– Наверное, я тебе напомнил Шахерезаду, которая ночь за ночью способна рассказывать свои истории, прерывая лишь для сна дозволенные речи, – в моем случае – день за днем, потому что я и днем все время впадаю во временный сон.
Но он сказал льву, что, глядя на него, вспомнил дремлющего льва в келье святого Иеронима.
– Да и много других лежащих окаменевших львов во сне. Но мне всегда помнится московская фотография, где два льва, правда, по-моему, не спящих – на верху ворот.
– «Львы на ворота́х»? – спросил он. – Английского клуба?
– Мне все равно, английского или американского, – не понял или сделал вид, что не понял, лев, – я почему-то именно этих львов вспоминаю, может быть, потому, что мне не хватает товарища.
Он не стал говорить о парных львах, на которые опирается своими трехпалыми ступнями статуя Иштар. Он не стал говорить льву и о том, насколько удивительно внятно и чисто тот произносит слова, когда говорит тихо, но когда начинает говорить громко и страстно, то речь его становится невнятна и временами прерывается рычанием.
Лев между тем продолжал:
– Но все же много говорить не смогу и не буду. Многое надо сохранить в себе самом. На будущее. Мое прошлое столь глубоко, что не хочу его трогать. Все это ради других зверей, жизнь которых несказанна и не рассказана. Я первый, но я должен охранять сокровенность их жизни.
Никто меня не наставлял на путь, впрочем, их было много, но я дошел в своей неприкаянности до того, что стал выступать, как медведь, на ярмарках. И именно Ira вывела меня однажды, буквально взяв за руку, за лапу оттуда. Я помню, как мы отразились в многочисленных аттракционных зеркалах, на детских площадках. Я заметил две фигуры вдалеке в зеркале. Я не сразу понял, что это были мы с ней вдвоем. Я видел две наши фигуры: одну большую мою, а вторую ее, маленькую, – ее я держал за ручку. Словно отец уводит с детского праздника свою непослушную и разыгравшуюся дочку, забывшую о том, что у нее есть дом. На самом деле это я был ее ребенком, которого она уводила из призрачного мира в мир серьезных дел и мыслей. Я благодарен ей за то, что она привела меня сюда, где я стал учиться. И где я смог сам что-то начать писать, совершенно неожиданно для меня и для всех.
– Скажи, но неужели ты не был никому интересен, ты, единственный в своем роде лев, обретший человеческие черты? – спросил он льва.
– Опыты на мне внезапно прервались, – отвечал лев. – Финансирование закончилось, работы завершились, и я остался на обочине. Они не знали, что со мной делать. В клетку или в зоопарк я уже не хотел, а они все же – надо отдать им должное – не решились вернуть меня в прежнее звериное состояние. Да и не были уверены, что у них получится, ведь можно было убить меня ненароком, а они были отчасти гуманистами. Говорить обо мне публично они тоже не рисковали, – работы были секретные, – мог разразиться грандиозный скандал. Они предпочли отпустить меня с миром и в мир. Я пристроился к бродячим циркам, стал выступать перед детьми, на детских праздниках – где ты и видел меня тогда. Все так понимали, что во мне, то есть в шкуре льва, сидит артист, который настолько сжился со своей ролью, что не хочет оттуда вылезать. Что-то доказывать и рассказывать было бесполезно – никто мне не верил. Ведь в свое время, в далекие уже века существовали такие удивительные автоматы, которые были умнее людей и многих вводили – даже самых проницательных – в заблуждение. Но все же некоторые подозревали, что в глубине этого хитроумного автомата таится человек, и рано или поздно его там находили. Так же и про меня они думали, что где-то во мне спрятан человек, но распахивать мою львиную шкуру, как шубу, все же не решались. Только Mater поняла, кто я такой, и поверила мне. Она вывела меня за ручку из этой детской комнаты смеха, из прекрасного, обманчивого мира зеркал на открытую свободу.
Когда я тогда пытался обратить внимание на свое бедственное положение, я выстриг на ноге надпись «Prisoner of the USA» и посылал свои фотографии в ООН. Но меня заставили забрить это место и приказали прикусить мой львиный язык, потому что меня как человека-льва нет на свете.
Ira вернула мне язык и вывела на свет из темноты.