Если бы люди учились на своих и чужих ошибках, все бы жили мирно и счастливо. Но память имеет свойство подводить в самый неподходящий момент, зачарованная придумками и перспективой мгновенного получения удовольствия или развлечений.

Например, повальное увлечение у нас в школе магией и общением с потусторонним миром меня совершенно не испугало, не насторожило, словно то, что происходило в моей жизни, в бабушкиной квартире с «соседями», с Илюшкой, шло параллельно со всем остальным, не пересекаясь и ничего общего не имея, будто это другое.

Меня не пугала, а веселила легкость, с которой получается наладить контакт со сверхъестественным, а говоря прямо – с нечистью. Даже в голову не приходило, что этому не радоваться надо, а совсем наоборот.

И я уж точно не предполагала, что, получается, являюсь прямым проводником для всякой нечисти и открываю ей дорогу к новым жертвам.

Это я тогда была инициатором вызова духа, и, к счастью для других, но к несчастью для себя, поддалась только одна одноклассница.

Это точно было в ноябре. Ноябрьские дни отличаются удивительной серостью. Небо полностью затянуто сизыми противными тучами, все вокруг теряет краски, и ты даже не можешь точно сказать, какое сейчас время суток, – улица выглядит одинаково и в семь утра, и в четыре часа дня. В такое время типичные городские пейзажи становятся особенно унылыми, а бледно-зеленые и серые панельки будто смотрят на тебя многочисленными тоскливыми глазами. И особенно не хочется вылезать из теплой светлой квартиры. И если летом ты не замечаешь, что в какие-то часы улицы бывают полупустыми, никто не гуляет, то в промозглую осеннюю погоду эта неожиданная безлюдность ощущается прямо-таки на уровне Вселенной.

И видимо, эта серость затмила нам разум, раз мы решили скрасить будни именно таким способом.

Мы, по совету более опытной в плане связей с духами знакомой девочки, сооружали из шести неотточенных карандашей конструкцию и принимались общаться с потусторонним. Такой вот доморощенный спиритизм. Для начала следовало спросить, здесь ли дух. Если карандаши начинали двигаться сами собой, без усилий с нашей стороны, надо было задать конкретный вопрос, а чтобы получить ответ, приходилось называть по порядку буквы алфавита. На нужной букве карандаши начинали двигаться, расходясь в стороны, и так до тех пор, пока не составлялось осмысленное слово или предложение. Для нетерпеливых процесс утомительный. Проще всего было получить короткий ответ «да» или «нет», но нужно было сначала договориться с духом, что, например, поднимающиеся вверх кончики карандашей означают утверждение, а расходящиеся в стороны – отрицание.

Первый раз нам пришлось приноровиться, чтобы карандаши располагались правильно. Я, разумеется, не буду рассказывать, как конкретно это делается, хотя конструкция совершенно простая и базирующаяся на законах физики и механики.

Еще больше времени мы потратили на то, чтобы перестать хохотать над собой и карандашами. Потом долго выбирали, кого бы такого позвать для разговора. Понятно, что не дух Пушкина, – это было бы совсем глупо. В итоге решили, что будем действовать наобум, как когда балуешься с телефоном, набирая номера наугад, и первому ответившему говоришь всякую чушь типа: «У вас стадо оленей не пробегало?» Сейчас трудно представить человека без мобильного телефона, определитель номера, понятно, свел такую забаву на нет, но тогда мобильники были не у каждого, в отличие от обычных стационарных, иногда даже не привычных всем кнопочных, а прошловековых дисковых телефонных аппаратов, и определителями номера могли похвастаться только самые продвинутые или обеспеченные граждане, а мы к таким, разумеется, не относились. И вообще баловаться по мобильному телефону было дорого и существовала опасность получить взбучку от родителей с последующим лишением любимого гаджета. Многие взрослые в нашем городке принципиально не покупали своим детям мобильные телефоны, и даже сейчас, спустя почти десять лет (всего лишь десять лет!), находятся такие, кто ограничивает в том числе использование интернета, – звучит дико и невероятно, но факт. Наш город не может похвастаться прогрессивными взглядами, мы словно подзастряли в прошлом, думаю, поэтому бабушка в свое время сюда и переехала из своей деревни.

Впрочем, я сама себя тоже ограничиваю и только совсем недавно усилием воли и самовнушением избавилась от привычки быстро заканчивать телефонные разговоры в собственной квартире и не приказывать себе бабушкиным голосом: «Хватить болтать!»

Честно говоря, мне так не хватает этого окрика во многих ситуациях, но почему-то, когда он особенно нужен, я его не слышу.

