А у нас-то, в бабушкиной квартире с соседями, было не в пример спокойнее, но гостей все равно не ждали. К соседям, понятное дело, никто никогда посторонний не приходил.

Совсем другое отношение у бабушки было к родственникам. Разве что не деревенским.

Сама она, кстати, очень много усилий прилагала к тому, чтобы никто не заподозрил в ней бывшую жительницу деревни.

Многие ее знакомые и сослуживцы не догадывались, хотя я своим чисто городским ухом часто улавливала эти неожиданные словечки и обороты из бабушкиного прошлого. Она, забывшись, звала: «Давай-ка, напялишь саяньчик, и пошли», подразумевая, что я должна надеть сарафан. Или осуждающе припечатывала кого-то, по ее мнению, не в меру и не к месту наряженного: «Фу-ты, ну-ты, ножки гнуты», а так никто не говорил в нашем окружении, разве что совсем старые старушки.

Бабушкины деревенские родственники.

Именно бабушкины, не мои, не наши общие, поскольку я знала о них исключительно из бабушкиных рассказов-воспоминаний, и сама никогда их не видела, и на фотографиях с трудом опознавала, и даже долгое время не знала, как называется деревня, откуда, собственно, родом бабушка и эта самая пресловутая родня. А про дедушкину родню сведений и того меньше. Можно, конечно, в поисках уточняющих деталей порыться в архивах, в старых бабушкиных документах, если мама их не выкинула. А это вполне в духе моих родителей, здесь они друг от друга не отстают. Однажды мама решила обновить диван, заказала новый, а старый они вместе с папой отволокли на помойку, и папе в голову не пришло проверять, остались ли в бельевом ящике дивана документы на квартиру и прочие подобные вещи, которые мама там прятала. А они, как вы понимаете, остались, ведь мама так спешила избавиться от старого надоевшего дивана. Потом пришлось восстанавливать кучу всяких важных бумаг, поскольку старый диван мгновенно с помойки был утащен неизвестным новым владельцем. Наши вещи, будучи вынесены на помойку, как я погляжу, всегда исчезали с какой-то невероятной скоростью еще до приезда мусоровоза. Не проверяла, как дела обстоят у других жителей нашего дома, но у нас так.

Дедушка отсутствовал в нашей жизни, и, поскольку его не стало еще до моего рождения, я долго не интересовалась его судьбой, вполне удовлетворяясь его черно-белой фотографией, всегда стоявшей у бабушки в серванте. То есть дедушка был, это мамин папа, муж бабушки, и имя на могильном памятнике на кладбище, – что тут интересного? Потом между делом оказалось, что дедушка не просто умер, а погиб, а так бы мог бы жить и жить. А вот рассказывать подробности этой трагедии бабушка всячески отказывалась. И мама не особо распространялась, из-за чего могло показаться, что дело нечисто.

Как-то само собой разумелось, что бабушкины и дедушкины родственники – общие, хотя в воспоминаниях и рассказах о деревенском прошлом всегда фигурировала только бабушка, никогда – дедушка. Он вроде бы когда-то существовал, в конце концов, он же был маминым отцом, и это непреложный факт, но все связанное с ним было настолько давно, что этому не нашлось места в теперешней жизни. Довольно странно, если подумать, но никто не поднимал эту тему. И даже сейчас только я подумаю: «Надо бы все-таки эту страницу семейной истории узнать», как сразу находится миллион причин этого не делать.

Иногда я воображала, что если вдруг раздастся звонок в дверь и мне скажут: «Здрасте, мы Назаровы, родственники ваши, ваших Назаровых, вот, приехали погостить», то я даже не смогу понять, настоящие они или только прикидываются. Потому что в лицо знала их только бабушка.

И моя мама наверняка бы их впустила, даже если бы не узнала.

Когда мама слышала какой-то стук – упало ли что-то на пол у нас или соседей, звонко шлепнулась капля дождя на карниз, или кто-то из суеверия постучал костяшками пальцев по столу, – то непременно бодрым голосом откликалась: «Заходи!» И смеялась. Бабушка на любой такой звук замирала, прислушиваясь, хмурясь невольно, пытаясь определить его источник, и если это не было настоящим стуком в дверь, означающим вежливую просьбу впустить, то резко и непримиримо бросала в никуда: «Нельзя, идите прочь!» И продолжала заниматься своими делами.

Но и бабушка могла обмануться, в конце концов. Запустила же она в свою жизнь столько нечисти.

Папа, вполне возможно, тоже пустит, без всякой задней мысли, хотя и не будет рад, но отложит разбирательства на потом. Папа мало чему удивляется, что всегда спасает его нервную систему. И папа, в отличие от нас, поступает правильно, хотя это обнаруживается гораздо позже.

Чем больше я думала про этих бабушкиных деревенских родственников, тем сильнее они меня пугали. Почему-то представлялось, как такие вот известные-неизвестные родственники приходят, бабушка признает их за своих, и даже в старом альбоме их фотокарточки можно найти. Они поселяются в квартире на неопределенный срок, а потом глядишь: они начинают твоей одеждой пользоваться и прически делают, как у нас, хозяев, и вот уже даже могут расписаться бабушкиным почерком в моем школьном дневнике. Все больше и больше становятся похожи на родственников, прямых родственников, на нас самих.

