Когда рассказываешь, вспоминаешь, то создается впечатление, будто все это происходило разом, беспрерывно, все ужасы, все события. Но это не так.

Иногда жизнь была совершенно обыденной, как у всех нормальных, обычных людей, и я, например, нередко неделями даже не встречала бабушкиных «соседей по квартире».

Просто вспоминается скопом, как нитку распутываешь, тянешь, тянешь, а она все разматывается, узелки какие-то, одно за другим, и вот уже смотался целый клубок.

Или в кладовку зашел, хочешь с антресолей достать какую-то старую коробку, вроде увидел и потянул за край, а на тебя свалился целый ворох вещей, барахтаешься в них, пока все рассмотришь и обратно уложишь, уже и не вспомнишь, что изначально только за одной коробкой пришел.

Так и у меня выходит. Хочу рассказать про одно, а для этого надо еще парочку историй рассказать для уточнения или просто по ассоциации вспомнилось что-то и никак не отвязывается, пока тоже не расскажешь.

Из-за этого важные события с переднего плана как-то незаметно отодвигаются дальше и дальше, пока там до них доберешься!

Ну и еще мне надо выговориться наконец.

Я не разговаривала об этом с одноклассниками, с однокурсниками, с коллегами по работе. Я не особо распространяюсь о своем прошлом с приятельницами.

Сколько можно переваривать это все в себе, в одиночестве?

Бабушка буквально ненавидела вопрос «куда?», из-за чего вечно приходилось изобретать всевозможные синонимы и эвфемизмы, но иногда я, понятное дело, забывалась. Когда бабушка была не в настроении, она просто неодобрительно раздувала ноздри и поджимала губы, полностью игнорируя вопрос, зато в остальное время бодро отвечала: «На Кудыкины горы воровать помидоры!»

Совсем в глубоком детстве я с восторгом фантазировала, как бабушка в воровском снаряжении крадучись взбирается на какую-то неведомую, поросшую лесом гору, где на полянке среди могучих деревьев (именно на полянке и именно среди деревьев) плотно растут кусты с яркими, сочными помидорами, и моя бабушка срывает их и складывает в свою матерчатую авоську, с которой всегда ходит по магазинам. Мне тоже хотелось воровать помидоры или хотя бы постоять на стреме на этой Кудыкиной горе. Взрослые надо мной потешались, и никто не объяснил смысл запрета и выражения.

Илюшке я тоже так отвечала, просто потому что могла, а вовсе не из-за суеверного опасения дурной дороги, и страшно его этим раздражала, к своему удовольствию.

Поэтому, когда папа с мамой собрались рассказать бабушке про наши планы поехать в деревню, откуда вся наша родня пошла, папа нарочно из хулиганских побуждений тянул с уточнениями маршрута и деталями, чтобы вынудить бабушку задать ненавистный ей вопрос: «Куда?» Но тут уж мама не выдержала, видя, что бабушка изводится, пожалела свою мать.

– Да что вас туда тянет, других мест нет, что ли? – принялась возмущаться бабушка.

– Детям нужен свежий воздух! – вступила мама.

– А в других местах он менее свежий, там свежее всего?

– Там мы все знаем.

– Ничего вы не знаете!

Но в подробности бабушка никогда не вдавалась, и потому ее предостережения и возражения попросту игнорировались как несущественные.

– Шутова семейка, – ворчала она на нас. – Че дурно, то потешно.

– Скверно, – выговаривал бабушке папа, – что вы постоянно зацикливаетесь на чем-то негативном. Берите пример с меня. Я вообще ничего не запоминаю. Если мне хорошо, то это и так понятно, незачем объяснять. А о плохом мне обязательно напомнят, и не единожды, и против моей воли, кстати.

Путешествовать в папину деревню нам с Илюшкой было очень интересно и весело. Мы же ехали на поезде, потом нас подвез какой-то местный дядечка на телеге, запряженной настоящей лошадью, которую мы с братиком первый раз видели вживую так близко. Она оказалась невероятно большой, совсем не как на картинках и в телевизоре.

