Несомненно, она стремилась в Китай, куда же еще, но вдруг от нее пришло сообщение, сильно удивившее его: «Ненадолго заеду в Киото». Пока он болел и приходил в себя, не выходя из номера в гостинице в Гонконге, она, как он понял, побывала уже на острове Хайнань и на материковом Китае. Теперь новая периферия мира ее влекла.

Пока он выправлял японскую визу, что было сделать, несмотря на ее незримую большую помощь, все же непросто, она, конечно же, успела переместиться в Японию. Но дальше она ему сообщала, что, по-видимому, направится на Тайвань, так что его маршрут круто изламывался вниз. Но недаром же, думая о форме, он мысленно набрел на Формозу. «Кто там живет?» – подумал он, неужели формозоны? Словесные свои поиски, ища «формозону», он завершил, поняв, что по-португальски «формоза» – «красивая» или даже «прекрасная», так что это место еще сильней повлекло его.

В Киото среди немногих бомжей, живущих на берегу местной реки в картонных коробках, он пытался узнать рядом с их вечерним костром, где находится зоопарк и сад камней. Он знал, что Ira остановилась в гостинице на той стороне пересохшей речки. Стояла влажная жара, несмотря на приближающуюся осень, и он перешел по камешкам на ту сторону. Iry не было в номере, ее ключ висел внизу на рецепции. Он подумал почему-то, что она может быть либо в недалеком зоопарке, либо в одном из садов созерцаний, их было здесь много, или в одном из святилищ. Собственно, про зоопарк он подумал, потому что она сама ему об этом написала, и поразила его воображение. Где угодно, только не здесь он ожидал бы ее увидеть. И вот, заслонившись черным зонтиком от солнца, – при этом горы, кольцом окружавшие город, не закрывали никак солнца, – он опять перешел по плотине из разрозненных камешков через речку и направился на юг в сторону зоопарка. Был будний день, и кроме дошкольных детей и их родителей, никого не было видно. Неподвижные звери были едва различимы сквозь металлические раскаленные сетки. На свободных пространствах не было видно никого. Все попрятались в черные отверстия искусственных нор.

«Что она ищет или искала здесь?» – думал он, выходя к пространству водного заповедника, где действительно было много живого, много трепещущих птиц, розовых и почти красных фламинго и пеликанов, и другой, но уже незнакомой водоплавающей птичьей мелочи. Но Iry нигде не было видно вокруг.

Несомненно, она была здесь неслучайно, но что она могла найти среди детских устремлений и родительской ласковой снисходительности. Он стоял у густо зарешеченной клетки под палящим прямым солнцем, и кто-то темный стоял с другой стороны сети, он видел его неподвижного, как гора, но тот молчал, и кто это, он понять не мог.

«Сад камней», – пришло от нее несомненное сообщение, а он все стоял неподвижно рядом со зверем неизвестным, который был выше его ростом и молчал или еле слышно дышал, как огромное нечто. Именно за этим она и приехала сюда, чтобы стоять – или чтобы он стоял – рядом с этим зверем, чтобы его созерцать, а не камни, подумал он.

Но все же, сколько бы он ни стоял неподвижно, видя как-то сбоку едва уловимо дышащую гору этого зверя, надо было подумать, хотя и не хотелось, о саде камней.

Солнце сдвинулось ощутимо. На автобусной остановке все стояли под прозрачными зонтиками, все мужчины в костюмах и галстуках. Затем он ехал через весь город, который автобус хотел покрыть своими прямыми поворотами, почти повторяя путь через прежние кварталы. Автобус как будто бы прошел мимо всех святилищ и храмов Киото, но его конечная станция была именно там, в северо-западной части, где находился самый знаменитый парк.

Он подумал, что долго будет искать это место, но редкие посетители все, по-видимому, двигались туда, даже семейная пара с маленьким ребенком, он узнал обрывки русской речи, – огромный торс мужчины со спины рядом с невероятно тонкой женщиной, по-видимому, они переругивались, но все же продвигались в одном направлении по аллее, куда шли редкие пары с биноклями, с часами и зонтиками, все поднимались по спирали, минуя менее значимые места.