А потом – раз! – и съели хозяев, проглотили без остатка. Только не так, как бабушкины «соседи по квартире», а по-настоящему.

Но долго жить без настоящих хозяев квартиры не получается: обман не простирается настолько широко, чтобы одурачить работодателей, например, или близких друзей.

И пропавших хозяев никто не ищет, ведь соседи, настоящие соседи по дому, видели, как они, хозяева, толпой, с чемоданами, закрыли дверь своим ключом и уехали в неизвестном направлении. Может, отдыхать; может, еще куда. Только когда долги за коммунальные услуги накапливаются до критического уровня, начинают искать, но тщетно, уже слишком поздно. И из посторонних никто толком не может ничего рассказать, кроме того, что долго гостили приезжие родственники, но вроде бы уехали. А где-то далеко от этого места раздается звонок в дверь, и на вопрос: «Кто там?» – отвечают: «Это мы, ваши деревенские родственники!» И фамилию правильно называют, и факты из общей семейной истории, и вроде бы даже на старых семейных фотографиях присутствуют. И может быть, кто-то из них даже с бабушкиным или моим лицом.

Легче всего произвести подмену будет, наверное, с Илюшкой: он не особо общается с людьми, практически безвылазно сидит дома; настоящие, нормальные, живые соседи, наверное, уже и забыли, как он выглядит. С другой стороны, с ним будет трудно, ведь он-то точно никому постороннему не откроет дверь, сделав вид, что никого нет дома, и вообще вряд ли поверит, что вдруг ни с того ни с сего кто-то из деревенских про нас вспомнил и заскучал до такой степени, чтобы раздобыть наш адрес и приехать без предупреждения. Илюшка может вообще не сказать нам, что кто-то пытался проникнуть в квартиру под видом родни, раз у них не получилось.

Даже есть вероятность, что Илюшка и не сказал.

Я эту мифическую страшную родню боялась заранее и одновременно радовалась, что в бабушкиной квартире я как бы в безопасности. Здесь и так слишком много соседей, они бы не стали терпеть посторонних на своей территории, и родственники не могли бы их всех одновременно изничтожить и подавить – как пришли, так и ушли бы.

Понимаете, я бабушкиных «соседей по квартире» почти совсем не боялась, потому что я их знала, и они меня знали, и бабушка не давала меня в обиду никому из них. Я знаю, как это сумасшедше сейчас звучит. Ведь не существовало ни тех, ни других…

Но пугали только те, которые мои же кровные, но неизвестные… Говоря словами Гамлета, «мириться лучше со знакомым злом».

Теперь-то я поняла, что, на мое счастье, хотя все бабушкины деревенские родственники и умерли раньше нее, но оказались пристроены у кого-то другого. Бабушке достались только эти «соседи по квартире».

Но это теперь.

А тогда деревенская неведомая родня страшила.

Все потому, что про своих деревенских родственников бабушка рассказывала только какие-то назидательные и устрашающие истории, чтобы предостеречь меня. Надеюсь, что именно ради этого, а не для того, чтобы просто попугать, потому что всякий раз после ее воспоминаний про родную деревню я была именно что напугана. Одна история про игошу чего стоит.

Странная особенность, которая, к слову, встречается повсеместно, а не только у моей родни: тот, кто обладает наибольшей информацией о прошлом семьи, о родне, о знаковых событиях фамильной истории, меньше всех заинтересован в том, чтобы своими знаниями делиться с кем бы то ни было. Попытки получить полную картину оканчиваются чуть ли не скандалом, и человек не просто обижается, а надолго прекращает вообще любое общение. Да, у каждой семьи есть свои скелеты в шкафу, иногда вовсе не фигуральные, но прошлое делает будущее, и пока не узнаешь, откуда растут ноги, не разберешься с тем, что по факту имеешь сейчас. Бабушка делилась со мной информацией очень скупо, но, как оказалось, мне еще повезло, потому что даже моя мама была не в курсе некоторых перипетий из прошлого своей родительской семьи.

Если сопоставить факты, то даже те люди из бабушкиных рассказов, которые не были колдунами и не баловались знахарством, все равно руководствовались какой-то серой моралью, и, судя по их нехорошим поступкам, чуть ли не все годились в качестве отрицательного примера.

Поскольку бабушка в основном рассказывала о своих однодеревенцах (так она упорно называла жителей своей деревни, упирая на то, что односельчане живут в селе, а они все – деревенские), а в деревнях все жители в той или иной степени друг другу родня, то вполне могло статься, что это были истории о каких-то наших родственниках. Оставалось только радоваться, что никого из них я лично не знаю и что до наших дней, похоже, дожила только моя бабушка.

Впрочем, помню, как-то мы были с папой на стихийном рынке, каких полно расплодилось в одно время в нашем городе и где торговали всем подряд – от свежего мяса до пластмассовых тазов и какого-то барахла.

