На долгом пути в Нью-Йорк он увидел многое сквозь экран неба, – еще когда подлетал к Сан-Франциско, над Кремниевой долиной он увидел огни внизу как тонкую микросхему действительно неземного устройства – она ведь могла быть увидена только с глубокой высоты, – словно кто-то отразил в линиях и огнях послание вверх от каждого созданного прибора. Сейчас, в этом многочасовом полете, он словно бы открывал глаза самому себе, – и день предзакатный – он летел на восток – был чистый и ясный, – лишь иногда облака быстро проходили по темному слою как будто бы амальгамы, внутри которой были зримы на небывалой глубине рельефы, темноты, провалы и горы, он видел, как менялось само лицо красоты земли под ним.

«Не становиться, – он твердил себе, – да она и не позволит мне в беге своем безумном по земле, не становиться туристом, собирающим сувениры со всего мира, – но для которого они бесполезные безделушки в праздности». Для него праздностью, праздничной работой всегда была учеба, сама возможность беспрерывно – он подумал, что слово сходно с «беспробудно», – учиться. Сейчас над облаками вспомнил он свои те юные первые годы – много лет назад – с учебой в институте, с жаждой и голодом знания. Жажда знания, голод познания – вот эликсир молодости, – думал он, – который он снова может впивать здесь – над разреженными облаками, сквозь зеленоватые в вечернем свете иллюминаторы. Тот молодой голод он ощутил вдруг вновь с невероятной силой даже сейчас, несмотря на многомесячную усталость в погоне за своей призрачной возлюбленной, которая раскрывала перед ним все новые дали. Куда он сам вряд ли бы устремился, отчасти – так думал он – из-за некоторой природной робости, если бы она не вела его световой точкой впереди.

Ему почудилось, что он смотрит ее глазами, – сквозь ее глаза – вниз, где проходили, отставая или почти не отставая на разной высоте облака, сквозь которые была видна земля. Показалось ему, что он понял ее чувство, с каким в прошлый сентябрь она вглядывалась в пространства, да и во времена университета. Он помнил ее взгляд, он думал о том, что она с легкостью – хотя за этим были внушенные ею буквально титанические усилия – вглядывалась в эти каменные стены, в эти исторические камни, ставшие прозрачными, она различала там всех сидевших за одной партой, но в разных эпохах. И тех – еще в дореволюционное время – слово «дореволюционное» звучало сейчас, подумал он, почти как «допотопное», вспомнил он также, что о совсем недавнем нашем прошлом она сказала как-то «доэволюционное время». Но он еще раз отчетливо понял – непреложно, – что ей просто стало тесно в стенах университета и, чтобы по-настоящему соединить времена, она вырвалась за предел. Но ее бег все же имел какую-то цель, которую он мог только предположить.

Вспомнил он еще раз отчетливо прошлогодний сентябрь и пространства университета, которые он, несмотря ни на что, успел полюбить, – лестницы, в площадках и поворотах, где пронизанные, а кажется, что созданные осенним светом, стояли неподвижно высокие окна.

В Нью-Йорке он раньше не был никогда, и поэтому не знал, сможет ли вообще пытаться ее искать, хотя прекрасно представлял в уме решетчатый план Манхэттена, и знал, где север и юг здесь. Написала она ему: «Встретимся на 23-й улице». Он не мог сомневаться, что сможет найти ее, хотя вылез из подземки в районе 53-й.

Она назначила ему строгое время, и хотя он понимал, что она может ускользнуть в новом направлении, но казалось, что она хочет ему сообщить нечто действительно важное, ему казалось, что, в самом деле, ее планы приобрели наконец законченные очертания, – именно здесь, в Америке, она собирается остановиться в своем беге.

Был полдень – и это было северное полушарие – никакого сомнения, хотя он еще раз проверил свою память и еще раз подтвердил себе, что находится в своем уме, так что можно было смело ориентироваться по солнцу, – он взглянул: тени людей указывали на север, раз солнце на юге, и побежал в противоположном направлении от тени.

