Лето у меня всегда ассоциируется с яблоками. Яблочный медовый дух стоял по всей квартире, так что его можно было черпать ложкой и есть, как повидло. Только вот и повидло, и варенье, и пироги с яблоками чередовались в бесконечном водовороте готовки у обитателей всех комнат. Иногда кто-то из соседей варил сидр, и от одного запаха забродившего яблочного сока можно было реально опьянеть.

Яблоки появлялись у бабушки почему-то в самом начале лета, когда вроде бы еще ничего не должно созревать, но факт остается фактом. Всегда без меня какие-то родственники или деревенские знакомые притаскивали бабушке в большой плетеной корзине сочные красные яблоки, невероятно сладкие. Даже после того, как бабушка делилась с нами и вроде бы с «соседями по квартире», корзина не пустела. Впрочем, даже если с ними и делилась, то тогда на содержимое корзины это никак не могло влиять.

Количество яблок начинало увеличиваться в квартире в геометрической прогрессии, когда наступала пора у соседских знакомых и родственников. Во всяком случае, я так думала. Даже Ленин муж, который жрал в три горла и всюду сеял яблочные огрызки, не мог одолеть привозимые яблоки, так что не препятствовал Лене делиться, когда она уже и банок с вареньем накрутила, и сидр по бутылкам разлила. Сейчас-то меня этот факт вообще не удивляет.

Я даже и не помню, был ли хоть один неурожайный год на яблоки. Во всяком случае, у бабушки корзина никогда не бывала пустой, а яблок она не покупала.

Бабушка выписывала газеты, бо́льшая часть которых складывалась в стопку, перевязывалась бечевкой и в таком виде дожидалась школьного сбора макулатуры. В остальные прочитанные газеты бабушка заворачивала содержимое мусорного ведра и аккуратно связывала, как посылку. В мои обязанности входило выкинуть сверток на помойку по пути в школу.

Я ненавидела эту повинность! Мне казалось, что все вокруг смотрят на меня, тут же замечают аккуратный газетный сверток и про себя с осуждением и презрением говорят: «Мусорщица, фу!» – притом что никто никогда в жизни меня не только не обзывал, но и слова вообще не сказал по этому поводу. Мне было ужасно стыдно, я буквально кралась до помойки с этим несчастным мусором, прячась от прохожих, из-за своих собственных заморочек, и, конечно, своим странным поведением неизбежно привлекала чье-нибудь внимание. Как удивительно, что сейчас меня совершенно не колышет, что там кто подумает про меня, когда я иду выносить свой собственный накопленный мусор, не так аккуратно упакованный, с одним лишь желанием – избавить от него свою квартиру. Наверное, это и есть этап взросления: когда ты перестаешь стесняться выносить мусор и вообще сам по своей воле этот мусор у себя в квартире убираешь.

Бабушка расстилала на полу листы газеты и начинала по одному доставать яблоки из большой плетеной корзины, раскладывая с гнильцой, даже едва заметным потемневшим бочком, – налево, чистые – направо, чтобы хорошие сложить обратно, а подпорченные пустить на немедленное уничтожение. Я изо всех сил помогала ей, одновременно обжираясь спелыми яблоками до одурения. Потом над тазиком начинали чистить бракованные яблоки, срезая ровной стружкой кожуру. Над нами вились грибные комарики, на которых бабушка нещадно ругалась. Вот такие газетные кульки с яблочными очистками я без всякой неприязни таскала на помойку, сопровождаемая ароматом, немного забродившим, но все равно прекрасным.

Яблоки доставались только нам с бабушкой, поскольку у Илюшки была аллергия, а родители старались лишний раз его не травмировать. Что-то не припомню, чтобы хоть раз я привозила от бабушки яблоки или чтобы угощались папа с мамой. Я жалела брата: как может быть аллергия на яблоки? Это же не какой-то экзотический фрукт, не цитрус. Бабушка только многозначительно поднимала левую бровь и загадочно говорила, понизив голос: «Ему в какой-то мере повезло, и однажды он в этом убедится!»

