досадном недоразумении.
— Мила, какая-нибудь из «том» обращалась к тебе с женскими симптомами?
— В смысле? В смысле с месячными? О, ты про их задержку?
Воан кивнул. Он встал и подошел к двери. Прислушался. Копошение на фармацевтическом складе не прекратилось. Впрочем, угрозы оно вроде не представляло. Мила, сидевшая за своим столом, повернулась к монитору. Вывела на экран амбулаторную карту Тамары Сергеевны Куколь. Покрутила туда-сюда колесиком мышки.
— Нет, не обращалась. Ничего такого. Даже на тошноту не жаловалась. Бог ты мой, Воан! Ты что, думаешь, она принесла в жертву собственного ребенка?
— А вот это уже похоже на серьезное подношение. Нет? Куда уж серьезнее. Вы готовы? Доставай оружие, лейтенант. Но палить я тебе не разрешаю.
— Если придется — буду, — угрюмо отозвался Шустров.
— Вот видишь, сынок? Никакие наставники тебе не нужны.
Они собрались у входной двери медицинского центра и распахнули ее. Дождь серебрился в лучах фонарей. Воан выглянул наружу и ощутил, как его запястье крепко сжали. Это была Мила.
— Воан, а ты не хочешь проверить фармацевтический склад перед уходом?
— А что с ним не так? — Воану и в голову не приходило, что это нужно сделать.
— А вдруг они все там живые! Живые, понимаешь? А вдруг они сидят там и бьются лбами об стену или жрут мои лекарства!
— Там есть вентиляция?
— Конечно. Препараты должны проветриваться, как и трусики.
— Значит, всех живых, кто там есть, выпустят, а всех мертвых предадут земле. По-моему, разумно.
Это успокоило Милу. Воан улыбнулся.
— Ну всё, пошли.
Не успев сойти с порожка, Воан ощутил, как в него опять вцепились. На сей раз Шустров.
— Воан Меркулович, ну вы чего, а? — Голос лейтенанта вибрировал от волнения. — Вы правда хотите, чтобы мы отправились к тому кошмару на дороге?
— Да. И вы отправитесь. А до погрузчика доберетесь на моей машине. Она счастливая. — Заметив немой вопрос в глазах Милы и лейтенанта, Воан усмехнулся. — В ней еще никто не умер. Вот ведь счастье, а?
Он первым вышел под ночной дождь.
Воан потребовал, чтобы все двигались осторожно. Он помнил пустой холл перед музеем. Но люди не испаряются без следа, даже если их закинуть в какой-нибудь промышленный испаритель. Небо то и дело озаряли ослепительно-оранжевые и красные вспышки. По бетонным дорожкам текли ручьи.
Когда до парковки осталось не больше сорока метров, Мила сказала:
— Это твой «дефендер», Воан? Блин, а ведь я когда-то хотела себе такой же. Но без денег можно арендовать только самокат. Представляешь меня на самокате: как я лечу, клацая зубами и пломбами?
Воан представил:
— Кстати, а как сюда добираться без машины?
Мила пожала плечами:
— На такси. Или с кем-нибудь в компании.
— А разве нет какого-нибудь автобуса? — подал голос Шустров.
— Я еще не выжила из ума, чтобы разъезжать с Казей. — Мила осеклась, положив ладонь на рот.
Воан посмотрел вперед.
Его «дефендер» стоял нетронутым. Тело Томы Куколь тоже никуда не делось. Она так и лежала у колеса, забросив под него правую руку, как под подушку. Одежда девушки напоминала обмякшие листья какого-то текстильного дерева.
— А она, это, не начнет шевелиться? — Мила говорила сквозь пальцы. — Ну, как те на складе. Потому что я могу сойти с ума, если шевелиться начнет то, что шевелиться не должно. Я довольно старомодна в этом плане.
— Это исключено. Ты сильна физически и духовно, Мила. — Воан разблокировал машину и направился к багажнику. — Лейтенант, отодвинь тело, если не хочешь его ненароком переехать. Держи.
Шустров едва не упустил момент, когда Воан бросил ему ключи от машины.
— А если она того… дернется, Воан Меркулович?
— Тогда дернусь я. По моему телу пройдет судорога, и я выстрелю. Как правило, я палю туда, куда смотрю. — Воан не отрывал глаз от струхнувшего лейтенанта. — Делай, что велено… сынок.
Лицо Шустрова приобрело оттенок увядшей зелени, когда он посмотрел на тело. Мила залезла на пассажирское сидение. Там она перевела дух и зачем-то опустила и подняла козырек от солнца.
— У тебя тут хорошо пахнет, Воан! — Ей пришлось обернуться, чтобы увидеть Воана, изучавшего багажник.
— Это духи Лии.
