Они долго уже шли. Нелегко было подниматься в гору по заросшим быльем старым и высоким ступеням, особенно тяжело было льву. Ноги его напомнили о том, что это львиные задние ноги, и они не приспособлены, чтобы держать на них весь вес своего тяжелого тела. И наконец, лев опустился на все четыре лапы, и перестал быть геральдическим львом, а стал зверем снова, но зверем, который оглядывался с человеческой усталостью. Но все равно он часто отдыхал, и Ira и он, обогнав льва, ожидали его.

Потом они достигли некоего прибежища, сложенного из каменных стен – это подобие беседки находилось за завесой воды, падавшей с невидимой высоты.

Он увидел, что вода, ниспадая с такой высоты, не распадалась на капли, как обычно бывает, но шла вниз тонким, словно бы отшлифованным потоком, сквозь который можно было разглядеть и лица других, и скалы, – изогнутый в полете поток воды казался огромной линзой, изменявшей все масштабы.

Лев снова поднялся на задние лапы и затряс передними лапами, отдыхая, – он вытянул язык, было видно, что подъем его утомил, глаза покраснели, и он некоторое время ничего не мог сказать, видимо, возвращение временно в звериный облик помогло ему, но было нелегко. Однако хвост его изогнулся лебедем и взмахивал кистью.

Лев первым и опустился на деревянную рассохшуюся скамью под ивой.

Он, Ira и лев склонились лицами своими над полотнищем прозрачной воды, казавшемся неразделимым, – вода пропускала свет, и были видны камни, поросшие зеленым мхом за ней, и что-то еще. Влажность воды почти не чувствовалась, но над ней стояло радужное марево, и они словно бы вошли в него, очутились там все втроем и видели этот призрачный павлиний диск уже у себя за спиной, – они были между переливавшимся на свету воздухом и линзой воды, которая стала невероятно прозрачна и глубока, но глубина не темнилась колодцем по мере вглядывания в нее, но освещалась еще новым каким-то светом.

За прозрачное полотно воды Ira зашла и оглянулась, вода спадала вниз, как сплошная пелена, лишь веяло свежестью от гибкой и широкой стены воды. Ira стояла у скалы за водопадом. Он видел ее лицо, и при этом казалось, что и его лицо отражается, как во влажном зеркале, в тонкой ниспадающей стене воды.

Ira стала говорить ему и льву, и голос ее изменился по сравнению с тем, что он слышал всегда. Она говорила о том, что если им кажется, что все вернулось в прежнее состояние, что и год назад, то правы они лишь частично. Тут ему подумалось, что она оправдывает свой неуспех создания Универсума-Тета. «Вы правы лишь частично, – повторила она, – вся наша жизнь – повторение – каждый миг мы воспроизводим и, значит, возвращаем себя – даже на физическом уровне – без этого жизнь невозможна».

Лев что-то пробормотал, и он подумал, что лев не очень доволен начавшейся проповедью, – лев пытался напомнить о «кругах своих» и все такое, но бесполезно было шептать или кричать, звуки, очевидно, в ту сторону, сквозь стену, не доходили до Iry. Но он все же успел прошептать льву, чтобы он пока не прерывал ее, ведь она считает себя отчасти самой Премудростью и поэтому выше и умнее всех печальных, хотя и справедливых, афоризмов. Но лев был не очень спокоен. Между тем Ira, словно бы не замечая их шевеления по эту сторону прозрачной стены, продолжала речь.

Она говорила о том, что мы входим дважды и трижды, и четырежды в одну и ту же реку, которая есть жизнь каждого. Но тождество – лишь идеальность, потому что всегда происходят малые изменения, и они плодотворны – без них невозможны новые знания, но они и разрушительны, – они приводят, способны приводить к деградации и смерти. Но здесь нет неизбежности и неотвратимости, ведь разрушительные отклонения – следствия греха – и материального, и самой мысли. Если мы поймем, как, повторяя себя, обновляться, но истинно, следуя устремлению к высшему, мы преодолеем такие разрушительные отклонения заблуждения.

Лев тут пробормотал тихо, но отчетливо:

– Ну, о грехах ей лучше было бы не упоминать… кому-то говорить… но уж не ей, точно…

Он, слушавший Iru завороженно, оторвался от слушания и прошептал льву:

– Кто без греха, пусть бросит первый камень…

– Я без греха, – так же тихо произнес лев.

– Ты? Да покинув райский мир зверей, ты перебрался в людской мир… чудовищный… где все грешны.

– Не хочу обратно, – глухо и замирающим голосом проговорил лев.

Ira, почувствовав, что они стали перешептываться, на секунду прервала речь, но потом продолжала говорить сквозь стену водопада:

– Но невозможно истинно повторяться – в высшее, а в материальном – в мир – и здесь материя – не враг – она становится порождающей, становится формой. Однако для раскрытия в других, в другого, другое – надо пройти путь движения во множественность – это путь Эроса – собирания из множественности. Но где же ее обрести, как не в мире, не идя по ми́ру и даже по́ миру, не открываясь Матери-материи-Земле…

Он, слушая все так же завороженно, ощутил внезапный иронический укол – голос незабвенного Переулкова вдруг вмешался и спросил: «по́ миру – это что же, «помирать» или «помирить»»? Ira, словно почувствовав, сказала:

– Пере-мирие, при-мирение – вот, пусть временный, союз с высшим началом, не умирать – хотя бы на мгновенье, но миг надо повторять.

Лев временами слушал тихо, но все же что-то бурчал временами. Лев произнес:

– А короче никак нельзя?

