Через некоторое время лев пробудился и заговорил. Когда он говорил тихо, то речь его была отчетлива, хотя все же несколько искусственна. Когда же начинал говорить громко и страстно, то речь становилась несвязной и переходила в рычание. Лев сказал:

– Я расскажу тебе о себе. Это будет долгий рассказ. Нас будут прерывать, мы сами будем прерываться для обиходных дел. Так что не жди непрерывности. Но Ira мне говорила о тебе… и она говорила, что ты выслушаешь. Так слушай.

Лев начал.

Рассказ льва

«Не жди от меня связного рассказа, сам я помню далеко не все или совсем не то. Мне – за меня – наверное, многое рассказали люди. Они подсказали мне, кем я был, и наверное, как надо говорить об этом. Но хотя я не помню своих родителей, и себя почти не помню в детстве, все же попробую.

Да, я, урожденный лев, я был белым львом – у меня была и кличка в зоопарке, – но я не хочу ее повторять, впрочем, у меня было вначале даже несколько прозваний: толстяк, лежебока, ленивый и так далее, каждый норовил меня обозвать по-своему, потому что я по натуре был незлобивый и добродушный, как потом мне говорили, сам я этого не сознавал и не помню, зверь, – вечно валялся где-нибудь на траве – там зоопарк – в этом университетском зоопарке города Florence (что в переводе на европейский означало бы Флоренция, то есть можно сказать, что я родом из Флоренции) – зоопарк был огромный, за львицами бегал охотно, но все же как-то отвлеченно, все отмечали – это потом же мне говорили люди – отмечали мою понятливость и как бы созерцательность, что для ленивых зверей, особенно львов, понятно, но во мне отмечали и что-то иное.

Я вырос нормальным взрослым львом, правда, с некоторыми задатками, которые, впрочем, остались бы втуне, если бы не начались опыты (возможно, успешные в их понимании) в университетской лаборатории. Я стал подопытным львенком, почти добровольно, – не шучу. Я привязался к некоторым тем людям, как собака. Я не кусался. Конечно, я мог их съесть, и они это знали, но всегда были начеку, к тому же потом мне расхотелось. Не только потому, что еды было вдоволь, просто это стало неинтересно.

Там было несколько пар белых львов. У меня тоже была львица, хотя для прайда возможностей не было. В зоосадах, в зоопарках тебя не особенно спрашивают. Были и львята. Ты знаешь, у меня была львица и львята. То есть с человеческой точки зрения я был нормальный женатый лев. Потом уже я видел свою львицу и львят там, в университетском зоопарке во Флоренс. Мне не рекомендовали этого делать, можно сказать, запретили, но я все же пошел. Я надвинул большую шляпу на глаза и пошел в толпе посетителей. Я видел их издалека. Я видел солнечную поляну, но они были в тени, только белые львята иногда выбегали на солнце. Я не мог сдвинуться, потому что не хотел, чтобы они меня заметили. Хотя мне хотелось туда устремиться, но не мог же я снова стать на четыре лапы. Мне предлагали вернуться и снова стать зверем, но я не захотел, хотя и хотел. Я правда хотел вернуться в то счастливое состояние, но и свое нынешнее сознание я не хотел потерять.

На меня давно обратили внимание. Меня вначале наблюдали, мне это тоже было заметно, это я сейчас припоминаю, иногда я даже видел далекие солнечные зайчики от бинокля, в который смотрели издалека за мной. Мне было даже приятно такое внимание (я пытаюсь сейчас перевести на человеческий язык те отрывочные, непостоянные и смутные ощущения, которые испытывал, которым не придавал значения и которые не запомнил бы, если бы не пришел в сознание, то сознание, которое ты видишь перед собой, то, что оно сродни человеческому, тебе понятно, но то, что оно иное, тоже, я думаю, понятно).

Меня, как я потом узнал, люди давно присмотрели для своих жестоких экспериментов. Там были и другие звери – это я узнал потом, когда меня перевезли уже в Хантерсвилл для опытов, продолжавшихся много лет. Меня не спрашивали. Мою подпись не требовали. Посадили однажды в вагон, в контейнер на колесах, и все.

