Но она напомнила о себе в тот же вечер, прислав сообщение, которое показалось пространным по сравнению со «жди» предыдущих, – она написала «Готовься». Сразу он почувствовал что-то многообещающее в этом одном слове, но не обещающее ничего хорошего. К тому же почему-то чувство вины перед ней проснулось опять.

Не мог он, конечно, не улыбнуться – слово это звучало несколько торжественно, призывая готовиться к чему? Перерождению? Метампсихозу?

Психоза, по крайней мере, не избежать, – хладнокровно подумал он, решив, что готовиться (к чему?) начнет с нынешнего же вечера, после того как почистит зубы.

Значит, ждать оставалось недолго, хотя что могло означать такое «недолго»? Близилось Рождество, и все здесь приходило в движение. Даже он в своей неподвижности чувствовал приток и прилив свежих сил и перемещался по городу. Он уже освоил велосипед и добирался даже до далекого центра города, который состоял из нескольких похожих на европейские кварталы. Однажды он увидел афишу о том, что в городском театре состоится приуроченный к рождественским торжествам детский утренник. Никогда он не бывал на таких праздниках, но до получения ее последнего указания и в голову ему бы не пришло посетить что-то подобное. Но сейчас почему-то он воспылал энтузиазмом и захотелось ему почувствовать себя среди юных и свежих лиц.

В назначенный воскресный день он явился по назначенному адресу, правда, с запозданием, поскольку разыскивал нужную улицу в этом все еще незнакомом городе, так что увидел, что действие уже началось, и все взрослые и дети заняли свои места возле густой елки, а представление идет не на сцене, а между рядами, потому что часть стульев была вынесена. Сюжет представления он пытался быстро прочесть в программке, но было полутемно, к тому же действие не позволяло отвлечься. В нем должны были участвовать, как он разобрал, пастух, ангел, агнец, то есть ягненок и лев. Кто кого играл, в программе не было сказано, так что надо было понимать по ходу действия. Речь текла очень быстро, и его не очень уверенное знание английского не позволяло ему понимать отчетливо и не отрывочно, что же происходит. Поэтому он просто улавливал эффекты происходящего, не пытаясь глубоко проникать.

Пастуха играл, по-видимому, взрослый, хотя за слоями грубоватого грима и за длинной бородой установить достоверно это было почти невозможно. Ангела представлял или очень взрослый ребенок, или очень юная девушка. Ягненка играл несомненно ребенок, сам кудрявый и прикрытый еще курчавой черной шкуркой, причем временами он стоял на двух ногах, а иногда опускался на все четыре, так что копытца его звенели, – по-видимому, из-за специальных колокольцев, запрятанных там.

Но потом вошел лев, и все стало непонятно. Он вошел бесшумно, закутанный почему-то в какой-то восточный халат, и почти сразу стало ясно, какой он огромный. Причем показалось, что лев-то сам по себе не самых больших размеров, отнюдь. Может быть, он был даже маленьким среди соплеменников, если можно было бы так сказать. Но он двигался все время на задних лапах, не опускаясь на передние, и поэтому его величие, непридуманная мощь и какая-то нечеловеческая тоска в глазах сразу захватили всех. Даже волна хохота или ужаса прошла по передним рядам зрителей, и некоторые дети в страхе отшатнулись или вовсе отвернулись в страхе от этой сцены на полу. Но лев, плавно прошествовав, мирно улегся у самых ног агнца и, прикрыв лапой глаза, задремал. Пока шли диалоги персонажей, он изображал статую, неподвижную скульптуру льва, которая тем не менее мягко дышащими боками напоминала о какой-то подземной силе, которая может в любую секунду пробудиться.

Наступило, наверное, его время произносить свою речь, и курчавый ягненок еле заметно толкнул своего огромного друга. Лев пробудился, поднял голову и зевнул, причем наверняка он это сделал, чтобы все увидели его огромную роскошную пасть и подивились подлинности переодевания и грима. Затем он поднялся на задние лапы. Речь его вырывалась неровными бросками или толчками, она даже, можно сказать, двигалась вперед какими-то уступами, из-за какого-то странного и чудовищного акцента понять было почти ничего невозможно, взрослые вслушивались и крутили головами. Но вместе с тем в речи было какое-то величие, высота и какая-то непробудная тоска, так что никто не мог даже шевельнуться, хотя вначале все зашептались, когда стало совсем непонятно. Но потом махнули на это рукой и просто слушали, поскольку, очевидно, лев как прирожденный артист начал импровизировать и далеко превзошел размеры своего текста, который был в розданных программках.

Но никто не дышал, даже пастух и ангел перестали недоуменно переглядываться, понимая, что лев не дает им слова сказать – их предназначенного программкой слова. Лев забил всех. Он махал хвостом, вначале даже нервно, но потом, несомненно, дружелюбно, и в конце своей величественной, хотя и непонятной речи он обнял всех, причем объятий хватило и на ангела, и на пастуха, и на агнца. Бурные, хотя и беспорядочные аплодисменты завершили спектакль, хотя некоторые дети, да и взрослые, сидели в недоумении и не хлопали, хотя по лицам было видно, что им понравилось, но они сами не понимают почему.

После представления многие бросились, пытаясь пожать лапу льву, но он, смущаясь, почти сразу удалился, и другие актеры, игравшие пастуха, агнца и ангела раздавали за него и вместо него небольшие подарки, игрушки и конфеты детям. Кто был актер (или их было двое), так страстно и умело сыгравший величественного льва, так и осталось загадкой.

Пришла sms от Iry: «Завтра». Он вглядывался еще в экран мобильного телефона, когда его тронули за руку, и он увидел знакомые лица, которые принадлежали уже забытым им людям. Они назвали его по имени, а он не мог вспомнить имен этой семейной пары, – с ними он учился еще в институте в параллельных группах. После перечисления прошедших зим и лет они рассказали ему, что работают здесь в исследовательском институте уже очень давно. Занимаются новыми биотехнологиями и знают, кто такой лев.

Но когда он пытался спросить и выяснить подробности, они, улыбаясь, ничего не говорили, так что можно было заподозрить, что это коммерческая или даже военная тайна.

Сославшись на то, что ему надо собираться и готовиться к срочному отъезду, – и это было отчасти несомненной правдой, – он покинул своих давних знакомых, чьи имена так и не вспомнил, а спросить не решился не столько из-за стеснения, сколько из-за нового ощущения, что и не надо все назвать «своим именем».

Он не сразу пошел домой, а долго шел по странным улицам без людей на них и, дойдя до холмов недалеко уже от дома, взошел на них впервые, кружась в подъеме по улице Julia. Он вышел на самую вершину холма рядом с телевышкой и последний раз взглянул на город, видя далекую вершину космического корабля на приколе.