— О. Прости.
«Это ты прости, Мила, — мысленно отозвался Воан. — Я всего лишь брызгаю ими на соседнее сиденье. Вот ведь идиот».
Воан взял рюкзак с кое-каким туристским барахлом и мощный фонарь. Его охватила неожиданная волна благодарности. Если бы не беглецы и беглянки с коневодческой фермы, у Воана не было бы этих прекрасных воспоминаний о том, как он и Лия искали лошадей, на пару обследуя окрестности.
Наверное, стоило взять дождевик, но Воан отказался от этой затеи, потому что костюм уже промок. А плащ… Похоже, он оставил плащ в медицинском центре. Воан захлопнул багажник и отошел. Шустров уже сидел за рулем, регулируя сиденье. Тело очередной «томы» лежало на газоне, не мешая выезду с парковки.
Двигатель «дефендера» с достоинством зарычал. Вспыхнули фары.
Воан подошел к открытой пассажирской дверце. Заглянул в салон.
— Всё очень просто, лейтенант. Доезжаешь до погрузчика и выводишь его на дорогу. Это ведь выполнимо, я правильно помню?
— Да. Казя вешал нам…
— Отлично. Дорогу чистишь только для себя, а не так, чтобы выиграть соревнование на самый чистый район. Ты понимаешь это?
— Да, конечно, Воан Меркулович.
— Не называй меня так, сынуля. Мила поедет за погрузчиком на «дефендере». Долбите завал, а потом уматывайте. Как действовать дальше — думаю, сам разберешься.
— А если… не получится?
— А если не получится — забейтесь под какую-нибудь корягу. Но не возвращайтесь в этот ад. Сюда в любом случае кто-нибудь пробьется. И случится это раньше восхода солнца.
Шустров с вытаращенными глазами кивнул. Он не хотел, чтобы дошло до поисков «какой-нибудь коряги». Воан уже собрался уйти, но Мила схватила его за галстук.
— Воан, мы ведь еще увидимся? Не подумай, что я спрашиваю, потому что не знаю правил. Честно говоря, мне плевать на это. Я готова сделать и сказать всё первой. Вот. Так что, мы еще увидимся?
— Конечно. Ты ведь берешь мою машину. — Он улыбался.
Она тоже улыбнулась.
Воану это не понравилось. Весь этот обмен улыбками. В таком случае он не должен был обмениваться с Милой и телесными жидкостями. «Вы не понимаете, это другое», — тут же прозвучал в его голове издевательский голосок.
Машина отъехала, а сам Воан направился к педагогическому общежитию.
Он двигался четкими и размеренными шагами, хотя ноги грозили разъехаться на траве в любой момент. Общежитие было большим, и Воан возблагодарил Бога за то, что ему не придется рыскать по всем этажам. Вспыхнула молния, и здание словно вскипело в гремящем котле, а потом погасло.
Это был единственный проблеск света. Общежитие казалось обесточенным.
Ночь и шелест дождя внезапно прорезал автомобильный сигнал.
Воан к этому моменту уже ступил на асфальт перед общежитием. Недоумевая, он оглянулся. «Дефендер» замер перед воротами. По какой-то причине они были закрыты. Красные фонари машины превратились в белые, и «дефендер» сдал назад. Развернувшись, машина поехала обратно.
— Только не говорите, что забыли сходить по-маленькому на дорожку.
Он покосился на громаду общежития. Небо опять расколола молния. Гром обрушился на «Дубовый Ист», лупя гремящими кулаками по лужайкам и крышам. Воану вдруг стало не по себе. Он посмотрел на часы. Секундная стрелка исправно ловила время за хвост. Но почему же так неспокойно на душе?
Подъехал «дефендер». Из машины вылезли Шустров и Мила. Оба растерянные и задумчивые.
«И напуганные, — отметил Воан, направляясь к ним. — Еще они напуганы до смерти».
С головы Шустрова сдуло кепи, и он несколько мгновений пытался его поймать.
— Управление воротами неисправно! — наконец сообщил лейтенант, водружая кепи на голову. — Провода порезаны! И снаружи кто-то коп-копошился!
— Воан, Воан… — Мила тоже пыталась что-то сказать. — Что?.. Почему ты так улыбаешься?
Поправив рюкзак, Воан подошел к багажнику «дефендера» и открыл его. Пару-тройку секунд соображал, где же он видел второй фонарь. Наконец отыскал его и вручил Миле.
— Поздравляю, теперь вы оба в команде Воана Машины, и вам предстоит пройти под его командованием через ад. Веселее рядовые, вас ждет Вьетнам.
Они смотрели на него как на сумасшедшего.
Воан лишь пожал плечами. Ему хотелось смеяться.
Он ничего не мог с этим поделать.