Лев пробормотал вдруг что-то вроде: «Ягне-агнец-смени свой гнев – праведный – я не гнев – но Ira-Mater и лев».
Он ничего не понял и переспросил, что лев имеет в виду. Лев ответил с некоторой важностью, что с тех пор, как он открыл в себе способности соединять слова нескончаемой цепью – писать стихи, – он произносит такие неразборчивые отрывки.
Лев пытался рассказать о своем нестройном и достаточно хаотичном образовании, хотя люди причастные к этому прилагали, по-видимому, большие усилия: «Немного я смог запомнить из того, что происходило со мной, когда мне подарили, вернее, вручили сознание. Знаю два типа, два образа обучения – тип перегонного куба и тип открытый, пришедший буквально из школы перипатетиков, – прогулки в открытом саду или лесу, что мне особенно нравится».
Лев стал рассказывать о тех, с кем ему довелось встретиться, прежде чем он добрался сюда. То были и кабинетные ученые, и те, кого носило из конца в конец света, и потерпевшие кораблекрушение в бурях житейского моря, и выброшенные на этот остаток суши. Он полагал, что его специально знакомили с ними со всеми, хотя все происходило словно бы невзначай, само собой. Наверное, это было их любопытство, совершенно понятное, – они думали, что ему, новичку в мире людей, такой опыт будет важен.
Некоторое время он общался и с бывшими гражданами и гражданками из России, и это ему помогло, он думал, не только в узнавании русского языка, но и для узнавания новых сторон жизни. Был среди них даже и один писатель, который давно уж замыслил грандиозный роман, но записывал пока только отдельные фразы или отрывки, которых, впрочем, как утверждал лев, накопилось много. Он помнил некоторые фрагменты наизусть – так, по-видимому, писатель обучал льва письму, внушая ему, по словам льва, понятие о каком-то эпическом равновесии фразы, о звуковой ощутимости предложения. Лев запомнил почему-то такую сентенцию, как он утверждал, дословно: «В наши больницы больной помимо своих болезней приносит – обязан приносить – часть домашнего гардероба, кухонную утварь и запас еды на неделю». Непонятно, собственно, из какого времени, из какой реальности был этот писательский опыт, но на подобных примерах лев осваивал стилистику. Писатель заразил его тягой к письму, так что лев вспоминал его с большой, можно сказать, с обильной благодарностью.
Лев учился многому понемногу, и у него было много – правда, непостоянных и случайных – учителей. Но все же ему было нелегко, потому что он один был такой ученик и товарищей у него не было. Эксперимент ведь, как ему говорили, удался до конца только с ним. Среди его учителей ему особенно полюбился один, историк, – а их перебывало за время его учебы несколько – довольно-таки молодой американец, профессор, который понял, как надо учить льва. Именно этого льва, который едва научился считать по-человечески до десяти, но оказался наделенным горячим и пылким воображением, поэтому картины истории его взволновали. Впрочем, справедливости ради, надо заметить, сам лев об этом, хотя и неохотно, говорил – поскольку данная область человеческого знания до поры была ему скучна – что он знал, конечно, что такое сто и даже тысяча – как же без таких скучных сведений понимать столетия и тысячелетия. Лев признался даже, что знает, что такое число «пи», и запомнил мнемонически одну магическую числовую формулу: «есть и пить, – добавить единицу, – получишь ноль», с трудом, но можно было все-таки догадаться, что речь идет о формуле Эйлера: «е» в степени «и»«пи» плюс один равно нулю.
Но как бы то ни было, лев погрузился, насколько мог, в события человеческой истории. Безусловно, в таком интересе сыграло свою роль то, что символическая фигура льва присутствует во многих людских событиях и на гербах и на полотнах знамен. Ричард Львиное Сердце и Святой Иероним со свои собеседником-львом были равно дороги ему.
И потом неожиданно – трудно сказать, сам ли он придумал, или друг его историк подсказал идею, – лев решил написать историю зверей.
Задача, как сразу стало понятно, предстала непомерно трудной и фантастической даже, потому что можно ли написать о чем-то, если нет письменных источников и рассказов очевидцев. Ни писания, ни предания в зверином мире не существовало, так что льву предстояло первому туда это внести, основываясь, конечно, лишь на ненадежных и пристрастных человеческих источниках.
Такая история, которую задумал лев, не должна была быть чем-то похожим на родословные породистых лошадей и собак. Потому что те истории создавали люди и только в своих людских интересах и для людских целей.
Лев понял, что должен писать, написать историю зверей, начав со львов. Как ему сказал его друг-историк – задача неразрешимая. Написать историю «изнутри» невозможно – ведь свидетельств почти нет – только твой опыт и следы памяти, которую ты перенес из звериной во «взрослую», как сам лев иногда называл человеческую – и уже его жизнь. Но лев все же на что-то рассчитывал: на себя самого, на призрачную память о «рассказах» других львов – своих родственников и друзей, и все же на свидетельства жизни животных в человеческом мире. Свою родословную лев надеялся восстановить, полагая, что это не более сложная проблема, чем найти следы своих предков в веках для простого человека, не из родовитой семьи, чья фамильная история запечатлена другими.