Как-то самым обычным вечером я вернулась домой, а под дверью в мою теперь квартиру, прямо на лестничной клетке, стоял деревянный ящик, похожий на почтовую посылку. На ярлыке, оформленном по всем правилам, получателем значилась «Назарова», моя бабушка. Адрес отправителя тоже был, но на него то ли вода попала при транспортировке, что не удивительно – всю неделю шли дожди, то ли еще что-то, и я, уставшая, просто не обратила внимания, будто бы бабушкина фамилия была достаточным основанием не беспокоиться. О том, что такие посылки никогда не приносят на дом без предварительной договоренности и уж тем более не оставляют на пороге, я тоже не задумалась. И что в квартире давно не живет никто по фамилии Назарова, и конечно, нет никаких табличек «Назарова – 2 зв.», так что даже ошибочная доставка исключена.

Зачарованная мыслями о яблоках, предвкушая яблочный пир, я волоком втащила тяжелый ящик в квартиру. Открыла не сразу, отложила на потом, так что с содержимым ознакомилась только глубоким вечером, ближе к ночи. Крышку пришлось вскрывать, используя отвертку в качестве гвоздодера.

Почему вес посылки был таким, будто там внутри что-то достойное, весомое?

Из-за гнилостного запаха, совсем не яблочного, а застоявшейся болотной воды, меня буквально отшвырнуло от ящика.

В соломе, завернутые в коричневую оберточную бумагу, лежали тряпичные куклы. Все здесь: Лена со своим Лениным, дядя Гриша и тетя Валя, Сусанна Ивановна… И бабушкин племянник…

Наверное, те самые, что выкинул папа еще тогда, давным-давно, при переезде из бабушкиной квартиры в эту.

Куклы, когда-то бывшие мясными…

Я начала ощущать забытое, но очень знакомое чувство: голова наполняется тупой болью, будто бы в нее действительно наливают что-то тягуче-давящее, и тело ломит, словно его слишком туго обернули в плотное колючее верблюжье одеяло, и ноет, ноет в висках, затопляя пространство противным маревом. Я заранее зажала нос, чтобы не закапать кровью кукол, не дай боже закапать их кровью…

Какое поразительное сходство при таком неказистом исполнении… Дяди-Гришина вытянутая майка-алкоголичка, которую он неизменно натягивал дома, возвращаясь с работы. Куда он уходил, где пропадал, что за работа у него такая была? Сусанна Ивановна с седой макушкой. Интересно прокрашены нитки, словно действительно настоящие волосы. Даже у Лены ее неизменные мешки под глазами от усталости и недосыпа – игрушечник, который сделал эти куклы, воистину искусный художник. Он будто лично был с ними знаком, видел их вот только что, делал прямо сейчас с натуры, хотя никто из них, из бабушкиных «соседей по квартире», до того, как они стали соседями по квартире, даже, кажется, до двухтысячных не дожил. То есть даже до моего рождения…

В бабушкиной квартире она, как вы помните, была ответственной квартиросъемщицей.

«После меня ты будешь ответственной квартиросъемщицей!» – говорила бабушка, и для меня это звучало почетно, хотя и странно.

Мне надо было отказываться уже тогда, но откуда я могла знать? Я, глупенькая, кивала, а бабушка с ласковой улыбкой вручала мне яблоко.

Вот однажды таким летним яблочным днем две младшие сестры Сусанны Ивановны, погодки, отправились в ближний лес за ягодами, не в первый раз, но, как оказалось, в последний. Шли со старшей сестрой, как обычно, и баловались, как все дети, хохотали. Своим неуемным весельем утомили так, что Сусанна цыкнула на них. Ягоду стала собирать и увлеклась, потом вдруг слышит, сестрички закричали будто бы кому вслед: «Подожди нас, подожди!» Совсем в другую сторону от нее побежали, сестра только увидела, обернувшись, как мелькнули светлые макушки – белые платочки среди зеленых веток. Не смогла догнать, потеряла, но потеряла на хоженой тропе. Так что подумала, что кого знакомого увидели и с ним в деревню вернулись. Походила еще, набрала корзину и сама пошла. Но сёстры ни в тот день, ни в другой из леса не пришли.

