Не предполагала никаких последствий и Алиса, или попросту Алиска, которая на самом деле, по паспорту, записана Калисой, что лично для меня было открытием, поскольку узнала я об этом совершенно случайно.

Калиса-Алиска приходится нам с Илюшкой какой-то там троюродно-четвероюродной сестрой, а может, и вовсе тетей, хотя по возрасту немногим старше меня.

Алиска, походу, своего редкого имени стеснялась, хотя это было единственное, что осталось ей от родителей. Они погибли в автокатастрофе, и оставшуюся круглой сиротой трехлетнюю малышку удочерили какие-то пожилые бездетные дальние родственники, не знаю уж с чьей стороны. От них Алиске досталась квартира и кое-какие сбережения, позволяющие жить скромно, но независимо.

Пока была жива бабушка, мы, городские родственники, все более-менее общались между собой, а потом внезапно прекратили общение без всяких ссор, хотя никто никуда не переезжал и не пропадал. Как отрезало.

Но с Алиской мы долго контактировали. Пока ей это было нужно…

Это у Алиски я научилась делать себе милый подарочек из прошлого, всегда оставляя в кармане убранной до следующего сезона куртки конфетку или жвачку – себе будущей. Говорю об этом, чтобы не создавалось впечатление, будто от Алиски вообще ничего хорошего не жди.

Алиска всегда была выдумщицей, особенно подростком, лет тринадцати, потом же как-то все на нет сошло. Пересказывала фильмы, мультики, книжки. Я одну историю особенно запомнила, она ее через некоторое время после просмотра советской «Золушки» рассказала, когда у всех нас еще перед глазами были живые воплощения героев.

В некотором царстве, в некотором государстве, в некотором королевстве начинается все с завершающего этапа истории про Золушку. Уже одна ее сводная сестрица потеряла большой палец ноги, а вторая сводная сестрица лишилась пятки – это не как в кино, а как в классическом варианте сказки. Хрустальный башмачок нашел свою хозяйку, и Золушка едет во дворец.

К несчастью, Принц пока об этом не знает. Разочарованный, взбешенный обилием лженевест, отчаявшийся, Принц в истерике покидает дворец и мчит во весь опор на коне на поиски прекрасной незнакомки с хрустальным башмачком.

Золушку с радостью и восторгом встречают во дворце, но где же виновник всего этого переполоха – Принц? Фея-Крестная отправляет своего мальчика-Пажа, чтобы он вернул Принца.

Паж выскакивает на дорогу, размахивая руками, с восторженными криками, чтобы остановить Принца, рассказать радостную весть и триумфально возвратиться во дворец, к найденной настоящей хозяйке хрустальной туфельки, без всякой там кровищи и отрезанной плоти.

Но Принц, целиком занятый собственными переживаниями, слишком поздно замечает Пажа и на полном скаку сшибает его, а конь Принца затаптывает мальчика насмерть. Принц узнает Пажа феи-Крестной и, боясь возмездия, боясь прослыть убийцей, не придумывает ничего лучше, как закопать тело Пажа в глухом лесу, а сам скрывается в соседнем государстве, где начинает новую жизнь инкогнито. Да хотя бы в качестве свинопаса – тут не до жиру, быть бы живу.

Напрасно ждет Золушка своего Принца. Король вместе со свитой переживает за своего сына. В итоге все, а особенно сводные сестры Золушки, начинают насмехаться над ней: по их словам, Принц был готов принять любую из сестер, пока не был обнаружен залитый кровью хрустальный башмачок, а вот когда появилась настоящая владелица башмачка, предпочел сбежать в неизвестном направлении, лишь бы только не жениться на Золушке. Король, уж насколько добрый и понимающий, так же высказывает претензии фее-Крестной: где ее Паж, который должен был вернуть Принца? Где, самое главное, Принц?!

Фея-Крестная так же подвергается остракизму. Но в отличие от Золушки, в общем-то привыкшей к унижению, фея-Крестная озлобляется и постепенно превращается в Злую Колдунью.

Все же чувствуя некоторую вину перед Золушкой, Король, посоветовавшись со свитой, в итоге выдает ее замуж за какого-то мелкопоместного дворянина, и она живет ничем не примечательную жизнь на задворках Королевства, родив мужу кучу детей.

