«Чудики», – говорил про них папа.

Он утверждал, что бабушка их нарочно притягивает. Где она, там обязательно какой-то странный тип, а еще лучше – целая толпа чудаковатых личностей.

А ведь и правда, хотя папа говорил про живых людей, а я – про «соседей по квартире». Взять хотя бы дядю Алешу, который был в квартире еще до моих переездов к бабушке, как раз до Сусанны Ивановны. Тоже ушедший.

Дядя Алеша слушал по радио белый шум и смотрел по черно-белому телевизору те каналы, на которых ничего не транслировалось, даже телевизионной испытательной таблицы – просто рябь. В остальном это был обычный пожилой пенсионер, иногда, кажется, подрабатывающий где-то сторожем.

Соседи посмеивались над дядей Алешей, что он бывший шпион, который до сих пор ждет сигнала от своих кураторов, что вахта его закончена или, наоборот, что ему выдадут новое задание. Иначе чего он бормочет «Я должен услышать себя!»? Конечно, это были только шутки, потому что дядя Алеша вроде бы всю жизнь до пенсии проработал на заводе, ни к каким тайнам не допущенный, а потому никаким разведкам не интересный.

Мне кажется, как-то я слышала, случайно став свидетелем разговора одного из «соседей по квартире» с бабушкой, и тот вскользь признался:

– Иногда, знаете, и правда можно расслышать, как кто-то разговаривает. Пытается связаться хоть с кем-то.

Конечно, я не могла на самом деле слышать никакие разговоры «соседей по квартире» с бабушкой и друг с другом, это морок, ложные воспоминания, но, однако, они у меня есть, и раньше я им безоговорочно верила.

Я принимала как данность невинную причуду дяди Алеши и вполне удовлетворялась объяснением бабушки, что таким необычным способом сосед расслабляется и лучше засыпает. В белом телевизионном шуме действительно есть что-то гипнотическое, но одновременно, лично для меня, раздражающее, тревожащее на уровне подсознания.

Поэтому для меня было удивительно, когда однажды, проходя мимо приоткрытой двери в комнату дяди Алеши, я вдруг краем глаза заметила нехарактерные для соседского телевизора четкие картинки и внятную речь, доносившуюся с экрана. Притормозив и морщась от неприятного затхлого запаха холостяцкой берлоги, я из коридора с любопытством глазела на фильм, который наконец-то смотрел дядя Алеша. Сюжет, насколько я поняла, был приключенческо-мистический, связанный с пропажей людей, фильм отечественного производства, правда, с незнакомыми мне актерами, и страшно меня заинтересовал. Обычно такое кино показывали вечером, ближе к ночи, а тут среди бела дня, в рабочее время. К сожалению, слышно было плоховато, удавалось разобрать только отдельные фразы, поэтому я, заинтригованная, поспешила в бабушкину комнату, включила телевизор и принялась переключать каналы в поисках этой истории.

Увы, ничего и близко похожего на экране не наблюдалось. Иногда я попадала на белый шум, который в раздражении меняла на следующий канал. Даже в телепрограмме, напечатанной в выписываемой бабушкой газете, фильмы в это время вообще не стояли ни в одной сетке; как обычно, трансляция предполагалась в более позднее время, когда основная масса потенциальных зрителей возвращалась с работы.

Когда же я вернулась подглядывать через соседскую дверь, телевизор дяди Алеши транслировал не фильм, а привычный белый шум. Спросить лично у соседа, что такое он только что смотрел, я, конечно, постеснялась. Это означало бы, что я подглядываю, да и не настолько мы с дядей Алешей были знакомы, чтобы запросто обсуждать не просто всякие там фильмы, но и вообще разговаривать на отвлеченные темы. И вообще был негласный запрет болтать с «соседями по квартире», постоянно нарушавшийся мной, к слову, из-за дяди Гриши.

Это точно был телевизор, и точно трансляция какого-то канала, потому что видеомагнитофона и дискового проигрывателя в бабушкиной квартире не было ни у кого никогда.

Потом я поинтересовалась у бабушки, что же такое смотрел дядя Алеша, втайне надеясь, что ее это тоже заинтересует и она прямо спросит соседа про фильм. Вопреки моим ожиданиям, бабушка очень строго отчитала меня и запретила даже голову поворачивать в сторону соседских комнат, даже если дверь раскрыта нараспашку. По словам бабушки, я должна была идти по своим делам, притворяясь слепой и глухой, и не откликаться, даже если меня лично пригласят.