Их искали, искали, и Сусанна ходила, показывала, где последний раз видела. Но следов никаких, только ее собственные, где ягоду обирала. Корила себя, молилась, кого угодно просила, чтобы сестры вернулись, – даже у кустов в лесу.

Ведь если быть честной с самой собой, раздражали маленькие сестры, приходилось постоянно за ними смотреть, ухаживать, воспитывать их, кормить вместо вечерок, вместо гуляний. Мать уставала, после смерти мужа вкалывала, понимая, что никто им не поможет, что три девки – так себе работницы; счастье, если кто в дом возьмет бесприданниц – денег катастрофически не хватало. Характер у матери всегда был нелегкий, а как овдовела, совсем испортился. Больше всего доставалось Сусанне, а она, по сути своей, человек добрый, неконфликтный, временами тоже срывалась на младших сестер, да больше и не на кого. Останься они с матерью вдвоем, было бы легче, всего бы хватало, особенно если жить скромно.

Но нарочно она не стала бы причинять им вред, нет-нет!

И вот на пятый день Сусанна, которую мать исхлестала полотенцем в бессильном горе, работала по дому, когда вдруг увидела двух своих пропавших сестренок. Девочки, держась за руки, стояли на пороге и молча смотрели на старшую сестру, тихие, спокойные и нерастрепанные. Так же подвязаны на аккуратный узел платочки, и в сарафанчиках своих, только почему-то без сапожек. Голые ножки как-то особенно ярко белели на фоне темного от времени дощатого настила крыльца. Сусанна задохнулась сначала от испуга – таким неожиданным было их появление, потом от затопившей ее по самую макушку радости и облегчения. Подумала, что девочки не заходят в дом, потому что боятся наказания за долгое отсутствие, за потерю сапог – мать-то была скора на расправу, чуть что не так – лупила чем придется, кричала: «Порвешь платье – убью окаянную!» или «Утонешь – на двор не приходи!».

А ведь одна женщина из их деревни тоже своей дочери так рычала, а еще: «Поздно придешь, так можешь вообще не приходить никогда». Эта девочка пошла с подружками Великим постом у прудка, что в лощине у деревни был, играть, да за временем не следила. Подружки-то по домам разбежались, а та забоялась мамкиного гнева, решила, что прибьет за опоздание, а если случится с ней что, так будет оправдание. Прудок-то хотя небольшой, но глубокий. В общем, утопла девка, а как шла полая вода, так весь прудок снесло в реку, в Ичетинку, – тело и не нашли. И с тех пор нет ей, девочке, покою, бродит по лощине, плачет тоненьким голосом, а если кого заметит – зовет к себе по имени, будто знакомы, так что ночным делом мимо лощины лучше не ходить. Даже собаки ее видят, но брешут издали – хвосты подожмут, воют, а близко не подходят.

Сусанна подбежала к сестрам, схватила обеих в охапку, подивившись про себя необычайной их легкости – видно, в лесу голодали, исхудали, – занесла в дом, плача, целуя, успокаивая.

Сусанна никого не стала звать, боясь оставлять сестричек одних, захлопотала над ними, осмотрела, усадила за стол, тормоша, расспрашивая, гладя по голове, радуясь, что они невредимы, удивляясь где-то краешком сознания, что такие чистенькие, такие опрятненькие. И пахнут они не потом, а вообще ничем, разве чуточку землей со дна оврага.

Девочки смотрели на нее без выражения, не обнимая в ответ, не показывая никаких эмоций, а потом попросили блинков. И Сусанна бросилась разводить тесто, печь, и яблочное повидло на стол поставила, и сметану, и кисель, и кашу – все, что было. Девочки все так же смотрели на сестру и ждали.

И уже потом, взяв по блину, стали рассказывать ровно, без эмоций, не перебивая друг дружку, по очереди. И чем больше говорили, тем страшнее становилось Сусанне.