Сейчас телефонным переговорам я всегда предпочту телефонные переписки, они мне кажутся надежнее, ты всегда можешь обдумать ответ или сделать вид, что не прочел неприятное сообщение. От написанного труднее отпереться, легче доказать, что общение имело место быть. Просто разговор к делу не пришьешь, как любит говорить мой папа. Телефонный звонок почему-то всегда звучит тревожнее, чем короткий треньк пришедшего сообщения, и лично я заранее настораживаюсь, не зная, что же там так срочно решили мне рассказать голосом, раз времени не нашлось потыкать буковки.

Однажды я даже заблокировала знакомого, который вместо текста присылал голосовые. Я так мучительно долго собираюсь с духом, чтобы ответить на вызов с незнакомого номера, что все мошенники, если это они, просто теряют терпение и отключаются сами.

Но эти заморочки, конечно, касаются исключительно моего личного телефона; на работе, к примеру, я не жду подвоха и равнодушна к грозящей опасности, ха-ха.

К слову, о телефоне в бабушкиной квартире. Кроме бабушкиного рассказа про Ленина, утащившего телефонный аппарат к себе в комнату, я ни разу не видела и не слышала, чтобы кто-то из «соседей по квартире» им пользовался. Простым стационарным телефоном, не мобильником даже. Теперь-то я понимаю, что прижизненное существование бабушкиных «соседей по квартире» пришлось на безмобильные времена и на дисковые телефоны, но если на кухне и в ванной они могли имитировать обычную современную жизнь, то кнопочный, хотя бы и проводной, телефон, требующий обязательного подключения к электричеству, ими полностью игнорировался. Я, конечно, названивала подружкам, висела на трубке, присев на тумбочку, удачно стоявшую в коридоре, но не так долго, как мне бы хотелось. «Соседи по квартире» словно невзначай начинали ходить из комнаты на кухню, или в ванную, или в туалет как раз мимо меня, иногда останавливаясь где-то за моей спиной и молча слушая, будто я специально для них оставалась в свободном доступе. Начинала наливаться тупой болью голова, и разговоры приходилось сворачивать.

Подружкам я врала, что бабушка запрещает долгие телефонные разговоры, и это звучало убедительно, ведь в своей, родительской, квартире я могла трепаться по телефону сколько душа пожелает. А потом мне подарили мобильник, и я могла бы общаться когда и где угодно, вот только в бабушкиной квартире связь была очень нестабильной. Папа объяснял это какими-то особенностями бабушкиного дома, что-то говорил про двойную кирпичную кладку, про арматуру – в общем, про неинтересное.

В бабушкиной квартире с «соседями» тебя будто бы отбрасывало во времени назад, туда, где ты никак не мог бывать, потому что тогда еще даже не родился, в те годы, чуть позже берестяных грамот и ламповых телевизоров. И это было в городе, в приличном развитом районе, а не в какой-нибудь там деревушке, откуда сбегала бабушкина родня. Хотя насчет уровня развитости нашего города я уже говорила.

* * *

Итак, наконец мы с подружкой успокоились, пришли к согласию и почти совсем серьезно спросили у карандашной конструкции: «Кто-нибудь хочет с нами разговаривать?»

Помедлив томительные несколько секунд, карандаши поднялись вверх.

Мы с подружкой вытаращили друг на друга глаза, но с подозрением: кто из нас двоих сжульничал? Я не прилагала никаких усилий, чтобы карандаши двигались, подружка утверждала, что тоже. Поверив друг другу, мы стали проверять карандашную связь на правдивость, задавая вопросы, на которые точно знали ответы. Дух не подвел, правда, в конце концов раздраженно заметил: «Если сами знаете, зачем спрашивать?»

Интересно, что все свои развернутые ответы дух начинал со слова «раппортую». Когда мы первый раз расшифровали его, то невольно насмешливо хмыкнули, не сообразив, что можем обидеть собеседника. Видимо, пришел какой-то военный, только не сильно грамотный, решили мы в итоге. Ну военный так военный, кто пришел, тот и пришел, лишь бы разговаривал.

Только много-много позже я узнала, что в спиритическом сообществе с начала его возникновения латинским словом rapport обозначалось соотношение медиума с духом, или колдуна и жертвы, или сомнамбулы и гипнотизера, и этот факт, это знание, которым мы с подружкой, разумеется, не обладали, теперь совершенно с другой, совсем уж неприятной стороны освещает наши детские шалости.

Как это обычно бывает, общение с разговорчивым духом постепенно превращалось из простого одноразового развлечения в манию, так что мы с подружкой постоянно таскали с собой карандаши и при каждом удобном случае садились вопрошать духа о всякой бытовой ерунде, не особенно-то нуждающейся в подтверждении или опровержении таким экзотическим способом.

Веселенькое, развлекательное общение становилось все неприятнее и неприятнее, хотя изначально маскировалось под сравнительно невинные шуточки-прибауточки, совсем как у дяди Гриши, хотя я себе в этом не признавалась.

