День прошел, а за ним следом еще один, а он не получал никаких сообщений, усталость, правда, постепенно проходила, но появилась усталость от ожидания, главное, непонимание полное, чего она хочет от него, а может быть, и от себя. Первое время он вообще почти не выходил из дому – только в ближайший магазин, хотя остававшиеся его средства были столь скудны, что чаще ходить и не имело смысла. Расстояния в этом городе были велики, но людей он на обочинах почти не видел, – все передвигались на колесах, словно бы это был мир до создания ног. Но он иногда выходил на небольшие расстояния, оглядываясь на полицейские машины, которые могли и остановиться, чтобы поинтересоваться документами у подозрительного пешехода. Водительское удостоверение, первый раз выйдя на улицу, он забыл в studio, так что его могли вполне задержать до выяснения. Ссылаться на Iru тогда было бы бесполезно, даже смешно, поскольку ни один сейчас человек, наверное, не смог бы до нее дозвониться.

Добраться в центр города в первые дни не представлялось возможным, – автобусы здесь почти не ходили, да и жалко было тратить последние деньги. Он все же думал достичь центра и понять, где же он оказался, хотя смотрел на свое пребывание здесь исключительно как на временное, но заторможенность его состояния говорила о многом. Был уже декабрь, но здесь было по-осеннему тепло, в этом южном месте, и можно было выходить без куртки на улицу. Он изменил свой уже привычный маршрут и пошел немного в гору от своей гостиницы. Он попал на тихую улицу, где по сторонам были редкие дома. Слева был католический храм, он подошел ближе к нему, бабочка пролетела на фоне собора. Справа была, наверное, методистская церковь, он повернул туда и вошел в дверь, откуда раздавался разрозненный шум. Он увидел широкое помещение и столы, наполненные горячей и дымящейся едой, – многочисленные люди сидели на скамьях; стоило ему войти, как тут же подбежал к нему румяный, радушный, пожилой улыбающийся человек и спросил, есть ли у него проблемы и не сядет ли он с ними, чтобы разделить трапезу – было ведь воскресенье. Но он почему-то, может быть, от непонимания, а может быть, из-за ложного чувства одиночества поблагодарил и вышел через ту же дверь, в которую вошел.

Низкие голубоватые холмы на горизонте окружали город, и он понимал, что она где-то там, может быть, недалеко за холмами, но в какую сторону двигаться к ней, он не знал, интуиция здесь у него не работала. Он даже сел на теплый от солнца камень при дороге, чтобы обдумать свое положение. Он надеялся, что, вернувшись домой, обнаружит какое-то сообщение в глубине мобильного телефона, – он нарочно его оставлял сейчас дома, чтобы надеяться найти неожиданный подарок по возвращении в свое studio.

Но пока от нее ничего нового не было, и он подумал, что она приглашает его, хотя и не особенно вежливо и участливо, к новому созерцанию, к неподвижному взгляду, она хочет сменить и промыть ему оптику, укрупнить детали и изменить вообще восприятие света, то, к чему он призывал и ее, а не только Еву и Люцию, в своих лекциях.

Но одновременно он также понял, что выбраться отсюда никуда не может, не говоря о том, чтобы добровольно вернуться на родину, денежных средств было едва только чтобы прожить от силу неделю, и то экономя на всем. Хотя он также понимал, что за гостиницу ему, по-видимому, платить было не надо, и этот дар ее он оценил.

Он гулял вокруг своего нового дома, предаваясь ничего не значащим созерцаниям. Осенняя небесная синева появлялась в разрывах ветвей деревьев и напомнила какой-то яркий обрывок материи платья, который он видел вдалеке за деревьями когда-то очень давно. «Ситец и парча», подсказала память, и он мысленно перенесся за океан, но стал почему-то думать о романтическом герое, чье путешествие так и не состоялось, хотя вроде бы было намечено. Почему-то путешествие Онегина – начало без окончания – тревожило его. Сам он себя ни в какой мере не сопоставлял с романтизмом, но определения кружились в голове и он прикидывал, как бы он мог себя понапыщеннее обозначить: «странник европейский», «паломник азиатский», «пустынник американский»?

Заработал наконец internet, первые дни, наверное, связь была еще не оплачена, и он смог выходить за пределы studio виртуально и понимать, где же он находится и, следовательно, чего еще можно ожидать. Он даже написал ей пространное письмо с изложением того, что обдумывал последнее время, но ответа не получил.