Сам себе он сказал о северном полушарии, потому что напомнил себе, как разминулся с ней – роковым почти, как он внушил себе потом, образом – из-за своего временного помрачения в Австралии – куда он мимолетно попал в погоне за ней перед азиатским маршрутом. Тогда на северо-востоке материка, где она обещала ему, что они встретятся, – в городе Кернсе, он вышел из гостиницы, как только получил от нее ясное сообщение (так же как и сейчас) о встрече. У него была ясная схема города, которую он получил в отеле, она ждала его через полчаса на юге на побережье. Не могло быть никакой ошибки, солнце светило ясно. На карте были указаны стороны света, и улица, по которой он шел, вела строго по меридиану. Он шел небыстро, потому что был запас времени, но все же поторапливался, стремясь к ней навстречу и все же немного робея. Он все время взглядывал на солнце, приподнимая поля своей белой шляпы, – здесь были тропики, он взглядывал, словно бы еще и еще раз проверяя, куда он идет, но он, как считал, шел точно на полудень, – точно на солнце. Мимо проходили невысокие одноэтажные белые дома курортного города, он пересекал перекрестки, взглядывая на всякий случай на стены домов, но почему-то не видя названия улиц. Однако он не сомневался, что идет правильно, ошибки быть не могло, скоро слева в промежутке встречных улиц должен был показаться залив океана, и он все время искал его взглядом. Но почему-то не находил. Там сквозь невысокие пальмы – вдалеке виднелись неблизкие пологие холмы с микроскопическими крошками иных домов где-то далеко. Он стал чувствовать, что что-то не то, и прибавил шагу, но что, понять не мог. Вскоре вместо ожидаемого многолюдья прибрежной курортной зоны белый этот город стал странно пустеть, словно мелеть. Некий холодок стал пробирать его, несмотря на жаркое солнце, он стал догадываться, правда, не зная еще о чем. Он взглянул на солнце, и ему показалось, что оно сдвинулось справа налево, то есть против часовой стрелки. Тут уж город стал совсем подходить к концу, и он на последнем перекрестке, озираясь кругом и не находя нигде моря, заметил наконец названия встречных улиц, – они были на скрещенных стрелках посредине перекрестка. Он, уже поняв, что оказался совсем не там, взглянул на карту и обнаружил, что этот перекресток находится на северной оконечности города. Он взглянул на солнце, и у него закружилась голова, он увидел, что оно и правда сдвинулось справа налево. Тут мгновенно ему стало ясно его географическое заблуждение – слишком быстро он переместился из Северного полушария в Южное, забыв, что солнце здесь хотя и восходит на востоке, но движется в противоположном нашему направлении. Бросился он по той же улице назад, успев, впрочем, напугав местного жителя, переспросить, к югу ли он теперь бежит. Он знал, что опаздывает, но надеялся на ее вечное опоздание или на то, что она его подождет. Но когда он бежал по деревянному настилу, по длинному деревянному настилу променада курортной зоны, то увидел, как с залива поднялся гидросамолет, – она в точное время их встречи улетела в Новую Гвинею.

Сейчас в Нью-Йорке он бежал, не оглядываясь, по 8-й авеню, только иногда на мгновенье взглядывая в боковые улицы (стриты), шедшие по бокам в широтном направлении. Он не сомневался, что бежит в сторону уменьшающихся номеров улиц, то есть к югу. Собственно, он знал, что ему потребуется около получаса пути, но времени должно было хватить почти с избытком к ею назначенному сроку. По пути – некоторая опрометчивость – он даже купил соленый крендель, словно бравируя своим знанием города, в котором не был ни разу, он держался все увереннее по мере своего бега, хотя что-то стало его тревожить. По его представлениям, справа должен был быть Гудзон, хотя до него все же было не близко. Он уверял себя, что он и не может увидеть залив, раз до него не рукой подать, хотя все же что-то его стало настораживать, – какая-то даль улиц, – насколько это можно было почувствовать на бегу, тем более все время увертываясь от встречных и заглядывая при этом в их приветливые лица и витрины проносящихся мимо него магазинов.

На стрелки с номерами улиц он не смотрел – в этом не было необходимости, он решил, что впервые поглядит, когда отсчитает улиц двадцать-двадцать пять, так что он мог находиться как бы в полете, больше обдумывая, как он увидит и узнает ее после уже многих месяцев невидения, неведения и по сути отсутствия ее. Все же, когда прошло почти полчаса по его подсчету, он решился взглянуть на название, вернее, на номер улицы-стрита, потому что по подсчетам он приближался к цели и чувствовал усиливающееся волнение, – он был уверен, что встреча произойдет буднично, – она сбросит хотя бы временно маску богини и два слова скажет просто.

Не мог он относительно долго все же обнаружить стрелку, на которой обозначены номера, и, наконец, увидел. Вначале ему показалось, что просто ошибка: ведь может быть, цифры так загрязнены, что вместо ожидаемой 31 он увидел 81, но потом протер глаза и понял, взглянув по сторонам, что это правда.

