Когда он очнулся, и фимиам вокруг – так он его назвал – почти весь был развеян, он увидел лицо льва над своим лицом.

– Аплодисментов не было, – произнес лев скорбно.

– Ira сама не хотела этого?

– Нет, так получилось.

– Все были настолько потрясены?

– Даже слишком.

– Где же она?

– Ушла с делегациями.

Он увидел, что в аудитории еще сохраняются редкие головы слушателей, окна кое-где раскрыты, и стало необыкновенно ясно в воздухе. Он видел, что кафедра внизу опустела. Лев тоже смотрел туда. Он видел сейчас профиль льва, который, наверное, как сиделка, терпеливо сидел рядом с ним и ждал его пробуждения. Он спросил льва:

– Но какая-то реакция все же была?

– Некоторое шевеление-шелестение, перерастающее в ропот, все же было несколько хлопков, но их не поддержали и не дали перерасти им даже в подобие овации.

– То есть аудитория повела себя как животное, которое как-то реагирует на происходящее, сама не знает, почему, но инстинктивно точно?

– Истинно.

Тут он заметил, что лев держит перед собой, положив на крышку аудиторской парты, листок и нервно его разглаживает незаметно.

– Что это? – спросил он льва.

– Одно из твоих жизнеописаний. В стихах. Из того, что ты мне рассказывал о своих путешествиях. И мимолетных встречах с Mater. Остальное я довоображал.

Он взял листок из львиной лапы и прочел:

Больше всего его поразило, что стихи были написаны по-английски – с явными грамматическими вывихами – хотя можно было объяснить это экспрессивностью стиля, но и также неумелым владением языком, русский лев знал – что и пытался уже объяснить, – несомненно лучше.

– Почему по-английски? – спросил он льва.

– Потому что действие происходит в Англии.

– Понятно.

Все же самое главное, что он почерпнул из львиного опуса-опыта, что лев использует все возможности для восполнения знания человеческой жизни, и любой, даже смутный рассказ, преувеличивая, пытается превратить в стихи. Понятно также было, что лев доставал и читал том Теннисона с золотым обрезом с полки библиотеки.

Стало понятным ему через некоторое время, откуда появился «бедный дядя Фред» – безусловно, лев, сгребая своей лапой, все что попадалось ему на глаза, захватил и пепельницу на столике в студенческой столовой, когда они сидели под деревьями – там на керамическом блюдце улыбался череп дяди Фреда, неосторожно курившего в постели.

Но он был удивлен, когда лев достал еще один листок, на этот раз очень мелко исписанный, и подтолкнул к нему по деревянной крышке студенческой парты. Он прочел:

Ira появилась незаметно – они со львом вдруг заметили ее, поднимавшуюся по лестнице между скамьями в аудитории. Без вечных спутников – студентов и толпы – она удивительно скромно шла вверх по почти пустому пространству, и он узнавал в ней некоторые черты, которые были и тогда, когда он впервые увидел ее затылок и она быстро повернулась и оглянулась назад в первой той светлой студенческой аудитории. Он вспомнил, что она ему кратко проговаривала в телефонных обрывочных диалогах – когда ему удавалось дозваниваться до нее в долгих путешествиях: «Я не человек», имея в виду усталость и разрывающие ее дела. Сейчас в ней было что-то несомненно человеческое.

Ira поднималась, не глядя по сторонам, но подошла именно к их ряду и тихо стала продвигаться на их скамью, лев вежливо опередил ее движение, так что она оказалась между ними. Он взглянул направо и увидел ее профиль. Она смотрела вперед, не глядя на него. Но никогда после Лондона он не видел ее так близко.

«Будет спектакль скоро», – произнесла она и замолчала, так что ему хотелось сказать, что произнесла она молча. Она смотрела отрешенно поверх редких голов и куда-то вдаль. И лев тоже смотрел параллельно с ней, так что они втроем, словно ученики за одной партой, на одной скамье слушали и видели что-то им одним и одно им ведомое.

О чем будет спектакль, Ira не сказала, но он как-то по намекам льва и по общему настроению понял, что это будет некое импровизированное представление в ее честь, в честь ее тронной речи, которая, однако, произвела не совсем то впечатление на слушателей, студентов и учеников, на которое она рассчитывала.

Но как бы то ни было, все они трое приготовились к чему-то важному, что могло посостязаться бы по значительности со многими событиями в их жизни, и он подумал, что и она волнуется, как студентка перед решающим экзаменом, хотя, казалось бы, что уж ей страшиться, если все профессора здесь, по-видимому, перед ней в преклонении, и любую просьбу ее выполняют, наверное, немедленно, но что-то сегодня произошло такое, чего никто из окружающих, и она в их числе, не ожидал. Он слышал, как лев прошептал, когда она еще поднималась к ним: «Напрасно она забежала так далеко в будущее».