Проходит время, и Король умирает, свита его стареет. Узнавший об этом Принц возвращается в Королевство принять корону и трон. Из другого государства он привозит с собой молодую жену-Принцессу, ту самую, за заносчивость и избалованность отданную отцом замуж за первого встречного бедняка-свинопаса, который оказался очень удачно подвернувшимся наследником короны.

Спустя положенный срок у Принца-Короля и Принцессы-Королевы рождается дочь. На крестины новорожденной Принцессы Принц-Король приглашает всех волшебниц Королевства, кроме, разумеется, феи-Крестной, ставшей Злой Колдуньей. Принцу-Королю проблемы прошлого не нужны.

Эх, знал бы он наши традиции, когда именно злого колдуна делают первым и почетным гостем любого важного праздника, чтобы не натворил дел, единственной приглашенной волшебницей сделал бы фею-Крестную!

Вот и фея-Крестная, как всякий приличный злой колдун, приходит на крестины Принцессы сама. Наконец-то у феи-Крестной появилась возможность отомстить Принцу-Королю, и она приготовила для Принцессы свой страшный дар – в день своего совершеннолетия Принцесса умрет, уколов палец веретеном…

Алиска первая начала интересоваться семейной историей, что-то там раскапывать про деревенских предков, а поскольку она была «с присвистом», как охарактеризовал ее однажды папа, то почему-то основное любопытство у нее вызывали особенные родственники, не такие, как все. Не в том смысле, что ненормальные, но и нормальными их тоже язык не поворачивается назвать. Алиска искала экстрасенсов, колдунов, знающих или что-то типа того со способностями.

Она отлично знала, что произошло с Илюшкой, но игнорировала все звоночки, беспечно полагая, что ее лично это никак не касается и коснуться не может. Такое отношение никогда не заканчивается ничем хорошим, как показывает опыт.

Алиска, конечно, не помнила свою историю про Золушку и даже не подозревала, что в ее придумке скрыта мораль: не связывайся с колдунами, даже если тебе кажется, что они на стороне добра. А если совершил что-то дурное, то возмездие тебя непременно настигнет и еще вдобавок отыграется на самых близких.

Спустя год после ухода бабушки Алиса внезапно позвонила мне и напросилась в гости, хотя мы довольно долго не общались, разве что передавали приветы через третьи руки, даже не через мессенджеры. Да мы с Новым годом и днем рождения друг друга не поздравляли, хотя были друг у друга в друзьях в соцсетях.

«Фигуркой – лоза, лицом – ягодка», как одобрительно говорила про Алиску наша бабушка.

Вот только сейчас я подумала: а почему несчастья и неприятности происходили только с теми, кого моя бабушка нахваливала?..

Алиска, которая стояла на пороге моей квартиры, была тенью той красоточки, какой я ее помнила по последней встрече. И еще она, молодая женщина, девушка даже, стала пахнуть старостью. Этот тяжелый запах старой помады, как из бабушкиной шкатулки, прелых листьев и лежалого белья ни с чем не спутаешь, и его невозможно перебить никакими духами, в том числе дорогими французскими, хотя Алиска очень старалась.

У нее всегда были, сколько помню, яркие голубые глаза, такого насыщенного красивого цвета, а теперь они стали абсолютно зеленые, что ей совсем не шло. И что-то я не слышала, чтобы цвет глаз самопроизвольно менялся в таком взрослом возрасте, вроде бы только до трех лет такое возможно, максимум до двенадцати.

– Ты в линзах, что ли? Зачем? – Не очень-то вежливые первые слова, но они вырвались у меня непроизвольно, даже раньше, чем я сообразила.

Алиска прищурилась, несколько раз нервно моргнула, сильно сжимая веки, отрицательно мотнула головой. Сделала глубокий вздох и выпалила:

– Он украл мои глаза. Свои вставил.

Внутри у меня все сжалось, будто в предчувствии удара, и внутренний голос закричал: «Нет! Нет! Нет! Опять!»

Опять история с глазами, снова этот бесконечный круг, в который меня насильно втягивают против воли, против желания.

И снова передо мной маленький несчастный Илюшка, ковыряющий свой глаз и потом протягивающий его, все еще соединенный с мозгом канатиком зрительного нерва, на ладошке.

