В Америке в Сан-Франциско вылез он из такси в самом центре города, захотелось ему посмотреть многолюдные холмы незнакомого знаменитого города, ан нет, пришло от нее непреложное указание: «Metro – Berkeley», так что пришлось сразу лезть под землю в «BART» и двигаться на этом метро на северо-восток в университет Беркли.

Довольно долгой дорогой он думал, что вот, как и день назад, он движется вослед за ней, он ее почти догнал, побывал в голове богини, но взгляд его в открытый мир оттуда, из несомненной полости рассеялся под дождем, и вот теперь он в солнце опять, но он не чувствовал, что чему-то научился за эти сутки.

Вышел он из-под земли из стеклянного торгового цилиндра, наполненного солнечными отсветами, и тут же заслышал звон, – то ли местного Биг Бена, отбивавшего полдень, то ли церковного колокола, и тотчас же увидел поток студентов, переходящих дорогу и устремлявшихся в город. Он сразу понял, куда ему идти.

Вливался и он в студенческий поток, оставляя где-то сзади сияющие магазины, рядом с которыми в солнечный этот полдень можно было увидеть диковины со всего света, встретить даже торгующих соотечественников; молодые голоса по-русски с малороссийским акцентом предлагали отличные футболки из конопли, рядом стояли почти неподвижные кореянки, рекламируя красивыми лицами косметику своей страны, как то: масло брокколи и би би крем с грибами.

Он просто вошел в юный поток и заскользил в том же темпе, что и они, спеша, но и сохраняя достоинство обретающих знания, – мимо магазинчиков и студенческих кафе в зеленое неопределенное, но с очерченными лиственными контурами, – вперед. Он чувствовал себя в своей среде и казался себе со стороны таким же юным. Устремленным в знание, в зеленое знание, которое способно тебя пересоздать, и снова мгновенно, как год назад, он ощутил восторг от входа в повторяющееся познание. Понимая, что опять сентябрь и можно почувствовать себя опять вечнозеленым юнцом.

От Iry сообщений не было, и он мог остановиться, ослабить напряжение, зная, что она непременно здесь, и он даже стал искать глазами ее лицо среди лиц студенток, – их, ему показалось, было даже больше, чем студентов. Взглянул он и мысленно опустился в зеленую сентябрьскую траву, не имеющую подданства. Отовсюду доносились птичьи молодые голоса новых учеников и студентов. Он стоял на полукруглом углу кафе, просто впуская в себя всю разноликость эту со всего света.

Он зашел в кафе, взял из металлического сетчатого корытца у входа местную студенческую газету и, встав в очередь, стал читать. Говорилось о студенческих волнениях и выступлениях – здесь, в Беркли – за свои права. Но вокруг каждый, казалось, был погружен в свой ум, и, хотя замечал другого и даже переговаривался с ним на разных языках, но не придавал ему значения. Не отрываясь от положенного на стол ноутбука и иногда перелистывая рядом лежащий ксерокс какого-нибудь конспекта. Взял он булочку и чай в большом конусовидном картонном стакане, покрытом крышкой с прорезью, через которую можно было пить через трубочку, но крышку снял, чтобы можно было пить полными глотками и впивать при этом студенческие лица в своей отрешенности, в вежливой и деликатной по отношению к другому своей напряженности и стремлении не терять ни одной, а может быть даже приобрести две-три дополнительные, секунды.

Он еле нашел свое свободное место на уголку и уместил свой хлеб и чай как бы на длинную изогнутую белую полку рядом со студентками и студентами, большинство которых были, по-видимому, из Индии, из Азии или других сопредельных стран. Он поместился на высоком качающемся табурете, положил рядом с чаем газету и подумал, что впервые за много месяцев, как честный обыватель, может расслабиться за завтраком, глядя на солнечное беззаботное утро. Здесь он чувствовал себя, как у себя дома.

Но тут звонок sms в его сумке заставил дернуться его руку непроизвольно и радостно по направлению к ней, и мизинцем задел свой картонный стакан, и половина дымящегося чая вылилась на мраморную полку-стол, и мгновенный стон или вздох пронесся из вежливых голов, все в отчаянии сразу подняли на руки свои ноутбуки, чтобы не промочить самое ценное дно, он пытался нелепо страницами газеты почти безуспешно промокнуть горячие озера на столе, свертывая обрывки газеты в серые комки и собрав их все, как мячи, бежал из кафе, еще не зная куда.

Смеясь и чуть не плача, он бежал, досадуя больше на себя, но и ее почему-то проклиная тихо, какие-то обрывки фраз, причем не по-английски, а по-русски вырывались, причем вокруг некоторые студенты недоуменно останавливались и смотрели на него, так что было видно, что они понимают. Наконец он открыл сумку и прочел ее телефонное послание: «Wind temple».

Он даже приоткрыл рот, чтобы понять, что это такое, спросил на бегу одного, другого китайского студента и студентку, никто ничего не знал. Пробежав по инерции несколько зданий кампуса, он остановился у корпуса Сантаяны, тронув по обыкновению колючий вечнозеленый кустарник и даже тихо вскрикнув от боли, вонзив себе в безымянный палец острый и твердый темно-зеленый шип. Пока он вытаскивал занозу, оглядываясь все же по сторонам и блуждая глазами, ища посторонние надписи и стрелки указателей, рядом с ним остановилась женщина с необыкновенно умным лицом и спросила участливо, хотя и несколько подозрительно, что он ищет здесь в это утро. Он сказал и назвал место, она призадумалась и сказала, что знает, но там никогда не бывала, и показала глазами неопределенно в сторону горы на северо-востоке, покрытой темно-зеленым лесом.

