Прошло три дня, и он проживал последние гроши в нью-йоркском хостеле, когда пришло от нее сообщение: «Жди указаний».

Новая осень шла, и ему надо было все же понять, что для него значил этот «осенний семестр» и «летние каникулы», которые он вспоминал с трудом, поскольку все записи, все «конспекты», которые он вел по следам фактически кругосветного путешествия – путешествия души, – не слагались в болезненный шедевр.

Показалось ему, что в своей боли достиг он некоего предела, но сильней было ощущение, что цикл обучения какой-то завершен. Но почему-то та ария и музыка, которую он слышал тогда в Европе где-то на границах Бельгии, Германии, Голландии, вновь звучала в его ушах: «…David cum Sibylla». Да, это был «Dies Irae». Только некие отдельные слова прорывались сквозь грозные и нежные интонации женского голоса: «Lacrimosa, dies illa…».

Не мог он все же оторваться от тех улиц и мест, где увидел, но не догнал – так он говорил себе – Iru. Он проходил утром по этим обухоженным, но пустым в дождливые эти дни местам. Забрел он, идя на восток в какой-то парк или сад и только потом понял, что это и есть Центральный парк. Быстро как-то отодвинулась кайма высоких домов на краю, и он оказался среди прудов и камней. Но тут приблизились дома с другой стороны, и почему-то почудилось, что видит он высокие восьмиэтажные дома, глядя от пруда на Патриарших прудах. Он вышел в какой-то боковой переулок и увидел вдруг православную церковь, это был храм Святого Николая. Почему-то ему показалось, что она может быть там или придет сюда. Он долго стоял там с зажженной свечой в руке, не зная, к какой иконе подойти, словно бы ожидая Iru, хотя вряд ли она могла сюда прийти в такое раннее утро.

Входя в церковь, он повиновался надписи и выключил телефон, и когда вышел, то увидел сообщение от нее, как указание на ее присутствие здесь: «Тебе надо будет вылететь в Хантерсвилл через Цинциннати. Подробности позже». Он понял, что она его зовет куда-то совсем уж в провинцию, в американскую глубинку, куда-нибудь дальше самого заштатного штата, названия которого он и не знал, какой-нибудь Огайовы. Но он был по сути готов, он понимал, что что-то изменилось. Наступает другое время, и она направлена и нацелена на что-то иное.

На следующий день, когда его денежный ресурс совсем иссяк, он получил от нее указание ехать в аэропорт, где его ожидал билет на самолет и некоторая порция денежного довольствия, как сам он это называл. Давно уже он жил за чужой, то есть ее счет, и стыдился отчасти поэтому выходить на связь с друзьями и коллегами. То есть для них он был кем-то без вести пропавшим – ранее в Европе, потом в Австралии, в Азии и теперь в Америке.

С некоторой робостью, но и долей радости он думал о своем полете в неизвестные америки, в глубину страны, которая была достаточно туманна в его воображении, хотя ему хотелось на время передохнуть после нескончаемого бега по земле. Надеялся, что можно будет обрести хоть временный покой и с Iroi найти новый союз, где не будет постоянного чувства вины, которое сменялось вспышками быстро затухающей ярости или отчаяния. Он все еще находился в ее ареале воздействия и сам не понимал, как можно так безропотно следовать по пятам за ней, по ее следам, не пытаясь даже уклониться в сторону, даже подумать о других женщинах. При том, что она прямо или косвенно, вольно или невольно только и призывала его, что думать и мечтать о женственности, разлитой по земле, которую она призвана собрать, а он должен словно бы подхватывать падающие капли. Но сейчас он понимал, что ее планы обретали совсем другой смысл, но какой, он не знал.

В аэропорту Кеннеди он снова прошел босым через рамку мино- и металлоискателя и вылетел на вечернем самолете в сторону Цинциннати. Ровный полет с легкими волнами покачивания уклонял его в сон, но он все же смотрел на незнакомую землю, пытаясь по темным, уже едва уловимым краскам понять, найти пути и смыслы Iry, что она хотела здесь узнать и сделать. Было темно, когда они подлетели к городу, который предстал вблизи самого лица голубоватыми и белыми сияющими кольцами и ожерельями огней на земле. Он и все летели в самолете над положенными и оставленными на земле ночными драгоценностями, которые при приближении, по мере того как все ближе их подносили к лицу, становились грубее, расходились в огнях и обнаруживали свою человеческую природу. Снова пройдя сквозь контроль, сквозь все рамки и детекторы, сняв обувь и снова надев, он взошел по трапу местного, буквально на двенадцать мест самолета.

В аэропорт Хантерсвилла он прилетел, когда вокруг уже стояла ночь. Здесь на выходе его ждал человек с табличкой в руках, на которой трогательно была выведена его профессорская фамилия, несколько искаженная и почему-то с немецким как бы окончанием «Wertogradoff», – он даже отшатнулся от этого указания, хотя понял, что речь несомненно идет о нем, о ком же еще? Но все же покружил по пустынному маленькому залу прилета прежде, чем подойти к этому человеку с табличкой. Тот, ни слова не говоря, протянул руку, взял его сумку и повел к своему автомобилю. Быстро и молча, хотя он пытался завести разговор об Ire, домчали до города и, проехав несколько одноэтажных кварталов, вырвались в простор каких-то шоссе, пересечений эстакад, небольших вилл у обочины и больших домов, которые редкими огнями мелькали в лесистых холмах по сторонам. Машина взбежала на один такой холм и остановилась у двухэтажного здания. По виду это была либо дешевая гостиница, либо хостел улучшенного типа, не тот, конечно, в котором он жил в NY. Быстро человек внес его сумку по ступеням железной лестницы к двери, открыв дверь ключом, передал ключ ему в руку, зажег свет и, указав на стол, где лежала белая записка, тихо, почти бесшумно удалился.

Понял он почти сразу, что записка была от Iry. Там значился только американский номер телефона. Он тут же набрал этот номер, но она не отозвалась. Лишь записанный голос скороговоркой произнес некую фразу, и он понял, что надо подождать до утра, а может быть, ждать больше, что по опыту своему он знал, но тут было все же что-то другое, не было привычных указаний ее в новый путь. Он осмотрелся вокруг, чтобы понять, где оказался, и увидел, что это так называемая квартира studio, где лишь одна огромная комната, плавно переходящая в глубину в кухню и отделенная тяжелой деревянной дверью от ванной. Он подошел к плите, левой рукой взялся за ручку кастрюли, машинально перевернув ее и прочитав на днище «Made in USA», а правой открыв дверцу большого холодильника, который оказался абсолютно пуст. Выпив на ночь воды и зачем-то почистив зубы, он лег на широкую кровать и включил тихо кондиционер, чтобы был хотя бы один какой-то звук в этой глуши.

Наутро он пытался опять звонить – и опять безрезультатно, но потом в полдень пришло короткое указание: «Жди».