У Алиски такие длинные холеные ногти, кроваво-красные, наращённые, не то что тогдашние Илюшкины, аккуратно подстриженные мамой теми самыми ножничками, что потом лежали у меня под подушкой. Алискиными ногтями, наверное, очень удобно вынимать глаза…

Да о чем я думаю?!

Не работает Вероникина мантра: пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, не надо!

Я даже не сразу спросила: кто он?

Бабушка ни разу про этого родственника не говорила, но это ничего не значит. Она про многих мне не говорила, а про кого-то говорила только мне, но не маме, например.

Зато бабушка рассказывала мне поучительные истории из жизни своей деревенской родни, а вот Алиску, хотя она целенаправленно искала хтонь в семейной истории, судя по всему, никто с настоящим ужасом заранее не познакомил.

Поэтому ее не насторожила, не отпугнула, а, наоборот, привлекла личность нашего, получается, общего дядюшки по имени Афанасий.

Знать такого не знаю.

Будто бы дядька Афанасий был колдун, чертистый, связанный с нечистым. Слухи о нем среди родственников и знакомых ходили очень смутные, но достаточно неприятные, и он никогда не развенчивал их, даже наоборот, имел привычку внезапно хватать человека за руку, пристально смотреть и грозно рявкать: «Попомнишь меня!» Разумеется, особо впечатлительные любое недомогание или неудачу, досадную мелочь, на которую до этих слов не обратили бы внимания или приняли ее как обыденную неизбежность, теперь приписывали злому влиянию колдунства. Вероятно, однажды дядька действительно что-то такое сделал, и, по совпадению или нет, его угроза сработала должным образом. Этого вполне хватило для укрепления его репутации. Во всяком случае, Алиска посчитала его достойным кандидатом в колдуны среди нашей родни, но только никак не могла найти повод подобраться к нему поближе, поговорить, разузнать, откуда это он такой могущественный взялся, от кого унаследовал свой дар.

И тут вдруг до нее долетела новость, что дядька Афанасий попал в больницу, и все шло к тому, что выпишут его только через морг.

В нашей городской больнице даже в лихие времена не особенно строго запрещали посещение больных, а сейчас и подавно. Так что я не удивилась, что Алиска сумела пройти к дядьке в палату реанимации. Впрочем, слушая любой рассказ, не подтвержденный другими свидетельствами, всегда надо держать в уме, что информацию получаешь из ненадежного источника, хотя это довольно трудно, когда рассказывает кто-то близкий, кому привык доверять. Но не в этом случае. Алиска вполне могла приукрасить действительность, и я об этом всегда помнила.

Алиска при посещении больницы, конечно, надела медицинскую маску, так что одни глаза были видны. С Афанасием до этого момента никогда в жизни она не общалась и не могла придумать ничего путного, чтобы объяснить свой визит умирающему, рассчитывала сымпровизировать на месте.

И еще очень боялась, что застанет человека без сознания, какие уж тогда расспросы…

Однако Афанасий сумел ее удивить.

Он был не только в сознании, но встретил ее, будто ждал: «Глазки какие у тебя красивые. Подойди, девонька, дай руку тебе поглажу».

Лежит весь в трубках, под капельницей, доходяга на последнем издыхании, а в живых зеленых глазах такая похоть, будто не руку просит погладить, а, пользуясь случаем, хочет юную девушку полапать.

Алиска подошла, села на стульчик у постели, подала руку со своими красными ногтищами, а дядька как давай ее мять, до синяков, и бормочет что-то невнятное, но будто бы похабное. И не отпускал, пока не зашла медсестра и в приказном порядке не выгнала обалдевшую от такого приема Алиску. Больше она к Афанасию не ходила, да и если бы захотела, не смогла бы уже. Он после ее визита помер.

Моя бабушка тоже ушла из жизни в больнице, но что-то я не припомню, чтобы Алиска ее навещала, а вот какого-то неприятного малознакомого дядьку – пожалуйста.

– Зачем ты вообще к нему пошла? – задала я вполне резонный вопрос, который, однако, вызвал у Алиски недоумение.

– А то ты сама не знаешь зачем? Разве ты не хотела бы быть особенной, избранной? Колдун – это избранный!

