Вечер наступил. Все собирались в аудиторию, в которой они втроем безвыходно находились. Близилось время представления. Студенческая и преподавательская публика наполняла постепенно глубокое, как колодец, пространство аудитории. В самом низу была обозначена прозрачная сцена, где вырастали алюминиевые конструкции.

Взоры, тем не менее, поднимались сюда, где Ira словно бы находилась на вершине горы, рядом с которой расположилось все собрание. Не надо было ничего обсуждать, было понятно, что представление дается в ее честь и посвящено ей. Хотя никакого пиетета не ожидалось. Наоборот, можно было предположить, что действо сведется к некоему слегка возвышенному и несколько утяжеленному мыслью капустнику.

Смех не только допускался, но подразумевался. Студенты и студентки постепенно переодевались и скапливались в центре зала, то есть на дне колодца. Между тем по рядам раздавали листовки с программой представления.

Все это напоминало какую-то студенческую сходку. К Ire все время тянулись лица снизу, ее пытались вовлечь в бесконечные и важные, наверное, дела, но она сидела отрешенно. Он и лев находились справа и слева от нее, образуя нечто вроде ее свиты. И действительно, по сторонам были пустые места, от них держались поодаль.

Он иногда с некоторой осторожностью оглядывался на Iru – ее профиль был неподвижен, она не поворачивала голову и почти не реагировала на головы и лица, появлявшиеся ниже их ряда, где они были втроем со львом.

Понять, что собираются представлять студенты, было совершенно невозможно: листовки были наполнены какими-то разрозненными словами и буквами. Он подумал, что можно различить здесь даже пушкинские строки.

Между тем алюминиевые конструкции росли, и среди них угадывались застывшие фигуры переодетых студентов и студенток.

Спектакль начался без объявления под пустые и разрозненные разговоры внизу: и вдруг голоса стали складываться во что-то определенное. Тихие голоса переросли в выкрики, и неожиданно стало слышно что-то знакомое сквозь акценты всех участников: русская речь зазвучала несомненно.

Первую фразу распевали с вариациями, наверное, несколько минут, – фигуры студенток – в основном – хотя были темными вкраплениями и студенты – и волнообразные эти движения под диковатую, но едва слышимую музыку сопровождали строчку, которая, несмотря на все искажения – сознательные и неосознанные – звучала все сильнее в ушах, повторяясь, как прибой: «Жил старик со своею старухой у самого синего моря». Фигуры студентов закачались на наклонных алюминиевых стержнях, словно вымпелы или матросы на мачтах. Он взглянул, скосив глаза, не повернув головы, на Iru – ее лицо было совершенно неподвижно и скульптурно, но глаза – ему хотелось сказать «очи» – были распахнуты и устремлены, хотя и вниз, но будто бы поверх видимого действа.

Он изумился, конечно, заслышав сквозь американский акцент пушкинские строки, но делать было нечего, приходилось погружаться дальше в это действо о рыбаке и рыбке. Не понимал он и не предполагал, каким образом появится золотая рыбка – много можно было делать предположений, и тревожное ожидание смущало его.

Вот студенты-артисты на дне аудитории, на сцене сплели над головами руки, сверху набросали алюминиевых жердей – получилось, прорисовалось нечто вроде шалаша, напоминающего отдаленно индейский вигвам – наверное, – подумал он, – изображающего ветхую землянку. Появились неприметно вначале и главные герои, студентка-красавица, грубо закамуфлированная косметикой под старуху, и студент с накладной бородой. Внесли откуда-то пластмассовый поддон, усадили туда старика и старуху и заколыхали их на руках, по-видимому, на волнах сине-моря. Гигантский этот поддон, как можно было догадаться, означал то разбитое корыто, с которого все начиналось и которое служило здесь не столько для стирки, сколько для охоты на рыбку.

Потом появилось неясное, но светлое сияние, идущее снизу, – пол аудитории раздвинулся словно бы и стал прозрачным – цвета моря, и там стала проступать какая-то поверхность, переливаясь золотистой чешуей. Рыбы золотой самой по себе и не было – старик протянул руки, понукаемый старухой, над водами – и прозрачная, едва блеснувшая сеть охватила это сияние. Скорее, это был помысел, сон мечты, пытающейся что-то в мире охватить и понять, – они со старухой на утлом корыте парили над морем, над миром, и пытались уловить то, что ускользало. И потом явился голос, шедший из глубины моря: некий нечеловеческий голос, словно бы потусторонний сигнал, но облаченный в человеческие сильно искаженные слова. И вот по первому старухиному кивку головы вырвался золотистый фонтан, и она была уже в его брызгах и, омолодившаяся, сбросив часть грима, сошла с борта корыта и начала свое возвышение.

Напрасно старик, так и оставшийся со своей бородой, взывал к ней и гонялся за бывшей старухой на своем корыте по бурному морю – она переходила все в более высокие слои аудитории, окруженная свитой, – изредка посылала ему сигналы по стилизованному сотовому телефону – ему в его корыто тоже был сброшен какой-то жалкий подвид – и в разрастающихся постройках, которые вздымались все выше, – был виден все же идущий из глуби золотой свет, в который временами она вглядывалась и влеклась, но занятая своими планами и делами – препоручала все секретарские дела безвольному в своей покорности и влечению к ней старику.

Наконец ее терпение лопнуло, и здесь ее громкий фальцет перерос весь гул морской: «Не хочу быть боярыней-царицей, а хочу быть папою римской». И вот старик на своем корыте поднимается вслед за ней по волнам – его несли уже множество молодых рук – но старуха, ставшая к этому моменту немыслимо-писаной красавицей, возвеличивается и поднимается еще выше, и вот она оказалось на трибуне рядом почти с тем рядом, в котором сидели они трое в полутьме.

И отчетливый молодой голос с глубоким каким-то акцентом стал декламировать:

– Да это же чистый Пушкин, – прошептал удивленно, открывая Америку, лев.

И вот над старухиной головой не митра, но башня, уходящая ввысь, а на башне – спица, а на спице птица Строфилус. И вот старуха с балкона обращается к миру и городу, странно, как фарфоровая кукла, заторможенно подергиваясь, и вместе с тем механически-грозно поворачивалась вокруг своей оси и, случайно или нет, остановилась прямо против их ряда и остекленевшими, некогда прекрасными очами уставилась в глаза Iry. Дальше шла нечленораздельная речь, состоящая из выкриков и истерических – хотя нельзя не отметить, что музыкально оформленных – стенаний, среди которых можно было лишь разобрать несколько слов о всемирном счастье и власти. И вмиг померкло золотое сияние, и словно при землетрясении – вздрог реальный прошел по аудитории-театру – все стало качаться, рушиться – опрокинулась навзничь птица-строфилус, и шпиль, сиявший столь нестерпимо, померк, разломился и стал падать туда, в глубину уже темного и шумящего оскорбленно моря, и все гирлянды алюминиевых стяжей и молодых рук, поддерживающих все это, куда-то исчезли, и в окончательной темноте можно было разглядеть на страшной морской глубине, словно в перевернутую подзорную трубу, малую точку лодки-корыта, на которой едва были различимы согбенные фигурки старика и старухи. Все это закрыло море и морской тихий и постепенно нарастающий прибой, который как-то сам собой перерос в шум аплодисментов всей аудитории.

Шквал этих аплодисментов нарастал, и только сейчас в полутьме белого зала-аудитории он решился взглянуть вправо, где сидела Ira. Он увидел ее словно изваянные застывшие руки, и, когда поднял глаза – полузакрытые в страдании глаза и неподвижное лицо, на щеке которого застыла стеариновая слеза.