– Привет, Колян! – вдруг крикнул папа и пояснил мне: – Это Николай Моко́шкин, сын бабушкиного соседа по дому, Якова. Это же тот пацан, который из дома сбегал, помнишь? А, ничего вечно не помнишь! Прямо как я, молодец, Тася. Его предки, кстати, с бабушкиными Назаровыми из одной деревни, дед их до последнего в тех краях торчал, до самой смерти, не хотел уезжать, как все.

Деревенские родственники, только не родственники.

Молодой парень лет шестнадцати, самой обыкновенной внешности, похожий на всех остальных парней нашего города, приветственно поднял руку в ответ, но потом повернулся, будто его окликнул кто-то еще, и так быстро смешался с рыночной толпой, словно и не было никакого Николая Мокошкина. Я только диву далась. То есть буквально повернулся к нам спиной и исчез, как иллюзионист какой-то.

Но я этого Николая больше и не встречала ни разу, ни пока жила у бабушки, ни вроде бы потом. Хотя, может, и встречала, просто не поняла, что это именно он, а не какой-то другой обычный парень, лет шестнадцати-семнадцати. Николай, взрослый, выглядел всегда гораздо младше, чем был на самом деле. Честно говоря, и про отца его Якова я только от папы тогда услыхала, а потом что-то ни разу разговор о нем не заходил, да и о Мокошкиных вообще. Хотя, казалось бы, из одной деревни, должны держаться вместе, хоть знать друг друга чуть ближе, чем остальные… Но я правда ничего такого не знала или не помнила, хотя папа утверждал, что должна была, раз уж он-то помнил, и очень удивлялся моей якобы дырявой памяти. Напоминал, как кто-то из знакомых в шутку говорил, что, мол, вот для вашей девочки, то есть меня, жених – Коля Мокошкин, а мама как на этого знакомого рявкнет: «Нам такой жених не нужен!»

– Как можно такой смешной момент не помнить? – сокрушался папа, стараясь, правда, ударяться в эти воспоминания не при маме. – Когда еще увидишь свою мать, орущую на чужих людей? Когда еще увидишь мать девочки, которой зятья не нужны?

И папа искренне смеялся.

Ну, понятное дело, в его памяти не задерживались только неприятные, по его мнению, моменты, а вот такие смешные, опять-таки по его мнению, очень даже застревали.

Но если думать про этих деревенских знакомцев, как про тех родственников из моих кошмаров и бабушкиных предостерегающих рассказов, то вполне понятно нежелание этих Мокошкиных водиться с нами. И мое нежелание помнить про них всех. Про этих потомков колдунов и ведуний, про желающих знаться со всякой нечистью.

Были у бабушки не только деревенские родственники, но и городские. Правда, поскольку мама с папой особо с ними не общались по каким-то мне неведомым причинам – не ссорились, просто не интересовались, – я тоже знала их плохо, и хотя бабушка таскала меня на какие-то семейные торжества своей родни, когда еще Илюшка не родился, я по малолетству почти все забыла. И на редких фотокарточках не могу опознать ни места, ни времени, ни людей, там изображенных, – кроме самой себя и бабушки, – даже если они со мной в обнимку. Даже детей, которые, по сути, мои сверстники и родня.

Если подумать, то в принципе мои родители не особо жаловали родню, за исключением бабушки. И знала я о своих родичах большей частью по рассказам.

Зато, без всякой логики, бабушка вечно привечала, оправдывала и относилась снисходительно к проступкам не самых хороших людей мужского пола. Она не ругала, даже за глаза, Лениного мужа, хотя и обсуждала его, и показывала свое неодобрение. Неодобрение, и только. Я даже однажды застукала бабушку, когда она наливала рюмочку Ленину на опохмел. Мой вопросительный взгляд она проигнорировала, только сверху рюмочки положила кусочек черного хлеба.

То же относилось и к ее непутевым родственникам. Она испытывала удовлетворение от факта, что у нее в семье все в порядке, но однозначно осудить какого-нибудь явного хулигана или даже пригрозить ему – этого не было.

Зато для моего папы у бабушки были приготовлены всевозможные тещины уловки, несправедливые по отношению к нему и собственной дочери. Если уж на то пошло, то с отрицательными мужскими персонажами я впервые столкнулась именно в бабушкиной квартире с соседями, и напрямую к нашей семье они никакого отношения не имели. Я не понимала, почему бабушка изначально так негативно была настроена к моему папе, а потом пыталась это объяснить элементарной ревностью, ведь, судя по маминым рассказам, бабушка была уверена, что маме совершенно незачем выходить замуж, от этого одни проблемы, а им вдвоем куда как лучше.

Когда мы с бабушкой стали жить вместе постоянно и я испытала подобное отношение на себе, ревность перестала быть окончательным объяснением, хотя я вовсе не представитель мужского пола. Вероятно, мужские персонажи с неподобающим поведением волновали и пугали меня гораздо сильнее женских, поэтому бабушкина совершенно противоположная реакция вызывала такое отторжение, – ребенком я подсознательно боялась, что в случае неприятной ситуации бабушка может встать не на мою сторону.

На самом же деле бабушка руководствовалась совсем другими критериями.