– Алис, ты сама себя послушай: избранный кем, избранный для чего? Гадости людям делать?

– Почему только гадости? Это же сила, это власть. Ты можешь делать почти что хочешь.

Чужие зеленые глаза Алиски горели фанатичным огнем тщеславного человека. Даже сейчас она не понимала, что силу и власть она получила, только не над другими, а над собой, – для чего-то или кого-то другого.

Глупая Алиска, если от колдуна силу взять и самой зло людям не делать, хоть какое, хоть кому, то страдать и болеть будешь. Власть… Не ты власть получаешь, а себя во власть отдаешь…

Бабушка рассказывала, что у них в деревне, когда была эпидемия лихорадки, больным в глаза лезло что попало.

Видения почти всегда принимали вид пожилой тетки, лет шестидесяти-семидесяти, роста среднего, а в руках – будто бы непременно плетеная корзина и клюка. Выглядывает из-за угла и смеется, и сизый язык полощется в провале беззубого рта. Кого сумеет ударить, тот непременно помрет.

Я Алиске припомнила этот случай, когда она рассказывала, как именно настигла смерть нашего двоюродного дядьку-колдуна.

Сам дядька Афанасий был здоровенный, грузный мужик, хорошо ел и пил, не отказывал себе ни в чем. С людьми разговаривал покровительственно, любил чуть что повышать голос, качать права, но никто ему в этом не препятствовал, не осаживал его.

Как-то он собрался по своим делам, никому не известным, поскольку сообщать свои планы не считал нужным, слишком много чести, и стоял на лестничной площадке, ждал лифт. Ничего не предвещало, просто обычный день из череды будней.

Лифт приехал, а в кабине какая-то незнакомая пожилая женщина, то ли с сумкой, то ли с корзинкой, стоит прямо у разъехавшихся створок двери и смотрит, ни туда и ни сюда. Как, знаете, очень любят делать коты – занимать порог с таким видом, будто бы им необходимо выйти. Или зайти. Или они намекают, чтобы ушли вы. Но вам они ни за что не скажут, что им нужно.

Дядька Афанасий, понятное дело, начал возмущаться, орать, по своей привычке, матюгаться и нерасторопную престарелую женщину поносить. Старушка сделала шаг из лифта и опять встала прямо на проходе, не давая зайти в кабину. А потом как-то очень резко вывернулась и недовольному дядьке Афанасию ударила в правый бок локтем.

Здоровый мужик охнул, покачнулся, а старуха расхохоталась: «Так тебе и надо! На поминки приду, сама не умру!»

И хватала его за руки, когда полез за телефоном вызвать скорую, и шипела в лицо, пока дядька не отпихнул ее так, что кубарем скатилась по лестнице. Видел, как страшно мелькнули тряпичные поношенные тапочки, подол черной юбки взметнулся.

«Убил бабку», – с ужасом подумал он. Не потому, что бабку жалко, а ведь посадят. И, превозмогая боль, кое-как дотянулся до перил, оперся и посмотрел вниз. А старуха, живая и невредимая, стоя буквально несколькими ступенями ниже, прямо в лицо ему загоготала: «Ты помрешь, а я – нет!»

Дядька Афанасий собрался и сумел-таки вызвать себе скорую. Колдун колдуном, а как приперло, первым делом о традиционной медицине вспомнил. И ведь ни один сосед не вышел, никому оказалось не нужно ни лифтом воспользоваться, ни домой вернуться, ни из квартиры выйти.

Только санитары со скорой на лифте и приехали, правда, не с первого раза, ведь бабка несколько раз подставляла свою сумку, не давая дверцам закрыться и удерживая кабину на этаже. И все молча, никак не реагируя ни на дядькину ругань, ни на мольбы. А потом бабка ухитрилась на первом этаже очутиться как раз одновременно со скорой, мешала носилки нести, прямо перед носом санитаров еле-еле тащилась, пока ее не сумели аккуратно подвинуть.

Никто, конечно, ни из родни, ни из знакомых не поверил, что разрыв печени с последующим обильным кровотечением и перитонитом был вызван ударом локтя какой-то немощной старушки. Думали, дядька Афанасий покрывает кого-то, кто на самом деле его избил. А почему избил и за что, зная дядькин нрав, выяснять не спешили, не желая ни во что впутываться. Значит, сам нарывался, сам виноват.