Понятно, что больше я ничего у бабушки не спрашивала и ей ничего не рассказывала, но все равно, украдкой, нарочно теперь прислушивалась к звукам за дяди-Алешиной дверью, не теряя надежды однажды выяснить, что же за фильм такой он смотрел. Я даже дала себе обещание, что не буду ждать, а сразу постучу и прямо спрошу, что такое ему транслируют, чего не ловит наш телевизор.

К сожалению, такого случая не представилось. То дверь была плотно закрыта, так что расслышать что-либо не представлялось возможности, то другие соседи мешали, постоянно шастая по коридору, то через приоткрытую дверь на экране телевизора можно было увидеть только привычную черно-белую рябь.

Дядя Алеша так и умер перед телевизором, почти как Ленин муж, только не от пьянства, а просто сердце остановилось в один миг, раз – и нет человека. Телевизор его продолжал транслировать белый шум, а прижатый к уху радиоприемник – издавать бессмысленное шипение.

Только в отличие от других ушедших из бабушкиной квартиры соседей и пришельцев умер он, получается, окончательно, потому что потом никаким образом себя не проявлял и нас с бабушкой не беспокоил.

«Потому что избыл свой век, а эти будут мотаться, пока все свои дни не израсходуют здесь», – обсуждая потусторонние визиты покойников, сказала как-то бабушка не мне и не про наших соседей, но я услышала и запомнила. Потому что это и про «соседей по квартире».

Мне же бабушка всегда рассказывала весьма убедительные именно в своей прозаичности версии, как то: дядя Алеша умер от инфаркта, родни у него не было, поэтому приличную мебель разобрали соседи, что-то распродали в счет похорон, включая телевизор и радиоприемник, а комната очень быстро перешла следующей жиличке – Сусанне Ивановне. Откуда она вообще появилась, я тогда не задумывалась, а бабушка помалкивала.

Вторая смерть бабушкиного «соседа по квартире», которую я воспринимала как реальную.

Больше я про дядю Алешу ничего не могу сказать, хотя тоже хорошо помню. Бабушкина ремарка про отсутствие у него родни, скорее всего, означала, что он ушел окончательно и разговаривать про него незачем.

– Упокой его душу, – слабо понимая, что это такое, вспомнила я чьи-то взрослые слова, на что бабушка отрезала:

– Нет у него уже давно никакой души, только пар.

– Что за пар?

– Тот, что после смерти остается и ходит-бродит, а мы привидением зовем. А ты не болтай о том, чего не соображаешь.

Я тоже пыталась и слушать белый шум по радио, и смотреть черно-белую рябь по телевизору, только ничего не услышала, а потом и вовсе оставила это занятие, особенно после знакомства с известным фильмом ужасов, связанным с телевизором и белым шумом, где как раз таким образом потусторонние силы и пытались, весьма успешно, связываться с живыми. И в этом самое удивительное: фильм меня испугал, потому что мне легко было представить его события в реальности, потому что так могла выглядеть и моя реальность. И при этом то, что происходило прямо сейчас в моей настоящей, непридуманной жизни, было само собой разумеющимся, моей действительностью, в которой приходилось как-то со всем этим существовать, к этому приспосабливаться, и я уже знала правила этого сосуществования с ужасным потусторонним…

Хотя уж лучше чудики, безобидные и в общем-то соблюдающие правила общежития, даже если они и подъедают тебя, но не до смерти, чем ужасные реальные соседи, получающие удовольствие от безжалостных войн друг с другом, подсыпающие тонны соли в оставленную на плите чужую кастрюлю, портящие вещи, будто бы невзначай использующие соседские хозяйственные принадлежности, чтобы не тратить свои, говорящие гадости, унижающие, запойно пьющие, в конце концов, драчливые. Про таких я была наслышана: и в бабушкином подъезде на других этажах вспыхивали битвы, и вызывали милицию.

Да, уж лучше чудики, если квартира на самом деле коммунальная. К тому же настоящих, живых соседей всегда можно сменить, переехав в другое место.