– Мы тебя, Сусанночка, потеряли.

И тут же посуровели обе лицом:

– Ты не наша сестра. Бросила нас, ушла далеко. А когда позвала, сердито рычала, чтобы мы не отставали.

– Я вас искала. Я вас искала!

– Мы не знали, что ты не наша сестра. Мы побежали, побежали.

– Я даже упала один раз и смотрю – тебя нет, Сусанночка, а впереди не ты, а соседка наша, тетенька, быстро идет, корзинка полная. Точно из лесу собралась.

– Что за тетенька, какая такая соседка? – пыталась выпытать Сусанна, но девочки будто не слышали.

– Поворачивалась и рукой махала нам: мол, за мной идите, за мной. Мы и пошли.

– А потом она сказала: «Здесь ждите!» Мы под кусточком и сели.

– Да что же вы не возвращались, мы же вас искали, я искала, кричала вам?

– А нас, Сусанночка, волки съели.

– Как же съели, вы же вот тут, дома? Сейчас мама придет, все обрадуются!

– Съели, Сусанночка, мы не обманываем.

– И мама не придет, не спасет.

– А мы сначала совсем не испугались, думали, собачки прибежали.

– А они на нас набросились, повалили и мне вот тут вот горлышко куснули.

– А мне вот личико схватили, здесь и здесь. – И сестричка рукой показала, провела пальчиками по своему лицу, спокойно так, даже ласково, глядя прямо на Сусанну.

И показалось Сусанне, что вокруг хорошенького детского личика образовалась кровавая рваная полоска, как раз по краям подвязанного платочка, но моргнула – и все пропало.

А сестричка продолжала:

– Очень больно было, я кричала.

– И я кричала, а в горлышке звука не было.

– И никто не пришел нам помочь. Ни ты, ни тетенька.

– А ведь она стояла, смотрела, потом ушла.

– Какая тетенька? – снова в отчаянии спросила Сусанна, понимая, что не услышит ответа, а ведь он важен, важен.

– Так страшно было, очень страшно.

– А сапожки-то не тронули, Сусанночка, так маме и скажи.

– Мы маму любим, скажи ей, Сусанночка.

И положили надкусанные блины обратно на тарелки маленькие девочки. Сусанна встала из-за стола, не отрывая взгляда от сестричек. Все молчали.

Надо было что-то немедленно делать. Сусанна очень надеялась, что сейчас придет мать и все разрешится, что девочки действительно пришли, вернулись, живые и невредимые, и ей это не кажется. А что они говорят… Это от переживаний, потом успокоятся, и все само собой наладится.

Тетенька еще какая-то, соседка, которая их завела. Что за соседка?

Но мать не приходила, никто не приходил.

Сестрички смотрели на Сусанну без сочувствия, без осуждения, никак. И где-то в глубине души уже понимала Сусанна страшную правду, невозможную правду.

– Мы пойдем. Нам пора.

– Куда вам пора? – пролепетала Сусанна, не в силах при этом двинуться, хотя хотелось рвануться и схватить, обнять, не дать опять пропасть. – Вы дома! Вы дома!

– Ты к нам приходи. Мы тебя позовем.

Встали сестрички из-за стола, тихо сползли с табуреток, взялись за руки и пошли к двери, так знакомо стуча голыми пятками по полу. И ножки у них были уже совсем-совсем не гладкие, розовенькие, а облепленные землей, с хвоей, прилипшей к почерневшей от крови разодранной до костей коже. И сарафанчики все изодраны, в страшных пятнах.

Сусанна вдруг смогла двигаться, дернулась, рванулась следом, будто сквозь толщу воды, захлебываясь, но споткнулась и упала назад, приложившись затылком о доски пола…

Сусанне не поверили, конечно, и даже блины надкусанные не стали доказательством. И чем больше она рыдала, доказывала, рассказывала, просила найти соседку, которая с ними в тот же день в лес ходила, тем сильнее было недоверие, записали в брехуньи, и даже мать приказала замолчать, прекратить этот невыносимый балаган. Мать вообще посчитала, что Сусанна нарочно себе голову разбила, чтобы ее тоже пожалели, перестали обвинять.