Вот тогда Алиска к дядьке Афанасию и приходила в больницу. Он был очень плох, под капельницей, но в сознании, и ей руку чуть не сломал, но она вроде бы что-то сумела у него спросить. Вот только я так и не поняла, получила ли она в итоге хоть какие-то ответы. А после Алискиного визита состояние дядьки так резко ухудшилось, что, несмотря на все реанимационные действия, очень быстро случилась кома и смерть.

Самое неприятное, что та старуха и на похороны притащилась, хотя, разумеется, не звали и никому эта бабка вообще знакома не была. Это уже потом сопоставили, дошло, что за старушка такая… А она явилась так по-хозяйски, что никому в голову не пришло ей препятствовать, сунулась в открытый гроб и, к ужасу присутствующих, за нос ущипнула покойника.

Тут я, слушая Алиску, вздрогнула, живо вспомнив, как отщипывали кусочки блина с лица Груни Киляевой…

«Угощайся! Что же ты не ешь?»

И опять все растерялись, никто наглой старухе не воспрепятствовал, а она громко, всем было слышно, каркнула прямо покойнику в лицо: «Что говорила? Ты помер, а я – нет!»

И расхохоталась, растолкала своими ядовитыми локтями тех, кто попытался ее вывести, и ушла сама, как сгинула. К счастью, больше никому вреда не причинила. Хотя куда уж больше…

Дядьку Афанасия не отпевали, провели гражданскую панихиду и кремировали. Ничего от него не осталось, кроме горстки пепла. А что там с его душой, никому и дела не было.

Мои родители, понятное дело, на этих похоронах не присутствовали, знаю все со слов Алиски.

Между прочим, на бабушкины похороны, как и к ней в больницу, Алиска тоже не приходила. Из чего можно сделать вывод, что моя бабушка ни ведьмой, ни знающей, ни кем-то таким особенным не слыла, по крайней мере, не настолько, чтобы заинтересовать Алиску своей хтонью. Что ж…

Глаза у человека за всю его жизнь практически не растут, с чем родился, с тем и умер, и только глаза являются непосредственным продолжением мозга, и видим мы не глазами, а головным мозгом. Подменить глаза – это как украсть часть личности и заместить ее своей. Это, конечно, невозможно, и над этим утверждением посмеется любой ученый, любой врач.

Поэтому никто не поможет ни Илюшке, ни Алиске…

– Я даже немного тогда поплакала, все-таки похороны, обстановка. В крематории какого-то другого покойника отпевали, там так женщина с детишками убивалась, в голос рыдала, ее под руки вели, а малыши такие испуганные… И так на меня подействовало, что я тоже расстроилась. Потом поминки… Я в ванную зашла умыться, мне показалось, что тушь попала, такая резь, ну ты знаешь… Промывала, промывала, глаза поднимаю на зеркало, а там они уже, чужие, его, дядьки, глаза, и глазеют…

Занавешивать зеркала в доме покойника – давняя традиция, чтобы душа его случайно не увидела себя и не осознала свою смерть и не осталась на этом свете, испуганная и растерянная или, возможно, рассерженная и озлобленная новым состоянием, готовая вредить живым.

Помню, как после смерти бабушки меня раздражала невозможность элементарно причесаться и накраситься перед зеркалом дома, как я мучилась с крошечным зеркальцем в пудренице, в которое лицо можно увидеть только по частям. Я тогда некоторое время жила у родителей, чтобы поддержать маму и самой не быть в одиночестве.

«Что за дурацкое суеверие!» – злилась я, но даже папа не сопротивлялся, когда мама в родительской квартире занавесила все зеркальные поверхности и согласна была неделю брить папу по утрам, лишь бы он не открыл кусочек зеркала.

Так что я молча возмущалась, страдала, но терпела, даже когда вернулась в свою квартиру, тоже зеркала прикрыла. И теперь понимаю, что в другой семье это действительно было бы простым суеверием, только не в нашей. Впрочем, раздражение на занавешенные зеркала помогало мне переключиться с горя потери и не плакать.

Какая необходимость была у Алиски прихорашиваться перед зеркалом во время поминок дядьки-колдуна, да и вообще краситься, если наверняка будешь плакать, – я без понятия.