Получилось грубо, и он думал, что Ira разгневается, но вдруг она засмеялась, прервала свою речь и вышла к ним от скалы.

Она прошла сквозь стену водопада и, омытая водою, предстала перед ними. Он удивился, что она не порезалась об эту воду, которая падала тонкой летящей стеной, прозрачной и без разрыва сверху. Но тут он увидел, что вода перестала спадать непроницаемой гладкой, как бы стеклянной стеною и разбилась на струи, на косы воды, которые стали радужными, брызги летели к ним, и водяная пыль покрыла их лица.

Ira вышла из-за завесы воды, разом разбившуюся на водяные капли, в руке у ней сверкнул кристалл, и он не сразу понял, что это осколок горного хрусталя.

Лев, который демонстрировал всячески, что утомлен Irinoi проповедью, да и на самом деле он, видимо, очень устал от невыносимо долгого подъема в гору, вдруг совсем по-детски и несвойственным ему тоном промолвил:

– Дай поиграть.

Ему показалось, что лев сейчас завиляет хвостом, чего и представить нельзя было, но львиный хвост тяжело и устало лежал на влажном и мшистом камне. И Ira протянула сверкающий хрусталь в протянутую лапу. Лев не поверил своей радости и долго любовался на сверкающий гранями, но довольно гладкий осколок, и потом поднес его к глазам, чтобы взглянуть на солнце, проглядывавшее все же сквозь высокие и густые ветви деревьев.

– Осторожно, – сказала Ira, – это ведь линза, – ты можешь обжечь глаза.

Лев не послушался, но, хотя смутное солнце только угадывалось сквозь листья вверху, почувствовал боль в глазах, стал тереть их свободной лапой, потом смочил водой из водопада, и вновь поднес кристалл к глазам, и стал смотреть уже вниз в долину, которая была скрыта от них стволами деревьев и лианами, и все же на глубине виделось то плоскогорье, от которого они поднялись наверх.

– Там что-то шевелится, – растерянно и опять словно бы по-детски произнес лев.

Он тоже взглянул в эту часть кристалла, выгнутую, как линза, но ничего не увидел. Но Ira, только на мгновение заглянувши туда, сказала серьезным голосом:

– Попробую дать вам получше прибор для зрения.

И она подошла к водопаду и протянула к нему обе ладони. В это время лев успел что-то почти испуганно прошептать, но он разобрал только: «шэн, шестая гексаграмма, мы ведь идем, поднимаемся на юг».

Ira отошла от водопада, и они увидели, что в руках у нее прозрачный шар – это была вода, но Ira каким-то образом удерживала его на ладонях так, что он не разделялся на части – это была цельная и прозрачная вода. Она взглянула сквозь шар в долину. Он тоже попробовал, но ничего не увидел, лишь по поверхности скользили отражения легких облаков, иногда похожие на лица. Лев взглянул в шар и произнес восторженно – за то время, что они были здесь, он сменил несколько интонаций и не был похож на себя прежнего, он напоминал какого-то ребенка-переростка, попавшего в мир взрослых:

– Это же потешное войско.

Он тоже взглянул внимательно, и долго смотрел вслед за львом почти до боли в глазах, и вдруг стал различать в самой глубине долины какое-то едва уловимое движение, мелкое и пестрое мельтешение. Но все это роилось и создавало ощущение мелькания почти невидимых молекул, смотреть на которые глаз не создан.

Ira тоже вглядывалась и, возможно, различала что-то отчетливей, но все же, встряхнув головой, полностью доверила только льву смотреть в прозрачную линзу, сквозь которую обозревалась долина.

Лев же смотрел туда все с большим вниманием, лицо его неуловимо менялось, и глаза двигались быстро, как движутся глазные яблоки под веками у спящего, только глаза его были открыты. Ira и он тоже вглядывались в этот шар, но им сейчас на расстоянии от шара почти совсем ничего не было видно, но казалось, что шар стал испускать свет.

Лицо льва, внешне некрасивое, озарилось, по нему проходили свет и огонь, и им казалось, что они видят отражения в львиных глазах того, что тот видел в прозрачном шаре.

– Они движутся из будущего в прошлое, – произнес лев.

Он хотел спросить льва: «Там что, указатели есть», но не стал, и даже не стал уточнять, о ком идет речь, – лев бы не ответил.

– Они движутся в разные стороны, – удивленно произнес опять лев. И они видели какое-то огненное мелькание в белках его глаз, и им казалось, что они все же понимают, что лев видит там, – он хотел им сказать, но не мог выразить, о каком-то переселении народов, то, как он его видел – «во времени» и при этом «в разных направлениях».

Он и она тоже вглядывались, но было понятно, что только лев видит что-то по-настоящему – и настолько захватывающее, что не может говорить, наконец, они стали смотреть только на льва.

Лев оторвался от линзы водяного шара и смотрел куда-то поверх:

– Описать это невозможно…

– Надо видеть… – пытался он продолжить слова льва.

– И видеть не надо, – тихо и мрачно сказал лев.

Ira все еще держала прозрачную сферу в ладонях и смотрела на льва с удивлением и сомнением.

– Ты меня научишь этому? – спросил лев.

– Чему?

– Этим фокусам.

– Это не фокусы, – Ira разжала руки, шар распался на капли и впитался в траву.

Лев присел на камень и долго вглядывался вперед вдаль, хотя, казалось бы, впереди вдали ничего не было, кроме путаницы лиан и редких белесых цветков.