На деревянных помостах все снимали обувь, пряча их в ячейки, и в носках или босиком проходили к местам созерцания. Но он не хотел погружаться в знакомые по образам картины камней и песка. Он искал глазами, боковым зрением Iru на трибунах созерцания, но не было ее здесь. Прошел он до края помоста, завернул за угол и, сев на деревянные доски, свесил ноги. Здесь был зеленый мох и корни деревьев. Немыслимо красиво ли было здесь, он не знал, он тупо смотрел в корни. Почудилось ему, что он ищет миниатюрную Iru, что она скрылась среди корней, затаилась во мху, приняв зеленый незабываемый и невыразимый цвет. Туда, в этот мох, слегка приподнимаемый корнями, он смотрел, понимая, что она ускользает от него.

Потом, на обратном пути в плавном автобусе, повторяющем все прежние повороты, и затем в самолете на Формозу он думал, что она его, наверное, как подростка, отпускает в жизнь, посылая за собой в головокружительное кругосветное путешествие, чтобы, создав один раз, совершив, по ее мнению, его перерождение, указывать на новые повторения.

В столице, в Тайбее, он узнал, что она направляется куда-то вглубь острова и предполагает, по-видимому, что он последует вслед за ней. В гостинице, раздумывая об этом путешествии, он открыл ящик стола и обнаружил, помимо библии на английском, перевод «Дхаммапады». Ему захотелось захватить книгу в дорогу, но он удержал себя, полагая, что больше, быть может, постигнет, если погрузится в самосозерцание в дороге. Но образ колеса-штурвала с восьмью выростами сохранил.

Чтобы попасть в самую сердцевину острова через долину Тороку, оказалось, что надо вначале на поезде проделать путь на север, и затем по восточному краю добраться почти до тропика Рака, почти до середины острова, там, где жили, как он предполагал, еще древние племена аборигенов, и куда она тоже двигалась.

Возможно, она хотела попасть в само племя, там, где, по слухам, еще сохранился матриархат, она ведь брала интервью – он знал из ее краткого письма – и у жены вождя племени на Новой Гвинее. Слева бежала вдалеке угольно-черная нить-кайма Тихого океана, справа мелькали в беспорядке пальмовые перелески, иногда казавшиеся заброшенными химкомбинаты, разъезды, шлагбаумы и редкие станции. От города, куда он стремился и должен был достичь через несколько часов, путь лежал в глубь острова к буддийскому монастырю. Там, за ущельем Тороку, в самой древней сердцевине находился женский буддийский монастырь, именно туда она двигалась с упорством.

Зачем ей надо было узнавать об остатках матриархата, вряд ли существовавшего в реальности сейчас, он не знал. Попытался он расспросить свою соседку по поезду, молодую китайскую девушку, но она даже отшатнулась от такого вопроса. Сказала лишь, что слышала, что право наследства квартиры в племени передается по женской линии.

Почему-то он тут же подумал о том, что забыл почти своих друзей – и они его, – что он не пишет Осли и свою работу конкурсную почти забросил, – лихорадочные отрывочные записи вряд ли могли считаться философскими обоснованными трудами, хотя весь нынешний свой бег по земле он полагал истинным вкладом в свой труд.

Хотел он заснуть – оставалось ехать еще час с четвертью, – «войти в сон» или даже «впасть в сон», как сам он говорил себе, про себя, – чтобы все сохранить, соединить и разрешить, но не смог. Заснуть, уснуть, чтобы словно нырнуть в глубину своего бытия, отыскивая или пересоздавая то, что было когда-то утрачено, то, что сохранилось в жизни лишь раз и исчезло за ближайшим поворотом, то, что не было повторено, не было поэтому вблизи самих глаз, а лишь в призрачном состоянии, так что без сновидения – которое он мог и не вызвать во сне – нельзя сказать, произошло ли оно вообще.

Мысль о полинезийском здешнем матриархате навела его еще раз на привычную уже мысль о своем бездельи, – и вот под стук колес, – так он сказал себе, хотя никакого стука, конечно, не было, а лишь скольжение, так что нельзя было понять, на колесах ли движется поезд или просто непрерывно летит через эти места, казавшиеся почти необитаемыми, – он вернулся опять к постоянной своей мысли о том, что вот, как Ахиллес, он все же не мог достичь свою черепаху – что там, лиру или музу? – хотя и обгонял ее, видимо, несколько раз. Даже в Лондоне он не смог на самом деле достичь ее. Странно, что никто не поставил доскональный реальный эксперимент по сравнению бега Ахилла и черепахи, измеряя тщательно промежутки времени и пространства и деля их пополам. А в теории – теперь каждый может сказать о нелепости зеноновского парадокса, – еще в четырнадцатом веке Николай Орезмский доказал, но при этом ушел в бесконечность.