Дошел он однажды, пройдя несколько здешних миль, до местного небольшого университета, который ему сразу понравился. Вспомнил он сразу о своих научных занятиях, извлек из тайников своего чемодана академические документы, так что был допущен в университетскую библиотеку и ощутил себя полноценным членом сообщества знаний. Это придало ему уверенности в его потерянности в поисках незнакомой истины, которую по ее молчаливому указанию он должен был, видимо, добыть на новом и совершенно неизвестном для него континенте. Он стал приходить иногда в светлую прозрачную читальню университета, где было немного посетителей, но были книги, журналы со всего света, и он мог действительно погрузиться в забытые уже за эти месяцы бега состояния созерцания, покоя и того, что он называл внутренним музицированием. «Между муз», – так он шептал про себя. Он мысленно мог даже вернуться к своей полуфилософской работе, которую забросил по сути в своем непроходящем, как недуг, бездельи. Думать о музе Урании, о ее соответствии с небесной Венерой (он даже произнес «Венера уранийная», но ему показалось, что в таком сочетании скрыт какой-то непонятный уже в нынешнем веке намек на тайную связь Венеры и Урании, что было совсем странно).

Постепенно он начинал понимать, где находится, в каком месте оказался, и какие пути открываются здесь во все стороны. Он разглядывал большие карты этих южных штатов, куда так неожиданно был заброшен, доходил взглядом не только до Мобила, но и до Нового Орлеана, тянуло туда, на юг, но путь был заказан, потому что никаких его средств не хватило бы, чтобы добраться хотя бы даже в одну сторону, не говоря уж о том, чтобы вернуться.

Рассматривал он внимательно план Хантерсвилла, проникая все глубже в замысел этого странного города и его судьбу.

Видел он на окраине его гигантский парк или заповедник, восходящий, наверное, на холмы, которые были видны сквозь широкие прозрачные окна. Рядом с ними, у подножья, прямо у пограничья города находилось, по-видимому, городское кладбище, которого он собирался достичь, как только наберется сил. В этой части города находились старые кварталы, в основном одноэтажные особняки еще девятнадцатого века, он видел их белые колонны вдали краешком глаза и тоже собирался посетить по мере возможности.

Нынешние окружающие сооружения, постройки и дома говорили об изменении жизни здесь в веке двадцатом, потому что этот город вплоть почти до века двадцать первого являлся, по-видимому, закрытым городом, о чем свидетельствовала остроносая ракета, видимая изо всех частей Хантерсвилла, это была даже не копия, как он узнал позже, а именно та ракета «Сатурн-5», на которой американцы высадились на Луну. Где-то там, у подножья огромной светлой ракеты, напоминавшей сейчас остроконечностью рождественскую ель, находился музей. Но это было так далеко. Вокруг были какие-то все еще огражденные фирмы, институты и низкорослые предприятия, которые среди зеленых стриженых газонов и вековых дубов и буков были словно бы полуоткрыты, но все же недоступны.

На стене университета он увидел небольшую армию божьих коровок, гревшихся на солнце, отвел он взгляд и среди множества прикованных цепями велосипедов увидел и свой, что одолжил ему на время местный университетский студент, с которым он познакомился в здешней столовой.

Теперь он мог ехать в одиночестве, куда заблагорассудится, не ожидая скорого письма от Iry, забывая вообще, зачем он сюда прилетел, – а зачем он сюда прилетел? – надо было бы спросить «за кем?», он мог даже путешествовать по этому мирку, не пытаясь, правда, перевалить через холмы, не пытаясь даже в мыслях из-за дальности достичь Атланты по шоссе через Чаттанугу, но все же продлевая свое ощущение этой земли в своем велосипедном колесном движении по округе города.

Добрался он наконец до этих заброшенных холмов, где лес был, несомненно, настоящий, и, возможно, люди сюда заходили в последнее время. Выбрался он с некоторой дрожью и к воротам городского, или – все ему хотелось сказать – сельского, кладбища. Он перед этим долго кружил по красным от кленового цвета и – солнечного света сквозь них – улицам, проезжая по некоторым путям по нескольку раз, между особняков с деревянными колоннами и припаркованными машинами, среди газонов за железными косыми сетями, низкими деревянными оградами и осенними цветами; тени деревьев еще лежали на мостовой, но были уже на себя не похожи, превращаясь в оттенки штрихов и прутьев.

Он доехал на велосипеде к кладбищу, находившемуся все же на отшибе. Никого совершенно не было здесь сейчас, было послеполуденное время буднего дня. Он слез с велосипеда и, оставив его у ограды, не приковав, пошел внутрь по аллеям, читая с некоторым непонятным волнением имена и фамилии вокруг.

