– Я прочитаю вам свое стихотворение, – неожиданно сказал лев, отдыхавший на теплом, нагретом на солнце камне, и произнес:

– Где я? Когда я?

Он и Ira ждали, что лев, по своему обыкновению стремившийся к обширным опусам, будет продолжать, но лев молчал.

– Грандиозно, – произнесла Ira.

– Правда? – доверчиво спросил лев.

– Нет, не правда, – засмеялась она, и он впервые увидел, что Ira попыталась ободряюще потрепать львиную гриву, но лев уклонился.

Поднялись они на последние огромные лесные ступени, и вдруг, буквально раздвинув лицами и руками плети перевитых ползучих мягких ветвей, вышли на альпийский луг. Пологий склон поднимался к перевалу, но открылось солнце, и вокруг вдруг распахнулась такая широкая – «широкоплечая» – хотелось ему сказать, даль, что он захотел в эти «синеющие дали» сойти и там оказаться. Показалось ему, что пахнуло даже морем, и он закрыл глаза, чтобы почувствовать яснее тихий ветерок. Вспомнил он, как давным-давно ночевал в мастерской знакомого художника в Феодосии, и запомнил навсегда те запахи темперы и моря. Сейчас над лугом шли волны теплых запахов незнакомой страны.

Что-то толкнуло его под ногу, и он чуть не упал – он понял, что наступил на львиный хвост. Лев, явно усталый, тоже покачнулся:

– Ex coda leonem, – пробормотал лев.

– Что ты бормочешь? – спросил он льва.

– По хвосту – льва, – ответил лев.

– Ты что имеешь в виду? То, что я тебе наступил на хвост? – не понял он.

– Я только переиначил известное «Ex ungue leonem» – «По когтям узнают льва»… но у меня ведь когти закруглены… в целях безопасности не только вашей, но и моей… чтобы можно было ходить в мягких этих башмаках… ну а хвост не спрячешь… если только специально не отстричь. Хвост только и остался мне… чтобы можно было узнать меня как такового…

– Он мог бы полезное дело делать – заметать за нами троими следы…

– Зачем, – сказал, отдышавшись и помедлив лев, – мы же ни от кого не бежим… и мир не гонится за нами… Может быть, наоборот, надо было хвостом перед нами мести, как буддисты, чтобы даже малых сих не затронуть… Но, – подумав и помедлив еще, сказал с некоторой горделивостью лев, – мой хвост… пусть с пыльной кисточкой… это то немногое, что связывает как-то еще меня и не только меня со всем, что есть.

– Непонятно, – сказал он и подумал, что от некой выспренности и риторической торжественности он его не отучил.

– Не надо, – словно бы понял его внутренние слова лев, – меня ни от чего отучать… надо все брать с собой… словно школьные принадлежности, все пригодится в учебе. И неожиданно тихо запел.

Он впервые видел и слышал его поющим, вернее, мелодически гундосящим какую-то незнакомую, но постепенно все же смутно угадываемую, волнующую и возвышенную песнь.

Солнце выступило, наконец, и светило сильно на них справа. Ira споткнулась о камешек на пути и остановилась.

Лев сказал ему тихо, чтобы споткнувшаяся и отставшая Ira не слышала:

– Мы взобрались сюда, наверное, потому, что ей, как одному великому китайскому поэту, привиделось во сне, что она гуляет по горе Матерь Небес.

– Выдумщик ты, лев, – сказал он. И добавил:

– Ну а флаг свой ты что, хочешь водрузить на вершине?

– Пока не думал, – ответствовал лев, тяжело ступая, но все же идя к гребню горы. Потом лев спросил:

– Ты дашь мне имя?

– Да, когда спустимся с горы.

– А свое назовешь тогда?

– Да.

Лев шел в стороне от них по невидной почти тропинке, лев перешел опять на четыре лапы, и он услышал, что лев сейчас пел, вернее, мурлыкал что-то тихое и гундосое: «O, Mamy, o Mamy, Mamy, blue, o, Mamy blue».

– Что ты бормочешь? – спросил он льва.

– Рассказать, какой мне приснился сон этой ночью у вашей двери? – спросил его в ответ подошедший лев.

– Львы же не видят снов.

– Мне приснилось, – не отвечая, продолжал лев, – что за горой, куда мы идем, в ручье оказался маленький бумажный кораблик, и мы поместились в нем втроем, мы не были маленькими, но все же смогли плыть на маленьком корабле. Но по мере того, как ручей спускался все ниже и превращался в речку, рос и корабль, и вот мы уже на речном огромном судне, а речка вошла в Миссури, а затем в Миссисипи, и мы все втроем плывем на бумажном корабле в Россию. Мне виделись светлые дали, и небо над Южным Орлеаном, и выход в залив, и наш океанский корабль готовился выйти уже в Атлантику, но он так разросся, что стал тонким, и бумажные стены начали промокать и плакать, и вот буквы стали проступать на бумажных стенах, и корабль наш стал опускаться на дно, и я, словно якорь, вырвался с ним из светлого дна этого сна и опустился в обычную жизнь.

– Выдумщик ты, лев, – невольно повторяясь, сказал он.

Лев ничего не ответил, качнул головой и погрустнел.

– Где же она задержалась? – спросил лев, оглядываясь назад, на Iru, которая, отстав, завязывала сандалию в отдаленьи, и добавил: – наша Гера, – причем он нарисовал греческие буквы имени в воздухе хвостом.

– Ты сегодня много говоришь, чего сам не знаешь.

Ira, уставшая и немного отставшая, догнала их вскоре, и он вдруг сказал ей почему-то очень торжественно, хотя вовсе не хотел пафоса:

– Дозволь мне выйти из моей старой формы и вновь в школьную форму войти.

И Ira, улыбаясь, но не шутя, сказала ему:

– Дозволяю.

Лев их догнал и обогнал, вернулся и догнал снова. Согбенный, он нарвал каких-то диких цветов и вручил их им, запыхавшись и высунув язык.

И он, вспомнивший свое имя, а имя его было Лев, шагнул вдруг, как тогда в первый школьный класс первого сентября с цветами в руках, идя, не веря себе и своим шагам от счастья предстоящего знания, вниз по родному переулку.

И они все втроем рядом вступили на гребень перевала, чтобы пройти через