Все вообще было не так, как в телевизоре, не хуже, не лучше – просто совершенно по-другому.

Здесь, в деревне, нас никто не знал, мы никого не знали, и я себе казалась старше, взрослее. Почему-то я считала, что тут родители ответственность несут в основном за Илюшку, а я уже могу быть сама по себе в компании деревенских ребят разных возрастов.

Братику тоже хотелось такую же свободу, как у меня, он пытался везде меня сопровождать.

– Ну, Тася, – канючил Илюшка, но я была непреклонна.

Хотя на самом деле в местной компании детворы я, кажется, была самой младшей и уж точно самой неопытной и наивной. Они не упускали случая поддразнить меня, а я еще запоминала, чтобы потом над братиком подшутить. Только вот больше не представилось такого случая, когда это звучало смешно, а не жутко. Когда на твое «Хочу домой!» отвечают: «Там домовой, сухарики сушит и тебя задушит!»

Все было хорошо, но надо же было такому случиться, что именно во время нашего пребывания в деревне умерла какая-то местная старушка. Я ее до этого события ни разу со времени нашего приезда не встречала и подробностей ни жизни, ни смерти не знаю.

Кладбище находилось сравнительно далеко от деревни, потому все полагающиеся ритуалы, прощание и так далее проводили здесь, в доме покойной, и называли все действо похоронами, а непосредственно закапывать увезли на кладбище, и туда уже никто, кроме совсем близкой родни, из однодеревенцев не поехал.

Так что тело старушки продолжало лежать в родном доме, и каждый день, пока его не увезли, проходили какие-то активности, скажем так.

Я, разумеется, пошла вместе с деревенскими ребятишками смотреть на эти похороны, первые в моей жизни, не подумав даже предупредить родителей, которые уж точно никуда бы меня не отпустили. Сами они тоже не пошли, не из вежливости даже, тем более не из любопытства.

В то время я вообще никак не связывала происходящее со смертью, с печалью, это было слишком далеко от меня, не касалось никаким боком. Жизнь была бесконечной, безмятежной, безопасной.

Прощальные мероприятия действительно выглядели как общий народный праздник, в котором так или иначе участвовали все жители деревни. Ничего траурного или печального в происходящем я не улавливала.

Тем более что и позвали меня деревенские ребятишки, как на какое-то представление, возбужденные, с круглыми от предвкушения глазами:

– Пошли скорее, Тася, сейчас выносить будут!

Перед домом умершей старушки стояли деревянные лавки, накрытые белыми полотенцами, а на них, как на столах, были расставлены кувшины с каким-то самодельным питьем, тарелки с блинами и корзинки с яблоками. Каждый мог подойти, выпить и обязательно съесть блин.

Содержимое кувшинов сразу вызвало у меня недоверие и своим видом, и своим запахом, я даже пробовать не стала, хотя ребята из моей компании щедро наливали себе в пластиковые стаканчики, так что, вероятно, это был обычный кисель.

Мне показалось, что и блины-то все ели горелые – черные какие-то, не такие, какими блины должны быть. Местные ребята надо мной смеялись просто до колик, аж пополам сгибались от хохота, передавали друг другу: «Говорит, блины чего это у вас горелые!»

– Гречневые они, глупая ты!

Я предпочла сначала взять яблоко из корзинки, но блины пахли очень вкусно и ребята уплетали за обе щеки… Только я собралась с духом, решив тоже попробовать, как показалась знакомая лошадка со знакомым возницей, те самые, что везли нас от станции, только теперь вместо телеги лошадка тащила сани, чем сильно меня удивила. Напомню, что на дворе стояло жаркое лето, дороги были совершенно сухие, и сани выглядели очень чужеродно.

– Смотри, смотри, сейчас наконец выволокут! – подтолкнули меня в бок.

Взрослые засуетились, распахнули широко-широко обе створки большого окна и, к моему изумлению, вытащили из дома незакрытый гроб с лежащей в нем покойницей, после чего аккуратно водрузили на сани.