Лев попытался и сам писать что-то «литературное», поощряемый ироничными похвалами писателя. Непредсказуемо и неожиданно и для себя, и тем более для своего приятеля-писателя, стал создавать работу под непонятным заголовком «Колесо эроса» – происхождение названия он не мог объяснить. Из той давней своей работы лев помнил лишь несколько отрывков – все остальное было осмеяно и уничтожено им совместно с писателем, который сказал ему, что нельзя писать о том, о чем не знаешь, а переносить свой львиный опыт в человеческую жизнь пока преждевременно. Что он имел в виду, писатель не пояснил, но лев запомнил эти слова надолго. Огромный по замыслу, этот трактат начинался словами (по сути, лев начало только и запомнил): «Женщина, полностью обнаженная, целомудренна. Целомудренность – это и есть обнаженность. Но обнаженность, открытость миру тайная, внешне же скрытая. Но стоит лоскутку, мотыльку материи пролететь рядом с нагой женщиной, пусть на миг, на нить одну, закрывая ее, как появляется соблазн. Соблазнитель поэтому всегда обнаженную женщину мысленно одевает, чтобы потом совлечь этот покров с тайны. Эрос – истинный эрос – там, где все обнажено, но есть малая часть скрытого – в чем двустворчатость тайны этого мира».
Все остальное лев уничтожил и по совету писателя постарался тщательно забыть, что, кажется, не совсем ему удалось. Писатель сказал, что все начинали с подражания. Лев спросил, кому же он подражал? Писатель справедливо заметил, что чем труднее в данном случае указать первоисточник, тем серьезнее есть основания считать, что ты собрал в своей стилизации со всех понемногу.
Он спросил льва:
– Что ты сам думаешь о том, как появилось, явилось твое сознание? И тем более что ты научился даже что-то связное писать, ведь не только твой учитель-писатель, скажем так, в этом повинен? Чувствовал ты этот переход? Может быть, как пробуждение?
– Ты просишь невозможного, – ответил с невозмутимостью лев. – Ты считаешь, что я как новичок-неофит мира людей лучше могу разобраться в том, в чем не разбираетесь вы… и что нащупали лишь опытным путем? Никто мне не объяснил, что значит, что я обрел сознание… то есть ваше сознание. Надо мной просто ставили эксперименты… так же и над другими львами… и некоторыми зверями… моими знакомыми из зоопарка. Но лишь со мной… к радости или к сожалению… опыт удался. Правда, я потерял белый цвет и стал каким-то пятнистым, словно надев какую-то маскировочную одежду, чтобы стать неузнаваемым. Сейчас эти пятна расплылись и побледнели, но о белоснежном льве осталось лишь мое воспоминание, которое почти некому подтвердить. Они сами не знали, радоваться или горевать… потому что ничего не поняли… не поняли, почему это удалось… единичный случай мало что для них значит… никакой закономерности вывести им не удалось… поэтому они на меня, кажется, даже обиделись… притом по ходу эксперимента я чуть не загрыз одного сотрудника… уже каким-то проблеском самосознания, как вы говорите, тогда я обладал… и притворился, что мне не больно… хотя на самом деле временами была дикая боль, когда мне вживляли в голову микрочипы и какие-то еще устройства… аппараты. Я хотел тогда разом все прекратить… я прикинулся тогда умиротворенным и задремал для виду… и они расслабились на некоторое время… тогда они обсуждали… я немного уже понимал вашу речь… не пристрелить ли меня или усыпить… это было именно то, чего я тогда добивался… но потом они поняли, что эксперимент со мной был слишком дорогой… чтобы так прерывать его на полдороге…
– Но потом ты стал тише?
– Да… они подобрали средства для успокоения… да и боль почти прекратилась… угасла как-то… хотя все это продолжалось долго… я почти месяц жил в смирительной рубашке.
– Но ты понимал вообще, что происходит с тобой, чего от тебя добиваются?
– Ira сказала однажды мне: «Глядя на тебя, мы лучше себя понимаем, вернее, лучше понимаем бездну своего непонимания. Как ты меж людей, люди – меж ангелов, не понимая, чего от них хотят.
– «Ангел» ведь это «посланник»?
– Да, от мира высшего в мир людей, а я чувствую себя посланником среди вас из мира нижнего – мира зверей… точнее, я посол в человеческом мире… я хочу основать здесь посольство зверей.
Более удачной, чем все литературные опыты, – и здесь лев был неколебим в своей уверенности – он полагал попытку написания свода законов для нового существования и союза людей и зверей. Проект был, конечно, совершенно утопическим: там первым делом объявлялось перемирие на небольшой для начала срок между зверями и людьми, предполагавшее, что те и другие не будут друг друга убивать и поедать. Причем, что уж совсем комично, со стороны животных лев как царь зверей готов был выступить гарантом выполнения моратория на начальный срок. Со стороны людей, понятно, никто и не собирался предпринимать никаких шагов. Лев, правда, надеялся на отдельных вегетарианцев и общество защиты животных, но на его – львиные – петиции оно отвечало многозначительным молчанием, наверное, думая, что это какой-то очередной безумец, притворившийся львом.
Лев решил тогда, что первый шаг к тому, чтобы ему поверили и хоть в какой-то степени признали легитимность, – это учредить посольство царства зверей внутри мирового сообщества людей. И первым представителем и послом должен был стать именно он. Он разработал устав и с помощью знакомого художника, понятно, что человека, создал герб и флаг. Причем флаг, чем он гордился, он придумал совершенно самостоятельно, хотя в качестве прообраза, не скрывая это, взял картину Франца Марка «Судьба животных» с ее безумными разлетающимися цветными линиями – никаких звероподобных образов, по мнению льва, и не должно было присутствовать на флаге – здесь должно было быть представлено трагическое и радостное, невыразимое внутреннее чувство от вхождения зверей в мир людей и встречное чувство.