Даже с самым страшным, но длящимся постоянно свыкаешься и начинаешь испытывать опасную уверенность, что и страшное к тебе попривыкло, получше узнало и уже не особо хочет причинять тебе зло, по крайней мере, не как раньше, по первости.

Вроде как твои старания следовать правилам оценены и достойны похвалы, некой награды, выражающейся в ослаблении ужаса.

Так и бабушкины «соседи по квартире» иногда казались чуть ли не доброжелательными, не все, конечно, но некоторые, и мне, в силу возраста и отсутствия жизненного опыта, легко было потерять бдительность.

Сусанна Ивановна появилась позже других соседей и потому воспринималась самой неопасной. Она и выглядела так: скромная, невысокого роста, будто не до конца осознавшая, что точно такая же взрослая, как и остальные окружающие ее взрослые. А еще она пекла восхитительные блинчики, какие я не пробовала больше ни у кого. Да и трудно перебить представление об идеальных блинчиках.

Она передавала мне тарелку с блинами через порог бабушкиной комнаты и стояла в дверях, сложив руки на груди и с умилением глядя, как я ем.

От Сусанны Ивановны должно было бы пахнуть ванилью и выпечкой, но над ней всегда витал душок сырых грибов и прелых листьев.

Бабушка не обижалась, когда я нахваливала соседкину стряпню, тем более что сама она готовить не особо любила и блины пекла очень-очень редко. Да и что тут обижаться, если даже после целой горки соседкиных блинов я оставалась голодной и вполне могла съесть и суп, и котлетку с пюрешкой. Тогда я не очень понимала, как такое может быть. Не понимала, что не я ем вкусные блины, а Сусанна Ивановна немножечко питается. К тому же стоило мне опасно захлюпать носом, как блины заканчивались, ни раньше, ни позже, и ни единой капельки крови не капало на тарелку.

Зато у бабушки всегда лежали в хрустальной розетке мармеладные лимонные и апельсиновые дольки в сахарной крупке. Они-то были реальные и отлично набивали живот и заодно перебивали аппетит. Бабушка, конечно, пеняла мне на это, но не запрещала.

Сусанна Ивановна никогда замуж не выходила, своей семьи у нее не было, и эта милая женщина коротала свой век совершенно одна. Наверное, именно поэтому ей и досталась комната дяди Алеши, тоже совершенно одинокого человека.

«Вековуха-домовуха, седая макушка. Никчемуха» – так презрительно отзывалась о ней бабушка, но только за глаза, поскольку никогда не ссорилась ни с какими соседями, даже если очень сильно хотелось. Говорила так, будто бы раньше знала Сусанну Ивановну, при ее жизни до квартиры.

Поразительно, что при всем этом негативном отношении к одиночеству Сусанны Ивановны моя бабушка, когда дело касалось нашей семьи, утверждала, что одной однозначно лучше: порты ни за кем не стирать, нет у тебя никого – и хорошо (понятно, что это было во времена соседей по квартире, это потом она начала внезапно жаловаться на одиночество).

Она и моей маме в свое время так говорила и появление мужа у дочери не считала хорошей идеей. Так что бабушка пыталась внушать эту мысль мне и, как я понимаю теперь, преуспела, а мама отмахивалась: «Не бери в голову!» А с моим дедушкой, к слову, бабушка не была официально расписана, потому и фамилию сохранила девичью, и маму под ней зарегистрировала.

И, по воспоминаниям мамы, этим очень осложнила оформление наследства, когда все эти факты после дедушкиных похорон выяснились. А когда ушла сама бабушка, обнаружилось, что она умудрилась посеять, случайно или намеренно, свидетельство о смерти дедушки, неизвестно в какой период – в квартире с соседями или уже в новой, теперь моей, так что маме опять пришлось бегать по инстанциям и делать копии. Впрочем, ей не впервой восстанавливать утраченные документы уже по знакомой схеме.