Он все эти месяцы делал какие-то записи по той теме, которая и определила тогда, по сути, его дальнейший жизненный путь. Полагая довольно нелепо, что нынешнее его перемещение по земле это и есть исполнение, выполнение той темы и задания.

Матриархат призрачный здешний – истинный или мнимый, хотя кто же мог усомниться в реальности жизни в племени, – заставил его думать о том популярном сейчас вопросе – был ли матриархат вообще. Но ведь была книга Бахофена «Материнское право», да и привычно ведь полагали, что тысячелетия матриархата привели к бесправному положению женщины в греческом античном полисе. Подумал также о том, что давно не перечитывал платоновский «Пир», попытался войти в интернет, но в поезде это было сделать невозможно. Пришлось восстанавливать отрывки диалога по фрагментам в памяти. Почему-то всплыла только одна фраза из диалога прославления Эроса-Эрота: «Что же такое, Сократ и Диотима, любовь к прекрасному?»

Больше ничего он вспомнить не мог, и прежняя мысль – не являвшаяся уже месяц – о том, что надо было писать о нуле у Лейбница, вновь вошла, и почему-то в его уме, отчасти зараженном сном, появились два слова «половина нуля» – давняя его мечта, – будто бы можно было дробить нуль на части, но не дойти до предела.

Перебила его постоянные мысли приблизительная фраза из того же платонова диалога, впрочем, ему казалось, близкая к одному из переводов, ибо из оригинала по занятиям в университете прошлой осенью он помнил лишь несколько слов: …любовь умеренных… – это прекрасная, небесная любовь… это Эрот музы Урании, Эрот же Полигимнии – музы, поющей гимны для всех, – пошл, и прибегать к нему, если уж дело дошло до этого, следует с осторожностью, чтобы он принес удовольствие и не породил невоздержанности. Также о Диотиме-мантинеянке, прорицательнице, что-то еще было, о том, что Эрот – великий гений, посредник между богами и смертными.

Но здесь объявили его станцию назначения – Хайнань, и вскоре дождливым пасмурным днем он уже пробирался на машине со случайными попутчиками по извилистой дороге в сером мраморном ущелье, где до горной реки в глубине было столько же, сколько до краев скал, откуда словно прозрачные нити и полотна свисали падающие вниз водопады.

В храм ли Весны, как его все называли вокруг, он стремился, или в безымянный женский монастырь в центре острова, было неясно, – Ira не подавала вестей. Они замедляли ход перед опасными поворотами, где нависали камни, или выжидательно останавливались перед тоннелями, если видели встречный свет, бивший по стенам гротов. В пещере девяти поворотов они особенно долго ехали в полутьме, когда резкими разрывами появлялся отрывок неба и встречная скала на той стороне ущелья. Нынешний путь был несравненно легче того, что много лет назад надо было преодолевать монахиням, которые стремились к монастырю, но все равно они пробирались по этой дороге очень долго. Наконец в бессолнечное время они достигли цели.

Деревянная огромная пагода возвышалась на холме, откуда, когда он туда поднялся, были видны дороги – одна, по которой он добрался сюда, приходила через нависшие над обрывом к глубокой реке гроты и пещеры, другая дорога уходила в горный тоннель, так что он с высоты почувствовал себя в центре мира этого острова.

Рядом был монастырь – именно тот буддийский женский монастырь, куда стремилась Ira, где она, несомненно, была, но сейчас ее здесь не было – ее мобильный молчал. Подойдя поближе к самому монастырю, он пытался увидеть его послушниц, хотя бы одну, но никого не было, лишь обритый буддийский монах в оранжевом одеянии быстро прошел перед ним, не взглянув. Он стоял совершенно один, лишь далеко внизу у моста через реку он увидел несколько человек, вероятно, туристов, потому что несколько раз там сверкнула их оптика. Он подошел поближе к длинным зеленоватым галереям, наверное, которые цветом и светом своим подражали нефриту, он увидел небольшой и тихий фонтан, в середине которого стояла каменная женская фигура.