Тут же вокруг гроба столпились какие-то старушки, очевидно подружки покойной, заголосили на разные лады:

– Может, встретишься ты с нашими родненькими, по дальней дорожке-дороженьке да догонишь их или навстречу им направишься, передай всем им ты привет от нас, нашим всем родным и знакомым.

– Ты никому привет не хочешь передать? – пихнула меня в бок бойкая девочка, чуть постарше меня, но более умудренная опытом.

Я, наивная, даже не поняла, о чем она, поскольку передача приветов у меня ассоциировалась только с нашей местной радиостанцией: закажи песню в прямом эфире и заодно передай привет.

Тут откуда-то принесли на блюде огроменный блин и, к моему недоумению, аккуратно положили на лицо покойницы, продолжая причитать.

– Зачем блин? – ошарашенно пролепетала я.

– А все съедят потом.

– Все-все?

– Ага. И ты тоже.

И ребята стали проталкиваться вперед, ближе к гробу, против моей воли увлекая за собой.

Конечно, я им не поверила и только сейчас начала испытывать неприятные ощущения: смерть я видела первый раз в жизни, да еще так близко.

Вот к гробу, к изголовью, подошел седой мужчина, вытер рукавом глаза, наклонился к покойнице, но не поцеловал, как я сначала решила, а отщипнул кусочек блина и тут же отправил в рот, быстро перекрестившись, такое странное сочетание языческого и христианского. За ним выстроились в очередь другие жители.

Я еще раз посмотрела на покойницу, такую маленькую, в простом деревянном гробу, в домовине, как говорили местные, на большой круглый блин, под которым обозначался приподнятым бугорком заострившийся нос.

Они будто бы умершую старушку ели…

К горлу подступила желчь, я попыталась сглотнуть, задержать дыхание, справиться, но не смогла. Только и успела, что отбежать в ближайшие кусты, где меня вырвало. И, сгорая от стыда и отвращения, бегом помчалась прочь, домой, к родителям и братику.

Привычный кошмар про мясную куклу, преследовавший меня долгие годы в новых местах, давно ушел в прошлое, так что я про него и забыла, и не ждала, к тому же мы были уже вдвоем с братиком и мне так нравилось в деревне, столько было прекрасных дневных впечатлений.

Мы с Илюшкой буквально проваливались в сон, едва коснувшись головой подушки. Даже незнакомое место, непривычные звуки нас не смущали, не мешали и утренние разговоры под окнами, перекрикивание местных жителей, оглушающий ор петухов. И просыпались мы чуть позже родителей, бодрыми и веселыми.

Но, видимо, в этот день впечатлений было слишком много, и я никак не могла уснуть, ворочаясь на раскладушке, то сбрасывая, то обратно натягивая одеялко, постоянно переворачивая подушку, почему-то мгновенно становившуюся жаркой.

Уже и дом затих, и наступила такая тишина, что когда я ворочалась, то раскладушка слишком громко скрипела пружинами, поэтому я старалась теперь просто перекладывать подушку.

И в одно из таких переворачиваний я подняла глаза к приоткрытому окну, зашторенному колышущейся от легкого ветерка тюлевой занавесочкой. У тюля была чисто декоративная функция, хотя мама каждый раз плотно задергивала его «от комаров», притом что – и это удивительное необъяснимое дело – кусачих насекомых в дом не залетало, да и на улице если и попадался задохлый, тощий комарик, то ему позволялось кем-нибудь полакомиться, бедняге. Почему-то в период нашего пребывания в деревне комаров и мух не наблюдалось.

Даже меня, ребенка, поразило на вчерашних похоронах то, что над поминальным столом не вилось никаких насекомых – ни ос, ни мух, при такой-то жаре, при таких-то событиях.

Но что-то назойливое, тревожащее, неприятное, гораздо хуже любой мухи, заставило меня таращиться в окно. А занавеска-то уже сдвинута в сторону, и беспрепятственно заглядывает в комнату нечто в белом платочке, в центре которого круглое черное лицо, страшное, бугристое. Не лицо даже, а, маской на нем, – блин!

