В бабушкиной квартире никогда не было семей с детьми, никто младше, наверное, тридцати лет на моей памяти не жил, не считая меня, да и я только временно. Как не было и домашних животных, даже кошек, которые, кажется, обретались обязательно в каждой квартире, но только не в бабушкиной. При этом никаких особых условий относительно детей и питомцев бабушка мне вроде бы не проговаривала, просто вот так сложилось исторически. Ну и хорошо, потому что бабушка рассказывала про деревенских иго́ш, а я бы точно не хотела бы такого соседства.

В бабушкином родительском доме как раз жил игоша.

Младший из пятерых детей, он родился зимой, очень не вовремя, как сетовала его мать. Ей было уже за сорок, поздняя беременность, а из деревни ехать в ближайший медпункт, даже не в больницу, да еще в декабре, когда снегом завалило все дороги, было невозможно. Кое-как уже в ночной темноте мать доплелась до бани, куда прибежала соседская бабка Петушиха на помощь. Роды были трудными, выматывающими, затянувшимися, утомили и мать, и повитуху. За стенами быстро растопленной баньки мело, бушевала вьюга, как нарочно. Бабка-повитуха торопилась, ее стащили с жаркой печи, вырвали из сладкого мирного сна; как всегда при непогоде, у нее ныла спина. Пока шла к роженице, черпанула валенком снега, и теперь ноге было неприятно мокро, как бы к больной спине не прибавилась еще и нога.

Мальчик родился здоровеньким, но Петушиха так спешила извлечь его, чтобы уже закончить эту муку, что неловко, чуть сильнее нужного, дернула за ножку и сломала ее.

Но заметили это женщины, только когда младенца стали обмывать.

– Уродцем хромоногим будет, Марья. Твой-то ладным родился, а это какой-то подменыш.

Бабка Петушиха, не поднимая головы, пеленала малыша, а сама бурчала, бурчала. Мать болезненно скривилась. Они обе знали правду, и обе жалели себя, и, может быть, стыдились своих желаний, и злились из-за этого – на только что родившегося, ни в чем не повинного, но нежеланного.

– Ты готовься, помрет скоро. Вона какой же ж снежище напружило. Вода остыла совсем.

Мать отвернулась, не смотрела, как захлебывающегося плачем младенчика окунают в ледяную бадью…

Он очень хотел жить, он не утонул, не простыл. Мать, в последнюю минуту спохватившись, задохнувшись от страха перед своей жестокостью, обернула сына в простынку, прижала к себе, под тулуп, и они вместе с бабкой Петушихой побрели в избу, качаясь от порывов ледяного ветра.

Его даже не стали называть, не стали крестить – а зачем? И лубок на ножку не наложили. Может, и правда в баньке в черную зимнюю ночь нечистые подменили, только не младенца, а двух женщин, страшные помыслы вложили им в головы.

Трофимчик, бывший до этого самым младшим в семье, подходил к братику и трогал его за нос, проверял – не заострился ли. Слышал от взрослых, что так у покойников бывает, а новорожденного так между собой и звали: «нежилец». Такому лучше не жить, все одно ничего путного не выйдет, только маета.

А он три месяца так мучился, безымянный, будто и не рождавшийся вовсе, пока по-настоящему не умер, к облегчению родителей. Дети немножко плакали по нему, успели привязаться. Он же им улыбался, гулил, когда боль хоть немного отступала. Но сильно плакать взрослые запретили, и дети, не из черствости душевной, а по короткой памяти, быстро утешились.

Отец с матерью что-то пошептали над тельцем, завернули в рогожку, бабка Петушиха пришла, блинов напекла – помянули, женщины попричитали немного, а отец в подполе в углу вырыл яму да быстренько маленького мертвеца прикопал.

Только и сорока дней не прошло, а не стало им покоя: как ночь, так слышат дети, что выползает из-за печи нежилец и хнычет, хнычет от боли. А то еще подкатится, поскуливая, и жует пальцы, если кто-то из детей ненароком во сне свешивает руку или ногу с кровати. Взрослые-то игошу не видели, к ним-то он не приходил. Не отцу с матерью нежилец завидовал, а своим живым братьям и сестрам, которые с родителями жить остались, которые от них ласку и заботу получали.

И моя бабушка, тогда девочка, своими глазами видела его, маленького игошу.