Мог бы я предположить, если бы умел делать какие-то предположения и умозаключения, что готовят меня для бродячего цирка. Но я не сделал тогда такого предположения, потому что не умел, да и вообще не хотел заглядывать в будущее. Но все оказалось гораздо хуже, – я сейчас в полном своем львином сознании употребляю степени сравнений – в вашем языке, в грамматике вашего человеческого языка, которым все же владею, – но на самом деле то, что я чувствую сейчас, передавая те мои чувства, не поддается простому описанию. Собственно, отчасти потому я и стал писать стихи, чтобы рассказать всем, вам и себе тоже – не знаю, в первую ли очередь, то, что я переживал тогда. Ведь звери бессловесны. Рычать и плакать они умеют. Даже рисовать, – некоторым из них, например слонам, люди вручили кисти. Но что те же слоны запоминают из нарисованного? Думаю, мало что. Они мысленно возвращаются к своим творениям, когда жуют свои свежие веники, которые связали им люди? Думаю, почти нет. Но раз нет памяти такой, нет того, что вы (да и все мы) называем рефлексией, то и нет осознания происходившего и происходящего. Правда, нет и страдания постоянного, которое несет в себе человеческое – в моем случае не совсем человеческое – сознание.

Так вот, меня перевезли в научный центр в этом городе, чтобы проводить опыты, как над большой белой мышью, – эксперименты, как я узнал потом, имевшие и военное значение, но с утратой затем финансов на военные нужды превратившиеся уже в чисто научные, хотя тоже весьма секретные, опыты. Они хотели создать, как я понял потом, группу зверей-шпионов, которые бы свободно проникали на враждебную территорию, – кто на них обратит внимание, – и затем возвращались с нужными сведениями.

Был ли я один лев там? Точно не знаю, знаю, во всяком случае, что я единственный выживший лев, а остальные, если и стали полужертвами неудачных опытов и остались в живых, то их вернули по зоопаркам, развезли опять по волшебным стеклянным клеткам, может быть, чтобы показывать детям полуживого и полубессознательного льва.

Но я остался в живых, хотя в результате всех долголетних опытов, операций и приобрел сознание, осознание, по сути, что я теперь не зверь, хотя ясно, что и не человек, но приобрел также множество непонятных болезней. Вот почему у меня больные глаза, например. Мне говорят, не смертельных болезней, но я и не здоровый обычный лев.

Почему я говорю в основном по-русски, а по-английски с большим трудом? Да потому что обучали меня человеческому языку вначале русские ученые, которые работали в Хантерсвилле. Да, я думаю не так, как вы, и у меня есть своя непонятная для вас теория о том, что такое мышление, но все же вы меня иногда можете понять.

Мне вживляли нейрочипы, пытаясь расширить возможности мозга, добиться, чтобы во мне появилось то, что вы называете абстрактным мышлением, но все было напрасно. Львиные извилины были устроены, наверное, по-иному. Помню ли я это время полубессознания своего? Помню только страдание. Помню ли что-нибудь из счастливой звериной жизни? Не помню. Вернее, как что-то пересказанное мне кем-то другим.

Все, что я говорю о своей жизни в зоопарке, я рассказываю со слов людей, поведавших мне о ней. Мне нет оснований им не доверять, и все же я отношусь недоверчиво, потому что сам почти ничего не помню. Нет, вообще-то фрагменты какие-то смутные появляются, но я не могу сказать, не сам ли я нафантазировал их, видя какие-то человеческие фильмы или прочитав рассказы о животных?

Мне говорят, что я теперь мыслю неотличимо от человека, но я иной, это надо понимать – по всему своему устройству, по физике (если не по химии), по своей истории и по истории своих предков, истории, которую я надеюсь когда-нибудь восстановить, рассказать ту долгую историю безымянных зверей, – правда, некоторые из них носили клички и даже значились в каких-то реестрах.

Ведь не написана история животных, есть история видов зверей, но разве этого достаточно? Я хочу восстановить историю одного своего львиного рода. Вы в изучении того, что называете эволюцией видов, позабыли, впрочем, вы никогда так и не смотрели на нас, – об истории хотя бы одной звериной семьи.

Мы не имели своих прав, у нас были свои обязанности, – если некоторые из нас были домашними животными. Потом у нас появилась масса защитников, да, нам расписывали иногда родословные, например, породистых собак, но ни одна собака – ей не дали такого права – сама не написала историю своего рода.