Он стоял, абсолютно ничего не понимая, – если это была правда, то бежать обратно, да даже брать такси было уже бесполезно, он взглянул еще раз на тени – они смотрели почти в том же направлении, что и раньше, но он взглянул вверх и понял: солнце отражалось от верхних окон небоскребов и указывало новой тенью в прямо противоположном направлении.

Бесполезно было что-то менять, он только подумал, что природные неизвестные эффекты и явления словно бы морочат его и сопротивляются его нынешней встрече с ней, что надо прислушаться к этому, что здесь не злой рок, но подсказка, тихая поправка на его нынешнем пути, что если он не послушается, то совсем собьется с пути.

Побрел он прежним путем, ему не хотелось возвращаться, он шел на север, медленно теперь минуя поперечные улицы, не считая шагов, и через два часа достиг он, по-видимому, 93-й уже улицы. Вдруг, миновав очередной выход из метро, он увидел впереди себя женскую фигурку, которая быстро шла с колесным чемоданчиком.

Он почему-то ускорил шаг, он слышал уже стук колес чемоданчика по торцам нью-йоркской мостовой, авеню стала спускаться, дальше был виден подъем на холм, и хотя он шел быстро, но женская фигурку шла не медленнее его, – она была от него метрах в ста впереди, и он сам не знал, зачем гонится за ней, но волнение его усиливалось. Не мог он сам сказать почему, но был уверен, что впереди идет несомненно она, хотя она была в незнакомом плаще, да и странная косынка на ней, – все казалось неизвестным, и все же ужас, легкий, но несомненный, подсказывал, что это Ira, но он, как школьник, боялся подойти на улице к учительнице. Все же он начал постепенно нагонять, заходя слева и сбоку, так что можно было даже почти разглядеть и разгадать ее профиль, но край косынки мешал ее увидеть, и множество людей на улице тоже все время прерывали его взгляд. Наконец он понял, что она заметила его боковым зрением, и даже замедлила на миг шаг, но потом ускорила.

Он все еще не видел ее лица, но не сомневался, что это была она. То, что они не виделись много месяцев, разом куда-то ушло, и осталось лишь немыслимое какое-то, почти невесомое влечение к ней, он просто летел теперь рядом с ней, он словно бы подлетал к ней, пытаясь только заглянуть в лицо. «Ira», – прошептал он, хотя, возможно, проговорил это все же достаточно громко, но на улице было шумно. Она не остановилась и не повернула головы. Он попытался дотянуться до нее рукой, хотя, казалось, воздух стал неживой и онемел, как немеет рука после тяжкого сна. Он пытался дотронуться хотя бы до рукояти чемоданчика.

Но это ему почему-то не удалось. Она резко затормозила, и повернула вполоборота лицо, которое все же было неясно видно сквозь полупрозрачную косынку:

– Что?

Он не знал, что говорить, и сделал нелепую паузу, которая тянулась и тянулась, он понимал весь странный комизм положения и, словно бы желая развеселить ее, тянул и тянул время, хотя это было, конечно, не в его пользу, но он будто бы оробел, разом став моложе на много лет. Она двинулась с прежней скоростью вперед.

Он понял, что упустил важный момент, что теперь придется ее догонять, заглядывать ей в глаза и просить ее промолвить слово, словно бы заискивая, как перед начальством, хотя он не чувствовал никого над собою начальником, – он не знал, что может у нее попросить сейчас, – о встрече наедине сейчас не могло быть и речи.

Но он все же на что-то надеялся и, догоняя ее опять слева, прошептал громко:

– Прости, я опоздал на встречу, я запутался.

Она ничего не ответила и продолжала быстро и упорно идти вперед. Вдруг на очередном перекрестке она резко повернула и пошла вправо в одну из стритов. Он понял, что она не испугалась его, а просто ей надо было идти именно в эту улицу, возможно, к гостинице. Он наконец догнал Iru и поймал ее за руку:

– Давай я тебе помогу.

Она не стала даже сбрасывать его руку со своей руки, она просто обогнала его руку своей рукой, но, повернувшись опять вполоборота, проговорила в ярости, хотя ему показалось, что сквозь косынку ее лицо изменилось в подобие странной улыбки:

– Я позову полицию.

Он шел рядом с ней еще недолго, понимая нелепость такого конвоя, он хотел даже забежать несколько вперед, но она словно бы не позволила, отворачивая в другую сторону лицо. Наконец она достигла сверкающих дверей отеля, быстро и решительно вошла под высокий козырек и скрылась там, куда он уже не решился шагнуть вслед за ней.