Рябина, раскаленно-красная, светилась сквозь редкую зелень, огромная птица, чьи очертания в полете показались ему знакомыми, пронеслась почти бесшумно над ним, но все же он видел вокруг мир совершенно незнакомый, который ему, протирая глаза, приходилось сейчас словно бы творить заново каждый день.

Он дошел до самого дальнего угла кладбища, где начиналось как бы поле одинаковых могил с низкими одинаковыми полукруглыми наклоненными плитами. Он разобрал на одной из гранитных плит уже стершуюся надпись «Unknown soldier of CSA». Что это означает, он сразу не смог понять. Но знал, что никогда прежде таких надписей не встречал, не видел и не мог бы даже представить. Почему-то вначале ему вдруг почудилось, не память ли это о погибших индейцах, которые были изгнаны полностью из этих мест, где-то еще в середине девятнадцатого века, но тут же отверг эту странную мысль, хотя ощущение странности и некоторой нереальности оставалось. Он чувствовал словно бы слабый привкус этой странности на языке, привкус неведомой пряности или специи, которую нанесли на все поверхности всех блюд, и что бы ты ни попробовал, едва уловимый оттенок специального приготовления останется. Он почему-то связал это с незримым присутствием Iry, хотя она, забросив его сюда, совершенно, казалось бы, забыла о нем. Наконец, что-то стало проясняться: ведь «SA» – это почти наверняка означало «Соединенные Штаты». Что могла значить буква «C», он вначале никак не мог понять. Но повторив много раз про себя это сокращение и даже «C of States of America» он понял наконец: «Неизвестный солдат Конфедеративных Штатов Америки».

Больше он не мог ничего смотреть здесь, он вернулся ко входу и ушел, вначале даже забыв велосипед. Потом вернулся и, взяв его, как он сказал, под уздцы, он пошел по тихой дороге, наполненной пылью, не понимая сам, почему его так взволновало увиденное. Прошел мимо него человек в распахнутом пальто, полы которого поднимались на ходу. Ничего вроде бы особенного в увиденном на кладбище не было. Природа вокруг не удивлялась такому факту совершенно, иве вроде бы было все равно, кто лежит под ней. Но для него даже пейзаж несколько изменился. Он снова перестал его узнавать. И те знакомые вроде бы деревья, породы кустов предстали вдруг в незнакомом облике. Каждое дерево стало словно бы само по себе. Оно стояло незнакомое, неотносимое ни к какому разряду, оно было отдельное, только не имело своего личного имени. Оно было безымянно. Ему хотелось даже каждое назвать, но у него не хранилось в голове столько имен, сколько здесь было деревьев, кустов и травинок. Конечно, он подумал, он мог бы пользоваться омонимами, называя одним и тем же словом разные деревья, но кто бы кроме него тогда понял смысл каждого названия, которое хранит в себе не только эту иву при дороге, но, может быть, и другую иву там дальше у невидимой отсюда реки.

Сам он не знал, почему он так чувствовал, когда стоял давно уже – или недавно, он не знал – неподвижно, держа велосипед за руль и словно бы впервые видя свои немного запыленные сероватые штаны, край выбившейся из брюк рубашки и другие детали, принадлежащие вроде бы ему, но которые были не столь знакомы, как раньше. Они требовали бы назвать их, но что он мог сделать для них, у него не было столько имен и столько сил для них.

Вроде бы он понимал теперь, или не понимал, почему это заброшенное сельское или городское кладбище заставило его начать чувствовать так, как он совсем не хотел и не предполагал. Неизвестный солдат здешних мест и здешнего времени почему-то предстал для него самым важным из того, что он здесь пока увидел и ощутил. Причем он вдруг с некоторым холодом и ужасом понял, что каждая плита несет одно и то же название или имя, о котором он только что думал. Но оно означает совершенного иного человека. Это название повторилось на каждой плите, но означало по сути неизвестного, но совершенно другого человека. Совершенно неизвестного, но другого. Он вдруг подумал, что оно могло бы обозначать и нечто другое, даже изменив слегка аббревиатуру, потому что теперь в ней хватило бы некоего простору даже для слов: «ISA», что означало бы «Indian States of America», то есть здесь под землей была та далекая, чаемая и недостижимая Индия, к которой стремились, но которую не обрели и которая хранила в себе индейцев, конфедератов, чернокожих и янки. Даже все вожди краснокожих, которые по осени где-то зачитывают мартирологи погибших за эти века, могли бы здесь, в этом имени уместиться. Это имя могло бы стоять незримо на всех вещах и предметах здесь, на отражении даже зыбком ивы в воде. Так, опираясь на руль велосипеда в некоторой скорби, он пытался почувствовать мыслью здешние места, забыв об Ire на время.