Некоторые думают, что я – переодетый артист, да я и сам так иногда думаю, – какой-нибудь человеческий волк в львиной шкуре. Мне хочется иногда ее сорвать с себя, как шубу, – в ней тесно и жарко. И тоска постоянная от сознания… от самого сознания, но самая большая печаль от того, что расстаться я с ним не хочу».

Лев замолчал, а затем пробормотал: «Знания распространяются как инфекция. Словно зараза какая. Стоило мне что-то узнать – был вначале какой-то щенячий восторг, как я уже готов передавать эти знания другому. С львиной пеной у рта я готов защищать то, что только что узнал. Я становлюсь учителем, не перестав еще быть учеником, еще не придя в сознание. Я становлюсь просто передатчиком, просто придатком знания. Но где я? Где я сам? Эпидемия знания поразила всех и меня прежде всего как неофита. – Лев тут уже почти рычал и действительно брызгал слюною. Сонный вид его постоянный сохранялся, но в этой смутной глыбе разгорался опасный очаг. Видно было, что он много об этом думал и повторял про себя такие речи, чтобы выплеснуть здесь ему.

Но он сказал в ответ:

– Успокойся немного, благодаря именно такому положению дел ты и стал тем, кем стал, – подозреваю, что только то, что ты был учеником и тут же – ты почувствовал – учителем – помогло тебе создаваться и причем создаваться быстро.

Лев произнес:

– Да, и примерно такими словами мне об этом говорила Ira, как ты ее называешь… я видел ее так редко… но, как ни странно, помню все слова ее наизусть.

Он спросил льва, почему тот препоясан веревкой? Причем вервие было смешно продето на штанах в петли для ремня, так что эти потертые, хотя когда-то, вероятно, модные полосатые штаны держались на честном слове. Вообще, веревка, завязанная узлом на животе, выглядела вызывающе. Лев-поэт ответил, что это в знак нерушимой скорби о тех зверях, которых мучают, убивают и съедают ежечасно люди. «Мои болезни, – добавил он, – тому подтверждение, я и живу только, чтоб напоминать вам, людям, о том ужасном мире, в котором вы – мужчины и женщины – живете. Мало того, что друг друга убиваете, каждый норовит и себя убить. Может, и я этому научился у вас, вы заразили меня так же, как заразили, сами того не желая, множеством других болезней.

Я подаю постоянно петиции в ООН и другие организации, но мне не верят, считают, что я загримированный, а не истинный лев. Как доказать, если у меня нет документов, все документы по моему рождению, созданию сожжены или засекречены. Хотя проект закончен, но я все остаюсь под грифом «Секретно»».

Он взглянул на льва, и ему представилось, что некий секретный гриф незримо раскинул свои крыла над львиной спиной, так что перед ним явился удивительный зверь: тулово и голова льва с крыльями грифа – истинный грифон нашего времени.

Между тем лев продолжал:

– Я поверил Mater, потому что поверил, что она способна понять меня и нас. Каждый день я читаю изречение, выбитое здесь внутри центральной ротонды:

Аки Лев и там, о Мати, великА

Оно читается слева направо и справа налево одинаково, древнее какое-то изречение, и не знаю, кто его записал, но вряд ли Ira, – да, там эта надпись замкнута кольцом – в ней я вижу нерушимость данного негласно ей слова о том, что Лев и Мати едины, что они связаны неназываемым союзом, что новый мир и альянс между человеком и зверьми возможен.

Вы хотели бы держать меня за сервантесовскую обезьяну-предсказательницу. Но я прочел многие книги – ваши книги – и поэтому готов ко многому, я защищен от вас, хотя и болен постоянно. Правда, большую часть знаний ваших мне вживили, не знаю точно как. Поэтому и сведения о многих ваших книгах у меня отрывочные и неполные. Но иногда что-то всплывает – то, что я сам своими глазами не читал. Вы думаете, что я тот мудрец, на которого недостало простоты, а я думаю, что я простец, на которого недостало мудрости.

Вы говорите, мужчина выше женщины, и тут же – женщина выше мужчины, я говорю: есть лев, и противоречие снимается.