Он пошел примерно в ту сторону, здесь уже кончался беспорядок разбросанных учебных корпусов, на землю была уже набросана американская прямоугольная сеть улиц, та, что – он знал – на Манхэттене – на той стороне здешнего света отвечает пересекающимся «стритам» и «авеню». Чтобы взойти наверх, приходилось идти по одной улице, потом сворачивать под прямым углом в другую. Остановился он на крутом уже подъеме на Euclid Avenu (авеню Евклида) и Spring Street, вокруг было уже пустынно и почти некого было спросить. Повернул торопливо с Евклида на Спринг молодой человек, держа за ушки голенищ пару прорезиненных сапог, но был так сосредоточен и быстр, что он не решился его спросить. Наконец он двинулся вверх по евклидовой авеню и заметил взглядом велосипедистку на противоположной стороне. Косо перейдя ей навстречу, он спросил о Храме ветров. Она вежливо остановила движение и, не слезая с седла, сказала, что сама никогда не бывала там, но туда вверх по горному шоссе немного миль. Он забирался все выше по этой извилистой дороге среди белых вилл, изредка оглядываясь на видимый уже средь просветов разнообразной зелени океанский залив.

Вдруг на мгновенье он остро позавидовал тем оставленным им в кафе молодым студентам, которые вглядываются сейчас в цифры и буквы на экране или в рытвинки белой бумаги, а не пытаются прочесть совсем незнакомый зеленый текст в этой хвойной или лиственной вечнозеленой зелени, что она ему предлагает увидеть. «Ничто не вечно, кроме студента», – пытался он обдумать невесть откуда появившуюся максиму, когда всходил по шоссе и приближался к белым раскрытым воротам с надписью «Private property» – «Частное владение».

На сухой лозе, обвивавшей колонну, была маленькая белая записка «Я здесь тоже была, спускайся». Он видел с этой террасы, где когда-то сто лет назад кружилась тогда безвестная, а потом прославленная многими танцовщица, ту же точку в просвете сосен над далеким сизым океаническим цветом залива. Ira, конечно же, представляла, как молодая Айседора Дункан, придя сюда из родного близкого Фриско, танцевала здесь в Храме ветров высоко над морем-океаном. Он оставался здесь еще долго.

Но стоя здесь между коринфских колонн, почти закрытых иссохшей лозой, вьющимися нежными стеблями, пробивающимся снизу плющом, он чувствовал, что вот ее кафедра, вот откуда она захотела вещать миру и городу, примеряя это место на высотах универсума для обращения к тем, кто внизу в университете.

«Если человек глуп, то это надолго, но не обязательно навсегда, – и такие слова можно сказать именно про меня», – произнес он про себя, но услышал свои слова, потому что понял, что произносит их вслух, словно вспомнив свои годичной давности выступления в белой аудитории или мысленно уподобившись той, которая в немом танце изображала «кафедру добродетели», та далекая уже во времени поклонница Бетховена и Ницше. Он снова вспомнил профессорскую кафедру, с которой говорил, обращаясь к студенткам. Сейчас он слышал себя, произносящего вслух, не боясь, что кто-то услышит кроме него самого: «Да, моя долгая глупость достигла той долготы, даже, можно сказать, и географической долготы, действительно «время-деньги-пространство», что она перешла во что-то другое». Дальше он так говорил про себя. В погоне за своей безумной возлюбленной ты достиг той меры отрешенности, которая вызывает уже не жалость, но уважение – хотя где эти зрители и слушательницы? – и даже – восторг, всеобщий восторг, экстаз. Но это не похвала глупости твоя и тебе, забывшего всех друзей, всех, кроме нее. Ты подошел к какой-то границе, где твои студентки и студийки с вниманием, любопытством и жалостью – со всем вместе, словно с охапками роз, собрались у подножья этой кафедры.

Он вспомнил почему-то Люцию и Еву – ведь несколько месяцев назад они с другими девушками его группы прислали ему по интернету нечто вроде коллективного письма с просьбой вернуться – обращались они, конечно, к профессору Вертоградскому, – но все же было и иное в том письме, что заставляло его подозревать: они и его-студента, их товарища по группе, тоже имеют в виду. Но он тогда в своей гордыне, вернее, в каком-то ужасе, не зная, как себя подать и представить, им тогда не ответил. Да и не видел он тогда никого другого, кроме нее. Хотя то была, возможно, абстракция, но не любовь, – абстрактное и призрачное искусство познания. В науке о познании, – шептал он себе и вспоминал, припоминал, что такие же слова пытался ей тихо произносить, ей, почти уже спящей, – в этой гносеологии «любви противостоит страх». Ты, стремясь любить, на самом деле бежал по миру от страха.

Он понял, что очень долго задержался на этой террасе и в этом месте, которое, как ни странно, было чьей-то собственностью, хотя ни одна душа не промелькнула перед ним за этот час. Он вышел в раскрытые белые ворота, думая, что надо бы спуститься скорее, но почему-то не торопился. И тут пришел ответ-разгадка sms, там было две буквы NY.

Написала она ему потом – было это поистине неслыханной щедростью, что набрела здесь, в Беркли, – или ей указал кто-то – на одного молодого ученого, бывшего российского подданного, кстати, который открыл, навроде нового Гарвея, систему мыслеобращения. «Наверняка выгнали его отовсюду, – подумал он, – бомжует здесь».