Трофимчик, опять ставший младшим из детей, раз среди ночи заорал так, что всех перебудил. Засветили огонь, а голенький, уже с пятнами плесени, в земле весь, нежилец в Трофимчикову ножку впился и причмокивает, подхныкивая, – ест. Трофимчик, лягаясь, вопя, наконец смог мертвого братца стряхнуть, размахнулся, а тот отлетел – все видели – и за печку юркнул. Под печку. Дети от страха воют, Трофимчик от боли слова вымолвить не может, только ревет в истерике.

Родители еле всех успокоили, ничего не обсуждали и не сказали, что поверили, что увидели, не объяснили, что случилось, но свет до утра не гасили. А как рассвело на дворе, отец оделся по-уличному, с лопатой полез в подпол, молча, ни на кого не глядя, и так же без слов, без разговоров и объяснений вышел из дома со свертком рогожи. В лесу уже снег начал стаивать – в их местности уже в начале марта теплело быстро, наполнялось талой водой. И отнес то, что от нежеланного сына осталось, на лесное болото, нашел дорогу, сам не заблудился, не утоп. Кабы не зима, сразу бы туда отнесли, как было заведено у них в деревне с подменышами поступать.

Только вот Трофимчику это не помогло: ножка стала болеть, сохнуть, пока не изуродовалась вся. Родители его к врачам возили, к знахаркам-колдунам, да без толку. Так и остался хромым инвалидом на всю свою недолгую жизнь, да еще и странненьким, – немного умом подвинулся, пока его нежилец жевал. И к работе непригодный, неприкаянный, рано начал к бутылке прикладываться, не слушая ни отца, ни мать. Окружающие ни его, ни родителей не винили, только злосчастного нежеланного мертвенького младенца, попытавшегося жить. Так и маялся Трофимчик, покуда после молодежной гулянки ранней весной пьяным не захлебнулся в растаявшей луже. Ведь пьяному-то море по колено, да лужа по уши. Прожил всего семнадцать лет калека.

Вот так всегда дети расплачиваются, страдают, а не родители, которые считают, что все правильно сделали.

Вот такая вот бабушкина семья была.

Когда Илюшка родился, я из-за этой истории боялась, что он умрет и станет игошей. Поэтому, когда братик подрос, мы друг другу пообещали, что после своей смерти ни к кому не будем приходить, даже в гости, даже если один из нас, который останется живым, позовет другого. Так глупо и так предусмотрительно… Помнит ли об этой клятве Илюша?..

Гостей бабушка не особо привечала, во всяком случае, моих. И к ней в квартиру я никого из своих школьных подружек не приглашала, хотя сама-то к одноклассникам спокойно ходила в гости, зависала после школы, когда мы сообща делали какие-то учебные проекты. Не приглашала я вовсе не потому, что стеснялась бабушкиных соседей, – многие мои одноклассники все еще жили в коммунальных квартирах, которые, к слову, до сих пор существуют в нашем городе. Так что их было трудно чем-то таким удивить, тем более что бабушкины «соседи по квартире» никогда не появлялись при наших гостях, но одноклассники обалдели бы, обнаружив, что бабушкина квартира, о жизни которой я, разумеется, рассказывала, вовсе даже отдельная!

Хотя не во всех этих коммуналках были, как я уже говорила, адекватные соседи, но как-то дети приспосабливались и даже не обращали внимания, только отдельно предупреждали своих гостей-сверстников, что, например, сейчас в коридор лучше не выходить, потому что соседи ссорятся и могут швыряться друг в друга чем под руку попадется и есть вероятность, что ненароком пришибут брошенной табуреткой.

А еще у детей из коммунальных квартир бытовала странная игра: когда абсолютно все взрослые жильцы уходили на работу или по делам, но точно надолго, нужно было подкрасться к любой закрытой двери соседской комнаты, спросить в замочную скважину: «Есть тут кто?» – и внимательно слушать. Что-то вроде неопределенного гадания о будущем, кому что послышится. Например, собачий лай всегда слышался к ругани и наказанию, а классическая музыка – непременно к тяжелой болезни или даже смерти.

Разумеется, абсолютной тишины никогда не было, все же город, жилой многоквартирный дом. Но ходила история, будто в пустой квартире решившему сыграть в эту игру в одиночестве мальчику незнакомый голос ответил из-за двери прямо в ухо: «Я здесь живу. Заходи». И будто бы потом этот мальчик долго болел и в конце концов умер.