Я помню, как мы возвращались с бабушкой из магазина; что-то случилось с лифтом, и пришлось тащить сумки на себе. На одном из этажей перед открытой дверью в квартиру прямо на грязном кафельном полу сидела женщина в халате, вытянув ноги. На ней был только один расхлябанный домашний тапок; голова опущена, так что спутанные волосы занавешивали лицо. Я раньше сталкивалась с ней, знала по внешности, не по имени. Самая обыкновенная тетенька, только какая-то вечно потухшая, словно махнувшая на свою жизнь рукой, не ожидающая ничего хорошего. Вот теперь мне стало понятно почему: из квартиры доносились пьяные мужские вопли, грохот ломающейся мебели, а когда эта соседская женщина с трудом повернула к нам голову, то я увидела, что у нее выросли кровавые усы.

– Не смотри, Тася, не смотри, – скороговоркой бормотала бабушка, одной рукой разворачивая меня за плечо, подталкивая, чтобы обойти тетеньку и продолжать подниматься по лестнице, а другой закрывая глаза, чуть не вдавливая ладонь, так что я ощущала ободок ее любимого кольца (изумруд, три бриллиантика и стекляшка, которую вставил вместо выпавшего драгоценного камня мошенник-ювелир).

Кольцо после смерти бабушки забрала мама, как-то демонстративно, с вызовом, хотя я на него не претендовала.

– Не смотри, Тася.

И я сразу ощущала давление бабушкиного колечка на веко, будто бы вместе с советом она заодно хотела вообще ослепить меня. Но это было не так: разумеется, никогда бабушка не хотела причинить мне вред, хотя сейчас подталкивала и подталкивала меня, так что я споткнулась о ступеньку и чуть не упала.

Мы не помогли этой соседке, и она не просила нас о помощи. Просто посмотрела и снова свесила голову. Не припоминаю, чтобы бабушка вызвала милицию, когда мы добрались до своей квартиры, чтобы хоть как-то отреагировала на эту ситуацию, обсудила со мной. Просто не смотри, и будто бы ничего не было.

Кажется, я и потом видела эту тетеньку, еще больше потухшую, но старалась не смотреть ей в лицо. Так странно, это я теперь, поздно возвращаясь домой, держу наготове в руке ключ, чтобы в крайней ситуации использовать его как оружие, дать отпор. Никогда так не делала, когда шла домой после школы к бабушке, не боялась, даже не задумывалась об опасности.

Однажды бабушки не было дома, я сидела над уроками; не помню, активничали ли в это время «соседи по квартире». Скорее всего, нет, потому что на два коротких звонка в дверь я без всяких мыслей встала из-за стола и поплелась в коридор. Последовательность действий простая: посмотреть в глазок, спросить «кто?», даже если видишь знакомого, ну, кроме родителей и бабушки. Чтобы дотянуться до дверного глазка, мне нужно было встать на цыпочки.

В глазок прямо на меня смотрела та самая соседка, опять в халате, и, что самое ужасное, у нее опять выросли усы. Взгляд ее был устремлен прямо на дверной глазок, а лицо не имело ровным счетом никакого выражения, будто маска. Она молчала, и я молчала, а вот бабушкин голос в голове не молчал: «Не смотри, Тася».

Я закрыла глазок и больше не смотрела. Крадучись, чтобы никто из «соседей по квартире» вдруг не активизировался, не начал приставать с разговорами, задерживать в коридоре, добралась до бабушкиной комнаты, закрылась там и сидела как мышка до прихода бабушки. Ничего я никому не сказала, а бабушка открыла дверь своим ключом и тоже ничего не спрашивала, значит, та женщина ушла.

Зачем она приходила именно к бабушке, зачем ей нужно было подниматься на несколько этажей наверх, чего она хотела – я не знала.

У меня есть некоторые неприятные подозрения, но я не хочу их уточнять. Дело в том, что эта соседка по подъезду снова подверглась избиению со стороны своего супружника, который на этот раз смертельно перестарался с побоями. Скорую вызвали вовремя, но медики уже ничем не смогли помочь. Так вот, похоже, эта трагедия случилась до того, как тетенька с кровавыми усами позвонила два раза в дверной звонок бабушкиной квартиры с соседями…

Но в бабушкиной квартире не было свободных комнат. В бабушкиной квартире вообще не было лишних комнат. В бабушкиной квартире не было пустующих комнат, сколько бы на тот момент их ни было. И к бабушке не подселялись просто так, как бы чужие желающие ни старались.