Завтрашним ранним утром возле его холма, где располагалась его квартира, остановилась просторная машина, которая тихо и гундосо позвала его на улицу, впрочем, к этому он был готов и через секунду с походным рюкзаком спустился по железным ступеням трапа на первый этаж и, наконец, на землю.

Ему сказали, что путь будет долгим, и он действительно был столь долгим, что его неожиданно укачало, и что-то вроде морской болезни дало несомненные признаки. Чтобы его отвлечь от болезни, да и отдохнуть, наверное, его сопровождающие, – а были это два молодых американца – завезли его в промежуточном городе, – впрочем, столице, кажется, штата – в «Opryland». Он не представлял, что это такое, и на вопрос ему ответили, но он плохо улавливал и понял только, что это вроде американской мечты в миниатюре, но то место, куда они его везут, гораздо лучше. Они раздавали ему улыбки, но он чувствовал себя, разбитый дорогой, настолько плохо, что мог воспринимать все только в мрачном свете. Они вошли внутрь гигантского многоэтажного здания, где супермаркет по краям был совмещен с зелеными разнообразными садами посредине, на верхних этажах боковых покоев были расположены номера гостиниц, так что жители их с балконов могли наблюдать, как внизу и посередине плывут на пирогах по протокам среди попугаев и бананов, как левее переходят через кривой японский мост, перекинутый через ручей, полный плывущих лепестков. Сидящие внизу в многочисленных кафе могли поднять голову и видеть, что в гостинице на этажах и за освещенными шторами происходит, как течет мирная и наполненная многими переживаниями жизнь.

Спутники его были в восторге, а он попросил стакан воды и стакан водки, ему принесли то и другое, и за столиком пережидал приступ неожиданной болезни. Его оставили на час, обещая непременно вернуться. Через некоторое время он все же почувствовал себя лучше и даже отошел от столика, чтобы осмотреться, но оглянулся, запоминая. Потому что здесь можно было потеряться в два счета, и потом искать два года именно то место, потому что таких же мест и людей здесь было огромное количество.

Он входил в сверкающие заемным блеском магазины, ничего не запоминая, и затем – в боковые входы, которые вели в просторные помещения на нижних этажах. Вот он прошел зал с коврами на полу, зал, наполненный белыми роялями, на одном из которых кто-то импровизировал. Вот он открыл дверь и очутился среди старых ажурных карет, наполненных до краев дамами и кавалерами. Вот еще шаг – и за двустворчатыми дверями открылся белоснежный сад с искусственными цветами, но так подсвеченный, что казался одновременно подвенечным платьем и каким-то неземным собором.

Все здесь должно было радовать, по-видимому, глаз, а не озлоблять его, но его снова стало мутить, и он снова вернулся к своему столику, проверив, что того не шатает на ножках. Когда вернулись спутники, он крепко спал, сжимая в руке стакан воды. Но его все же разбудили, тот, который вел перед этим машину, допил остаток водки из стакана, и они продолжили путешествие – теперь вел уже другой. Через много часов – двигались они куда-то на запад и, кажется, на север, а может быть, на юг – он не мог понять точно – день был пасмурный, – они достигли густого леса.

Они вошли в лес, который постепенно редел, и шли меж тонких темных стволов, словно мимо колонн. Впереди предстала вдруг темная, почти черная стена необыкновенного здания, которое он не сразу даже распознал. Но различил потом и длинные ступени, поднимавшие ко входам в эту стену или здание.

Они прошли словно бы через проходную, где им всмотрелись в лица и в документы, и они вышли в другое пространство. Здесь их ждал иной автомобиль, возможно, даже электрический, потому что он бесшумно разогнался по извилистой дорожке этого редкого уже леса, переходящего в парк. Было почти уже совсем темно, и он мало что смог разглядеть, но на перекрестке, где асфальтовая тропинка раздваивалась, сумел все же прочесть, хотя долго не мог поверить, что взаправду: «Territory of UN (UNESCO)». Спутники и водители его были, видимо, также крайне уставшими, поэтому все они почти молча двигались через темный обширный парк. Он видел вокруг диковинные деревья, но черная вырезная зелень была видна лишь контурами. Наконец они остановились у прозрачного здания. Ему помогли достать его небольшой рюкзак, за что он был благодарен, потому что, хотя его морская болезнь уже прошла, вероятно, от привычки дороги, но он был сильно утомлен. Они вместе с ним поднялись на лифте на следующий этаж и пошли по ночному коридору здания, было светло только в коридоре, но можно было справа и слева разглядеть за стеклянным дверями, по-видимому, классные комнаты и аудитории. Его провели в самый конец коридора, и наконец за поворотом они приблизились к светлой большой двери, на которой значилось «For visitors». Ему открыли дверь, вручили этот электронный ключ и распрощались – они еще утром назвали свои имена, но они почти растворились в вечернем воздухе, и сейчас он не мог их вспомнить, отчасти и из-за усталости. Он вошел и закрыл за собой дверь, подумав почему-то, что весь этот сад и эти здания, эти люди – созданы ее воображением, и вот он оказался среди образов ее замыслов, но что он будет делать здесь – он не чувствовал себя воображаемым. Он хотел увидеть ее живую, но, наверное, она ему сейчас намекала, что более реально сейчас пространство ее замысла, и предлагала войти в него и освоиться здесь.

За дверью, куда он проник, прихожая раскрывалась в две довольно большие комнаты – и становилось ясно, что здесь нечто вроде гостиничного номера для приезжающих в университетское пространство, – он понял, что это именно так, хотя, возможно, то был совсем иной университет, потому что так хотело ее воображение. Одна комната была спальней, и там он зажег свет. Там был большой стол, над которым царил плоский экран компьютера. В тумбочке стола был скрыт холодильник, как это бывает в отелях. И в маленьком холодильнике было что поесть. Он почти упал на свежую светлую постель, но все же нашел силы, чтобы заглянуть в другую комнату. Там он не зажег света, но отсвет из первой комнаты позволял все увидеть. То была несомненно комната для занятий, и на стене была темная доска, что странно было для университета, где в основном писали фломастерами на белых пластиковых досках. Да это была старинная аспидная доска, и внизу доски в желобке он увидел пунктир из мелков. Он взял один из них, и, потерев в руке, почувствовал пыль и едва уловимый запах мела. Он подошел к огромному окну, за которым было почти темно, и вдруг почувствовал себя почти как дома. Он наконец словно бы вернулся в те здания и те пространства в Москве, откуда он по ее воле, скорее, чем по своей, исчез уже так давно.