Поэтому спрашивать нужно было исключительно детской компанией, хотя бы вдвоем, чтобы не было так страшно. Когда ты с кем-то, всегда не так страшно, как в одиночестве.

Ситуация с шепотом того, кого там быть не могло и не должно, мне была слишком хорошо знакома, поэтому гораздо страшнее казался рассказ одноклассницы, которым она поделилась с нами на переменке как бы между прочим. И это была не выдумка и не история, пришедшая через сотые пересказы. Ее соседа по коммуналке увезли в психбольницу с приступом белой горячки после того, как он выкинул с балкона топчан. Якобы спас всех соседей от дьяволят, которых сумел заманить в этот самый топчан, а то бы расползлись по всей квартире. Тут диагноз ясен даже ребенку, но санитары, уводя уже притихшего безумца, посоветовали провести в квартире дезинфекцию: мол, проходили мимо этого самого топчана (хорошо еще, никого внизу не было, когда он упал), так из-под его обломков в разные стороны разбегались какие-то чернявые мелкие животные, наверняка крысы.

Понятно, что все жильцы всполошились, и не только из этой квартиры, – весь дом на ушах стоял. Срочно позвали специалистов, те обработали квартиру и подъезд, включая подвал. Ни одной крысы, правда, ни до обработки, ни после не видели, но немного успокоились. Только соседи этого алкоголика никак не могли понять, как тому удалось незаметно развести в своей комнате этих неприятных животных, да еще в таком количестве. И вообще не нашли ничего умнее, как при моей однокласснице, маленькой девочке, обсуждать разные жуткие подробности вроде отгрызания носов и выедания глаз крысами у спящих младенцев и стариков. Даже ее родителям не пришло в голову, что эти страсти не для детских ушей.

Так вот моя одноклассница как раз и рассказывала нам, что только-только перестала бояться засыпать, потому что постоянно прислушивалась, не крадется ли к ее кровати крыса, спала из-за этого вполглаза, а если и засыпала, то мучилась кошмарами. Это на нее подействовал случай, о котором поведала соседская бабка. У ее сестры, которая в бараке жила, когда в нашем городе новый район строили, нельзя было детей одних оставить, особенно тех, кто ходил плохо, и лежачих больных – тут же набегали крысы и начинали грызть по живому. Несколько человек погибло на месте, кто-то в больнице от гангрены, а самые, считай, счастливчики, то есть выжившие, навсегда остались инвалидами – это были детки, кто без пальцев, кто вообще без руки, кто без ушей. И никак не могли этих крыс поймать и уничтожить, хотя и караулили, и всем бараком охоту объявляли.

Мы тоже все этой историей впечатлились, но почему-то в гости к этой девочке из крысиной квартиры ходить не перестали.

Были ли в бабушкином доме эти неприятные грызуны, я понятия не имела, но что в подъезде очень часто удушливо и влажно воняло стоячей протухшей водой из подвала – факт. Бабушка никогда на это отвратительное зловоние не жаловалась, даже будто бы и не чувствовала никакого дискомфорта, меня же оно доводило буквально до рвоты, так что приходилось преодолевать эту часть подъезда с подвальной дверью буквально бегом, зажав рот и нос. В подвале то ли постоянно прорывало трубу, то ли грунтовые воды регулярно его заливали, но этот болотный запашок ни с чем было не спутать.

На мои жалобы бабушка лишь пожимала плечами, а потом и вовсе заявила, что у них в деревне такой запах считался нормой, ей даже навевает воспоминания о детстве, да только она вообще его не выделяет из общей палитры запахов, настолько он привычен.

Известно, что все квартиры пахнут по-своему, своим уникальным запахом, присущим только этим жильцам, этому семейству, а когда помещение стоит давно нежилым, то и запах начинает становиться таким же, запахом не жизни человеческой, а предметов, стен, отклеивающихся обоев и рассыхающегося паркета.

Вот и бабушкина квартира с соседями пахла по-своему, по-особенному, и каждая из соседских комнат – тоже, приобретая новый запах с каждыми меняющимися жильцами. Но он всегда был с душком прелости, неживой, затхлый, чуть-чуть отдающий стоячей водой, даже когда наступал яблочный период.

Когда я приходила в гости в крысиную коммуналку одноклассницы, то мне после ее рассказа первое время даже казалось, что общее квартирное пространство пахнет крысами, хотя я понятия не имела и не имею до сих пор, как вообще пахнут эти грызуны.