Сильно сомневаюсь, что зеркала в его доме не закрыли или хотя бы не повернули лицом к стене. Даже у тех, кто позиционирует себя как атеист, подобные традиции на подкорке записаны, просто делают, и все, не задумываясь, как не передают вещи и не здороваются через порог, как стучат по дереву, чтобы не сглазить. Я некоторое время работала вместе с одной женщиной, в обычной жизни вежливой, грамотной, прагматичной до глубины души. Так вот она, при всей своей приземленности и образованности, ни во что не верила, кроме науки и сглаза, поэтому при подозрении, что человек может как-то ей навредить, всего лишь не так взглянув, нисколько не стеснялась прямо ему в лицо заявлять: «Спички тебе в шары!» Очень смешно и очень странно. Она тоже смеялась над собой, но добавляла: «Ну хуже-то не будет!»

Так что тут, похоже, что-то Алиска недоговаривает или вообще сыграла с огнем, отлично зная, что двойное пространство зеркала – отличный проводник для ложной души покойника, чтобы вторгаться с того света на этот. Ложной – потому что настоящая душа пребывает именно в том месте, где ей положено быть, а то, что здесь у нас возвращается в облике умершего, к человеку никакого отношения не имеет.

Или все банальнее – она искала мыло с покойника. Помню, как невзначай спрашивала у меня, сохранилось ли мыло, которым обмывали бабушку; я тогда в ответ уточнила, в своем ли она уме. Да я вообще не в курсе, как обмывают покойников, и не хочу этими сведениями обладать. Зато Алиска просветила, что «мертвецкое мыло» используют для лечения и приворота. Я еще тогда заподозрила, что с ней не все в порядке, но, как оказалось, тогда еще был порядок.

Теперь же все плохо: этот кремированный и неотпетый дядька Афанасий смотрит на Алиску из зеркала, и она боится его, так боится, что начала глушить страх алкоголем. Она никогда не раздевается перед зеркалом, и даже в ванной оставила только небольшое зеркальце, чисто прыщи давить и макияж наносить, потому что похотливый дядька-мертвец пялится и пялится.

Лично я никакой похоти в новых Алискиных глазах не увидела, но это объяснимо – даже в таком плачевном состоянии она все равно красивее и, прямо скажем, фигуристее меня. Можно порадоваться, что я не во вкусе мертвеца.

Но эти чужие зеленые глаза однозначно были ненормальными, слишком взрослыми для нее, недобрыми и неприятными. Поменялся не только цвет радужки, но и взгляд, ускользающий, прячущийся, и если присмотреться, то можно заметить, что эти новые глаза на Алискином лице даже выглядят как-то неправильно, чужеродно. Сразу это не разглядишь, только возникает тревожное ощущение на уровне подсознания. Поэтому и я первым делом, только открыв Алиске дверь, отреагировала на них. Скажем так, глаза бросаются в глаза.

– А еще Афанасием звался! – продолжала плакаться Алиска. – Знаешь, какое значение имени? Бессмертный!

– Ну тут от имени мало что зависит, не накручивай. Нашла бы ту старуху, которая дядьку убила. Один раз она с ним расправилась, расправится и сейчас, – посоветовала я.

– Искала!

Она так выкрикнула это, что я даже отшатнулась от неожиданности.

Алиска заметила и понизила голос:

– Нет ее нигде. Будто бы и не было никакой старухи. На похоронах на телефон снимал кто-то, как раз как старуха ущипнула дядьку Афанасия за нос. Снимал чуть ли не ролик, все мы, присутствующие, на фотках есть, стоим шокированные, а чем – неясно. Ведь бабки нет ни на одной фотке, ни на видео. Нигде. Все присутствовавшие ее видели, она же реальная была, материальная, а кто такая, откуда, куда делась и почему нет на фотках? Вот как ее искать, если это его смерть?

– Алис, ну как тогда вы, включая санитаров, увидели ее, если это что-то потустороннее? – спросила я и сама себе поразилась, насколько ловко я научилась себя контролировать, даже на бессознательном уровне. Всегда адекватная, правильная реакция, разумные вопросы, меня не подловишь.