Мой папа тогда философски предложил всем нам срочно написать завещание, чтобы не мучить оставшихся живых в случае чего, а Илюшка мрачно пошутил, что случалось с ним очень редко: «Да просто не надо никого живым оставлять, давайте помрем сразу вместе!»

Вот такая вот моя семья.

На самом деле Сусанне Ивановне было чуть за пятьдесят, не так уж и много, чтобы обзывать ее вековухой-никчемухой, но, по моим детским меркам, она точно была пожилая, и до сих пор я именно так ее и воспринимаю – как пожилую женщину. Впрочем, думаю, бабушкины обзывания нужны были только для того, чтобы мне Сусанна Ивановна не сильно нравилась при всей ее кажущейся доброжелательности.

А еще Сусанна Ивановна была из семьи девочек, которых съели волки. Честно говоря, сколько ни пытаюсь, не могу вспомнить, кто же мне рассказал про этих девочек. Уж точно не бабушка, и не взрослые соседи, и не дети соседей, поскольку в бабушкиной квартире с соседями не было детей, кроме меня. У этих «соседей по квартире» никогда не было детей. Но это удивительный факт: я знаю, будто была тому непосредственным свидетелем, что невозможно ни при каких обстоятельствах.

При этом я помню историю девочек, помню, как раздумывала: может, они не сестрички, а дочки Сусанны Ивановны? Почему-то мне в эгоистичном заблуждении детства казалось, что из-за сестер так переживать невозможно. Но тогда ее не стали бы называть старой девой. И не приходят ли эти девочки к доброй Сусанне Ивановне, чтобы поесть блинов, блинки на поминки, как она сама говорила?

Может быть, именно с ними она разговаривает, думая, что ее никто не слышит?

А на самом деле слышат все.

Если выйти ночью в коридор, то легко можно определить присутствие соседей – например, по мощному храпу дяди Гриши. И Сусанна Ивановна бормочет, оправдываясь, всегда одно и то же, а голос плачущий, совсем девичий.

Дядя Гриша и ее вечно дразнил, совсем по-мальчишески: «О-о-о, разнылась наша Сусанна. Раз, два, три, сопли подотри. Да не платком, а горячим утюгом! – А потом прибавлял: – А утюг холодный, а я – козел голодный».

И подмигивал мне заговорщицки, отчего становилось до странности неприятно. Или рассказал без всякой причины, что волчье мясо – нежное, вкусное, как говядина, и не такое жирное, как баранина, но вонючее – страсть, даже после приготовления, и напичкано паразитами, глазу невидимыми и для человека опасными. И шутил: «Сусанна наша потому волков и не съела, а ведь могла отомстить!»

Как-то он неожиданно вышел мне наперерез в коридоре из темного угла и серьезным голосом спросил: «Могут ли глаза провалиться внутрь черепа, когда лежишь на спине? Я считаю, что при определенных обстоятельствах могут».

Говоря это, дядя Гриша странно улыбался, и я не понимала, шутит он или всерьез и что это за определенные обстоятельства. Но в любых шутках про глаза для меня ничего смешного не было. Поэтому вечером я долго не ложилась спать, оттягивая время до невозможности, так что бабушке пришлось положить мне под голову несколько подушек, и в итоге я ночь провела в полусидячем положении, постоянно просыпаясь и проверяя, на месте ли глаза, и забылась тревожным сном только под утро.

Шкоды дяди Гриши были в основном словесные. Хотя он мог переставить местами на кухне солонку и перечницу или слишком сильно завернуть кран с холодной водой в ванной – мальчишеские шуточки, ничего серьезного, но вызывали некоторое раздражение.

Бабушка называла шкодливых мальчишек ланцепупами, доводя меня в детстве этим словом до колик от смеха. Больше я ни от кого этого слова не слышала и была удивлена, что оно действительно существует, и даже не бабушкиного авторства.

Вот дядя Гриша был из этих самых ланцепупов. Вроде весельчак, а с подвохом, надо быть настороже.

Впрочем, с ними всеми всегда нужно быть настороже.