Ira улетела на вертолете. Только вышли они из дверей этого храма науки, как взметнулись листья на вертолетной площадке. Лев, припадая на одну ногу, в каких-то странных травяных башмаках вышел туда, нервно подметая хвостом опавшие вслед за хвостиком вертолетика иссохшие кленовые листья. Лев стоял на задних лапах в своих странных башмаках и был огромен.

– Ты не сможешь ее уловить, – произнес лев. – Почти никому это не удается, она появляется так же неожиданно, хотя действует вроде бы по расписанию, но всегда опаздывает.

Они пошли по запутанным тропинкам этого леса-сада, и хромающий лев часто останавливался. Они остановились у груды камней, сваленных друг на друга в подобьи некоего порядка. От ветвей и листьев было почти темно, только пятно пробившегося сквозь гущу темной зелени солнца лежало на боку верхнего камня. «Это памятник Ниобее, – почти прошептал лев, – она и ее дети были расстреляны лучами солнечным богом – Аполлоном. Тут в парке есть много скрытых памятников женским образам». Он был поражен такой смутной символичностью, которую смог бы постичь только посвященный, но особенно его поразила тщательность приготовленного памятника.

Он не чувствовал голода, но лев все же привел его в студенческую столовую, где в поздний утренний час им предложили только почти остывший кофе из общего котла и хлеб с сыром, причем когда они сидели на простых деревянных скамьях, он заметил, что лев украдкой достал целую горсть таблеток и запил их коричневым кофе.

Он спросил: «Что это?», но лев молчал. Потом он все же произнес: «Рассказывать мне о себе нечего. Все равно никто не верит. Но я иногда пытаюсь. История моя слишком короткая, гораздо короче моего хвоста. Мне прицепили, надели на меня биографию, как этот хвост, который, как некоторые думают, искусственный и крепится на особом крючке. А хвост между тем настоящий. История моя коротка, но через меня открывается история моих предков, которая длинна и темна, как моя память до того, как я научился – вернее, меня научили – думать, и у меня появилась память, которую я чувствую как некую тяжесть, и эта тяжесть становится все сильней».

Потом лев неожиданно сказал: «Представь, что мы пойдем с тобой вместе в кино, хотя бы в ближайший городок, что всего в десятке миль отсюда». Лев объяснил, в чем здесь фокус. И он представил, что со львом в автомобиле он поехал в городок с тем, чтобы с попкорном в кульке пойти со львом в кино, нарушая, может быть, законы этого штата, где есть статья, гласящая, что запрещается ходить в кинотеатры со львом. Наверняка там нет дополнения о том, что льву во время сеанса запрещается аплодировать и разговаривать. А лев хотел именно такого эффекта. Он сказал: «Представь, что мы после кино, которое мы, естественно, не досмотрели, потому что смотреть было нечего, сидим вот, как сейчас, за низким столиком кафе. И входит наряд полиции, который вызвал кто? Ну конечно же я, потому что другие не удосужились посмотреть внимательно законы штата. Я единственный закононепослушный лев, но который знает законы и готов ответить по всей строгости. Правда, наказание неизвестно. Скорее всего, мы отделаемся легким штрафом, хотя незнание законов (они же не знают, что я знаю), незнание законов не снимает вину, но я думаю, в данном случае все же смягчает.

Так лев болтал, но потом загрустил и стал похожим на людей, которые умудрены настолько годами, что почти потеряли определенный внешний облик. Лев сказал: «Я расскажу тебе мою историю. Потому что кроме меня самого мне было рассказывать ее некому. А себе я ее рассказывал уже много раз».

Лев задумался, замолчал, потом взор его, обращенный в даль, принадлежавшую только ему, стал тускнеть. Лев прикрыл в глаза и впал в дрему, и затем опустил голову на свои лапы, лежавшие на столе. Видно было, что его бодрствование прерывается все время усталостью, которая, по-видимому, неизбежно переходит в краткосрочный сон.

Он смотрел на волнистую голову льва с невидимыми сейчас глазами и думал, что видит сейчас свое отражение в странном зеркале. Тогда – давно уж – он, только собираясь вновь стать юным и заново поступать в университет, он сидел перед зеркалом и увидел вдруг там женское лицо, которое, как ему показалось, когда он встретил Iru в университете, он узнал. Ведь тогда он уже подумал, что обычное зеркало обманывает нас. Мы представляем, глядя в него, что видим себя, но на самом деле видим то лицо, которое видят другие. Для внутреннего нашего образа и лица зеркало не придумано. Он думал, что приблизившись к Ire на расстояние шага в ее ашраме – или как еще назвать это место, – он ее не достиг. Она опять недоступна, а вместо своего облика предложила – конечно же, бессознательно – созерцать нечто странное и непредставимое, но, несомненно, реальное. Этот образ, словно бы в другом зеркале – дремлющего льва в студенческом кафе – намекал на что-то совсем иное, сквозь которое и можно будет попытаться все же найти ее.

Глядя сейчас на неподвижную тень льва на полу кафе, он вспомнил вдруг песню по-французски, которую слышал в машине по радио где-то на границе Бельгии и Франции, – сквозь шум помех, в ворохе слов он смог все же разобрать: «Не покидай меня, дозволь мне тенью стать твоей собаки», – но у Iry не было собаки, и ему некем было становиться, сейчас он подумал, что мог бы стать хотя бы на время тенью льва, но лев не принадлежал Ire.