Конечно, ее же вытаскивали в окно, вот она к окну и подошла, не к двери!

– Что же ты сбежала, не угостившись? Угощайся!

Голос такой дребезжащий, стариковский.

Протягивает тощую, со сморщенной старческой кожей руку к тому месту, где лицо, и начинает отрывать кусочек от блина, а кажется, что с лица снимает лоскут кожи.

Илюшка спит, накрывшись одеялом с головой, так что его и не видно.

Мне страшно, меня опять начинает мутить, но я все равно тоже натягиваю на себя одеяло, на голову, мне жарко и душно, ну и пусть. Зажмуриваюсь до разноцветных искр.

Слышу приглушенный голос, она уговаривает, но в дом не лезет. Увещевание из ласкового постепенно становится раздраженным.

Мне очень хочется заставить ее замолчать, откинуть одеяло, высунуться в окно и дышать-дышать, прямо зуд какой-то. К горлу подступает желчь, а во рту будто бы уже привкус горелого блина, горького, противного. В ушах начинает шуметь, шуметь…

Тетенька Луша, хозяйка нашего дома, заглянув к нам во время завтрака и услышав про мой кошмарный сон – так втолковывала мне мама: это просто сон и больше ничего, и потом тоже был «просто сон, как про мясную куклу, у тебя же прошло», – по своей привычке насмешливо фыркнула и ласково похлопала меня по спине:

– Было бы кого бояться – старенькую Груню Киля́еву! Мертвый – тот же слепой, пока знак не подашь – не увидит. И слепой – что мертвый, застрял на полпути от света к тьме, и ни там, ни тут, пока слепая старуха за ним окончательно не придет. Ты там кого-то подцепила, когда напугалась, вот тебе и вернулось. А нашу покоенку бабу Груню Касьяныч давно на погост свез.

Наш папа тоже всегда говорил:

– Не надо бояться. Когда боишься, к тебе больше всего и прилипает.

Папа и не боялся, и не замечал ничего, а вот у нас так не получалось.

И тут со двора вбежал мой братик, жуя на ходу и потрясая грязным кулачком, в котором была зажата какая-то еда.

– Мне чужая бабушка блинок дала, смотрите какой коричневый, – радовался Илюшка. – А от яблока я отказался.

– Ну вот, Тася, видишь, и тебе так же надо было, – добродушно констатировала тетенька Луша, взлохматив братику голову.

Я потом, в бабушкиной квартире с «соседями», тоже с удовольствием ела чужие блины, так же глупо радуясь, как мой братик. И никаких ассоциаций не возникало, никаких воспоминаний, будто так оно и должно быть. Они же были настоящие, такие, как на картинках рисуют, желтые.

Может, потому гречишные и не пеклись, чтобы я точно блинами полакомилась…

А тогда тетенька Луша принесла со своей половины дома ковшик с водой – как она потом уточнила, с четырех икон – и внезапно на меня плеснула из него, так что я испугалась, вытерла мое лицо маминой кофтой, приговаривая шепотом: «Полуночница денна, полуночница ночна, ты не май мою дитю, не май, не мотай, я сама, бабка, замаю, сама зачерпаю, на утренней заре, на вечерней, на полуденной». Не знаю почему, но от простой воды меня затрясло, заколотило, будто сначала кипятком ошпарили, а потом в ледяную ванну окунули. На несколько мгновений даже дыхание перехватило, а потом как-то сразу отпустило и стало легко-легко…

Тетенька Луша посоветовала:

– Ты еще ножнички под подушку положи себе, есть какие металлические? Вон у мамы попроси. Все теперь хорошо будет.

– Мать-то моя так же детей от испуга умывала, – спохватилась мама и очень благодарила тетеньку Лушу.

И свои маникюрные ножницы мне первое время под подушку подкладывала. А Илюшке не подкладывала…

А тетенька Луша смотрела на маму снисходительно, с примесью какого-то презрения, и я это замечала, мне было неприятно, но только вот объяснить этого отношения я не могла.