Их обнаружили только через неделю, когда уже всей деревней искали да не по одному разу, а мать наконец отправилась к бабке Агапке, которая известная была ворожуля и могла видеть. В былые времена, до советской власти, молебен в церкви о спасении заказывали, в колокол били, и человек находился, особенно если нечистой силой уведен. Но уже давно церковь разрушили, а в ней устроили зернохранилище, и никого из священнослужителей не найти, одни колдуны да знатки остались – этих никуда не гнали, а если и пытались одного кого-то прижать, так в каждой деревне их было – хоть ложкой ешь, всех не пересажаешь.

Вот и Агапка, Агафья Викентьевна то есть, себе на уме была, вроде добренька, да не очень, с нечистью зналась, не особо к ней хотелось за помощью ходить. Она сама, наоборот, придет в людное место и начинает кого встретит, просить о чем-то, например: «Ой, что-то коровка доиться стала плохо, подсобишь?» И еще нарочно на колени упадет, чтобы ее этот человек поднял. А если откажут ей, даже просто: «Ну чем я помочь тут могу? Ничем!» – бабка Агапка сразу скажет: «Спасибо!» И сразу на того человека, кто ей в помощи отказал, даже так вежливо, Агапкина проблема и переходит.

А еще все знали, как она ходила в сельпо, на рынок и глаза продавцам отводила, потом возвращалась в свою деревню с полными авоськами, ни копейки не заплатив.

Это много позже, под старость уже, она сообразила, что отвечать придется за свои деяния, так совсем из колдовки в зна́тку переделалась. В своей внучке Мане души не чаяла, все думали, как та подрастет чуток, так уж все бесовское ремесло, все свои шепотки передаст бабка Агапка именно ей. А бабка-то внученьку любимую пожалела, все какой-то своей дальней родственнице скинула да вдобавок зубов нарочно лишилась – якобы в пьяную драку на старости лет ввязалась, а все знают, что без зубов ничего творить невозможно, ни один заговор, ни один шепоток не сработает. И то бабка Агапка, несмотря на все предпринятое, помирала плохо, долго, не отпускали ее бесы.

Так вот эта бабка Сусанниному рассказу поверила, но тоже пожурила:

– Глупая твоя девка, надо было на девчат крестик накинуть, да каждую опоясать или хотя бы перекрестить. Они б еще, может, остались, а так что уж. Последняя надежда была, теперь я ничего не обещаю. Раньше пришли бы, на росстани крест кинули бы, а так… Что будет, то будет.

Да кто бы сообразил – ни крестов нет, ни молитв не помнили.

Бабка Агапка печь затопила, чтобы дым шел, открыла вьюшку и в печное устье, в трубу кричала: «Чур, наш аминь! Чур, наш аминь! Дворовый батюшка, ответь-скажи, живы ли девки Ивановы?» А ей из трубы грубый мужской такой голос: «Бу-бу-бу! Бу-бу-бу!» Бабке Агапке все слышно-понятно, а другим – ни слова не разобрать. И только в конце так четко, для всех ясно, как гаркнет, даже сажа вылетела: «Померли!» И опять что-то забубнил, заворчал.

Бабка Агапка всегда через трубу спрашивала, как все ворожули, – нечисть да нежить в дом всегда через печную трубу пролезает; на окнах-дверях обычно кресты ставят, а про печь забывают. Забывают про печь и погибают. Сейчас-то у кого печи в доме уже нет, в титан кричат, ну то есть в водогрей на дровах.

А что до волков, то ведь не водились они так близко к деревне, всем это было известно. И наверняка столкнулись бы с ними, нашли бы их следы, когда лес прочесывали в поисках.