Дух начал ни с того ни с сего хамить, грубить. Вполне вероятно, что мы его просто-напросто достали, но ведь он мог не приходить, не отзываться, в конце концов.

Сначала дух обозвал нас тупорылыми дурищами. Это было неожиданно, вообще на ровном месте, и мы недоуменно переглянулись, даже не поняв: обижаться нам или нет. Ни одна из нас ни за что не стала бы так обзывать другую, даже в шутку.

– Черная касса – ключ у меня, кто обзывается – сам на себя, – попыталась отшутиться подружка присказкой, тоже, кстати, дяди-Гришиной, которую она услышала от меня.

Карандаши с бешеной скоростью телеграфировали:

«А ты что хочешь: за печкой заблудиться или в стакане утопиться? Или на леске удавиться?»

– А ты что хочешь?.. – начала было я, тоже собираясь отделаться шуточкой.

Но дух перебил, если можно так сказать про всего лишь движение карандашей:

«Раппортую. Хочу вас с лестницы сбросить, кости переломать. Я тебе задам, сикильдявка!»

Нам с подружкой это совсем уж не понравилось, потому что такие угрозы были совершенно невеселые и несмешные. Мы могли бы в любой момент сами прервать это странное общение, всего лишь разжав пальцы, но вместо этого продолжали проговаривать вслух алфавит и следить за карандашами.

– Ничего ты нам не сделаешь! Тебя вообще нет! – выпалила подружка.

Карандаши не двинулись.

Мы молча смотрели друг на друга, растерянные и немного испуганные. Казалось, что игра закончена, и от этого лично я испытала некоторое облегчение. Похоже, подружка была того же мнения, и только мы перевели дух и начали улыбаться, как карандаши снова дернулись.

– А. Б. В. Г. Д. Е. Ё. Ж. З. И. Й. К. Л. М. Н. О. П, – хором привычно перечисляли мы, но теперь уже без всякого энтузиазма.

– Р… – Карандаши соорудили треугольник.

– А… – Карандаши снова дернулись.

Мы уже поняли первое слово…

«Раппортую. Совсем близко есть. Скоро приду, паскудницы».

Тут наконец-то мы отшвырнули карандаши, а потом вообще поломали их, даже молотком раздробили в щепки, и по дороге домой я бросила обломки в мусорный контейнер. И никому ничего не рассказывали, даже не из-за боязни, что нас засмеют. Все это было слишком правдоподобно, так что обсуждать произошедшее даже друг с другом совершенно не хотелось, словно таким образом мы могли снова вызвать этого духа. Так до сих пор и неизвестно, что это было.

В душе я порадовалась, что в последний раз мы разговаривали с духом при помощи карандашей в подружкиной квартире, а не у меня в родительской и не у бабушки. Не очень хорошо по отношению к подружке, согласна, и даже тогда я укорила себя за такие мысли, напрочь забыв про бабушкиного племянника, – ведь я уже жила рядом с чем-то злым, и неизвестно еще, как повлияло бы дополнительное зло. Подсознательное ощущение, что я избежала еще больших неприятностей, чем уже у меня были, благодаря спиритизму не на своей территории, нашло подтверждение довольно скоро, потому что спустя буквально неделю, когда моя подружка, вернувшись домой после школы, была в квартире одна, на нее упал шкаф в прихожей. К большому счастью, упасть до конца шкафу не позволила стоявшая напротив тумбочка, а то подружку придавило бы насмерть, а так она отделалась только сломанной рукой и сильными ушибами из-за выпавших с полок вещей. Так она и лежала, без возможности пошевелиться, несколько часов до прихода родителей.

– Лучше бы мы у тебя вызывали, – сказала она мне, когда я пришла ее навестить.

– Лучше бы на улице, – возразила я, и тоже была неправа.

«Лучше бы мы вообще никого никуда не вызывали», – вот что должны были мы сказать друг дружке, но не сказали.

Несколько лет назад я случайно столкнулась с этой своей школьной подружкой в магазине. Мы перестали близко общаться уже в школе, а после выпускного вообще потеряли друг друга, так что теперь, словно нам было действительно интересно, начали бурно обсуждать прошлое и настоящее одноклассников и знакомых. И между прочим, конечно, вспомнили про карандашного собеседника.

– А ты с кем-нибудь еще так вызывала? – спросила бывшая подружка, и глаза ее загорелись в предвкушении.

– Нет, конечно! И не рассказывала никому. А ты?

– Я? Я тоже никому не рассказывала. – И она спрятала глаза, как-то болезненно скривившись, а потом быстро перевела разговор на другую тему…

Соврала.

Это никого так быстро не отпускает, иногда не отпускает вообще. Начинается всегда как развлечение, шутка, такое легкое в исполнении и интересное времяпрепровождение. И никто не думает о последствиях.