– А так! Захотела – и увидели. Ко мне, может, тоже смерть, когда придет, всем покажется. И к тебе…

Меня передернуло от такого предположения. Почему-то вспомнилась история, не помню уже кем рассказанная, как девушка как-то вечером шла с учебы после последней пары.

Стояла поздняя осень, темнота уже, и недалеко от дома пересекла ей дорогу какая-то пожилая женщина самого обыкновенного, ничем не примечательного вида. Обошла кругом и внезапно на спину девушке с несвойственной возрасту резвостью запрыгнула.

Та обалдела, попыталась стряхнуть ее с себя, а старушка в плечи вцепилась, ногами за талию обхватила, поудобнее устроилась – и все молча, только пыхтела. Девушка и пыталась ее руки отцепить, и по ногам била, и кричала, все без толку. Никаких прохожих рядом не оказалось, кто мог бы помочь, и до телефона добраться тоже невозможно – карман был зажат ногой полоумной старухи (опять эти старухи!). Девушка с живым грузом на спине кое-как доковыляла до ближайшего подъезда, собираясь звонить в домофон и просить помощи, но тут бабка легко с нее спрыгнула и как-то очень резво ломанулась в кусты и скрылась в темноте.

Девушка в истерике добралась домой, где свалилась с острой болью в спине. Она даже не поленилась написать заявление в милицию, но сразу после этого попала в больницу, где скоропостижно скончалась. Дело закрыли, а врачи объяснили смерть инсультом, спровоцированным запущенным остеохондрозом. Откуда он взялся на пустом месте у молодой, никогда не жаловавшейся на здоровье девушки – ответить никто не смог, да и, в общем, никому дела до этого не было.

Алиска все время оглядывалась, прислушивалась, оборачивалась через левое плечо, хмурилась, подходила к окну на кухне, один раз даже резко встала и вышла в коридор, но, конечно, не поняла, кого увидели ее чужие новые глаза.

Будто бы невзначай только спросила:

– У тебя ведь никого здесь нет, только мы вдвоем? – И рассмеялась, когда я соорудила якобы непонимающее лицо.

Когда она начала спрашивать про бабушку, я внезапно подумала: «Если скажет: „Бабулька твоя здесь, с нами, в этой комнате?“ – я ее вытолкаю взашей».

Это было еще до того, как мама притащила шарлатанку-экстрасенса, и понятно, почему она сделала это в мое отсутствие.

Но Алиска с надеждой взглянула на меня чужими зелеными глазами и тут же взгляд отвела, он будто поплыл в сторону.

– Бабулька твоя тоже ведь знала, да, Тася? Она ведь передала тебе что-то, передала?

Так вот почему она ни в больницу к моей бабушке, ни на похороны не пришла – зачем, если, по ее мнению, все, что могла, бабушка передала мне.

Сразу стало понятно, с чего это Алиска вдруг обо мне вспомнила. Как приспичило, сразу и прибежала. Неугомонная Калиса.

Алкоголь не помогал, да и чем он вообще может помочь. Старуху не найти. Колдун ей перед смертью действительно что-то передал, но совсем не то, о чем она мечтала, и что теперь с этой передачкой делать и как ее хотя бы нейтрализовать, даже не использовать, – Алиска без понятия. А я тем более, так что зря она на меня надеялась.

По-человечески мне было жаль Алиску. Она как-то ловко ушла от темы, когда я прямо спросила, обращалась ли она к врачам, хотя бы для начала к офтальмологу, если не к неврологу, и я не поняла, попыталась она лечиться традиционной медициной или нет. А в церковь, разумеется, мнящая себя ведьмой никогда не пойдет. Почему-то так часто бывает, что люди в Бога не верят, а в черта всегда готовы.

Но только вот бабушка ничего не передавала мне, кроме квартиры. Я так и сказала, без деталей и уточнений. Бабушка не передавала, кто передал – не знаю.

Зато я знаю, что поступлю с Алиской точно так же, как дядька-колдун. И как Алиска поступила бы со мной. Не самое лучшее решение, плохое решение, но это хотя бы действующий вариант. А потом я попытаюсь как-то исправить ситуацию. Наверное…

Как я вообще могу кому-то даже пробовать помочь, если мне самой нужна помощь. Илюшке до сих пор нужна помощь.