Бабка Агапка сама сказала, хотя мать не спросила:

– Ну там тетка накормила своих перекидышей, не свезло твоим девочкам. Кто волком перекинется, чтобы волком не остаться, тому никак нельзя человека пробовать, ни капелюшечки крови. А те, видать, уже пожрали один раз и теперь навсегда зверьми бегают. Ну, может, там какие-то остатки нашего разума у них еще теплятся, но ненадолго. Она сейчас в другое место их увела пастись. Может, сама их и оборотила, чтобы служили, а тела уничтожила, чтобы вернуться не смогли в человеческий облик. Ну или нож выдернула, украла, известно же, через нож надо перекидываться для волчьего облика, без него тоже никак. Сколько таких случаев у нас бывало!.. А кто это, не скажу, нельзя сразу о многом спрашивать. Да и что вам с того будет, с этого знания? Теперь девок своих ищите и найдете, найдете.

Вот после этого и нашли, где бабка Агапка сказала, а ведь и мимо ходили сколько раз, и с собаками, а не видели.

Растерзали волки сестричек, со всей звериной жестокостью, остались от них только ошметки тел и обрывки одежды; гнили под кустом, чуть присыпанные хвоей и листьями, будто кто-то попытался схоронить, прикопать. А вот резиновые сапоги волки не тронули. Все как девочки своей сестре сказали…

Так эти сапожки в один гроб и положили – не смогли разобрать, где чьи остаточки. Да и хорошо, что сестричек, считай, вместе похоронили, не так страшно и не так грустно, как было в последние мгновения их коротенькой жизни. Хотя не то чтобы они успокоились, когда упокоились…

И «тетку соседку», про которую твердила Сусанна, вычислять не стали – как бабка Агапка отсоветовала и убедила не пытаться даже, так и сделали. А вот насчет Сусанниной вины в этом ужасном происшествии ничего бабка не стала говорить, будто настолько все ясно, что и не стоило обсуждения. Так, во всяком случае, мать решила.

– Ты их сама волкам отдала, – сказала она Сусанне и с того момента никогда больше старшую дочь не обняла, не приласкала, не похвалила.

Еще и прокляла, что за такой тяжкий грех никогда у Сусанны не будет ни семьи, ни детей – все умрут, не родившись. Не было за Сусанной этого греха, а все же материнского проклятия, самого страшного, испугалась и отношений избегала, парней и мужиков сторонилась и детей не заводила. Старалась материнскую любовь вернуть, все для этого делала, да без толку, конечно. Жить им вдвоем с матерью действительно стало легче, а уж дочернее рвение во всем угождать и беспрекословно слушаться позволило матери и работать меньше, и отдыхать больше. Но сердце все равно не смягчило. При каждом удобном случае, особенно когда у Сусанны появлялся хоть малейший шанс устроить свою личную жизнь, даже и не шанс, а шансик, мать припоминала: «Вот были бы мои девочки живы, выросли бы помощницами, выросли бы хозяюшками, маминой гордостью, можно было бы на них положиться, спокойно старость встретить, а теперь ничего…»

Что ж, в итоге всех своих дочерей пережила.

После истории про сестричек Сусанны Ивановны я еще больше боялась смотреть на бабушкин ковер с мчащейся сквозь лес тройкой, преследуемой волками. Мне казалось, что это те самые волки, как раз перед тем, как первый раз вкусить человеческой крови. Теперь понятно было, почему людям в санях не было спасения, а на их лицах сквозило отчаянное предчувствие скорой и очень жестокой смерти. И ни к чему было стрелять, бесполезно, ведь оборотней брали только особые, заговоренные, серебряные пули.

Через заснеженные ели на ковре мне мерещился другой, летний лес и две маленькие девочки, пришедшие со старшей сестрой по ягоды и коварно уведенные на свою погибель. У них не было ни малейшего шанса остаться в живых, в отличие от мужчин на ковре; девочкам нечем было защитить себя, они не смогли бы убежать.

А ведь Сусанна Ивановна наверняка должна была слышать их предсмертные крики, не могла не слышать. И как после этого она продолжала собирать ягоды, как пришла домой, ни разу не оглянувшись, как изображала недоумение и растерянность из-за отсутствия сестричек? Разве это возможно – вот так?

Добренькая Сусанна Ивановна с ее вкусненькими блинчиками…