Это была Гуаньинь, фонтан омывал ее ноги, словно бы переливаясь через край, рядом плескался, изливая воду из клюва, окаменевший дельфин. Ira, несомненно, видела все это. Но он понял, что она отсюда исчезла, – туда, куда она, он знал, стремилась, через столицу Тайбей, в портовый город на самом севере острова.

Гуаньинь – он погнался за ней, в темном метро он ехал из столицы на север и вышел в дождливый день на самом севере острова в портовом городе. Все было пасмурно, и вокруг была повисшая вода, за контурами людей он видел портовые темные краны, и вдруг справа на холме – белую, почти сверкающую фигуру, царящую над городом.

Он повернул левее, в сторону порта, но путей к ней не было. Он видел ее отовсюду, она в серой и зеленой завесах дождя и листьев белела над городом, слегка накреняясь над ним. Но он не видел ни одной дороги, выводившей к ее подножью на холме. Она была словно статуя на носу корабля, а кораблем был сейчас остров.

Он преодолел большой уже путь под дождем, обогнул чуть не четверть города, но видел, что не было здесь пути. Он остановился передохнуть у самой подошвы горы, взгляд его скользил, скользнул и остановился на мемориальной надписи о том, что здесь в тридцатые годы погиб японский принц. Но надо было искать путь наверх, и он решил вернуться. Он возвратился к тому месту у вокзала, с которого начал, поворачивая теперь направо и обходя фигуру на холме со спины. Он потерял ее из виду, потому что улица нависала над мостовой выступами домов, пошли какие-то галереи, арки у самой мостовой, под которыми существовала своя непрерывная и важная жизнь. Мастерские, магазины, какие-то китайские кафе – правда, все это было сейчас закрыто и загрязнено дождем, и людей под низкими сплошными галереями, ведущими вдоль улицы, почти не было. Он увидал вдруг двух маленьких девочек, по-видимому, школьниц, что быстро шли ему навстречу, взявшись за руки. Он их окликнул, как ему показалось, по-китайски. Они его явно не поняли, и тогда он обратился к ним по-английски и спросил их, как ему найти дорогу к Гуаньинь. Тут они закивали, улыбнулись и, повернув назад, побежали, оглядываясь и показывая дорогу. Какой-то старый китаец в соломенной шляпе под дождем странно и пристально, укоризненно улыбаясь, смотрел им вослед.

Девочки оборачивались, и подбегали к нему, думая, что он отстает, хотя он шел быстро, – они прошли уже километр, и когда он стал подозревать, что он вместе с ними опишет круг, они неожиданно остановились и указали ему на неприметную асфальтовую дорогу, которая вилась вглубь зеленого и темного парка, уходящего на холм. Он бы сам никогда ее не нашел или не придал бы значения. Он поблагодарил девочек, как мог, и стал медленно подниматься по мокрой асфальтовой дороге, на которой никого не было.

Он не видел никаких следов Iry, и здесь наверху, где гигантская белая статуя возвышалась над узким заливом Тихого океана, Гуаньинь уже не представлялась ему столь величественной и отрешенной от здешнего города. Он вышел на дождливую площадку перед лицом огромной статуи, богини, отсюда не казавшейся столь большой. Два чудовища с разверстыми пастями охраняли ее по двум сторонам, а она была неподвижной и отрешенной, как бы даже не принадлежавшей этому парку и холму и милосердно отсутствуя. Но, когда внутри статуи по винтовой лестнице он взошел в самую голову богини, то понял, что Ira была здесь, но ее уже нет: сквозь круглое окошко, пробитое в теле богини, над дождевой поверхностью повернутого плоскостью горизонтального стекла иллюминатора, он увидел в дожде восьмиконечный штурвал буддийского колеса на гребне пестрой загнутой крыши храма, и вдали в заливе корабль, который, как он представил, уносит Iru в Америку.

Тем же вечером он вылетел из Тайбея в Сан-Франциско.

В самолете, уже среди ночи, он раскрыл электронную книгу, куда были перенесены некоторые ее записи из серой папки. Он случайно раскрыл ее где-то посередине, в том месте, куда никогда не заглядывал. Он увидел ее, Irin, почерк – не так уж много было записей, перенесенных прямо с рукописных страниц, так что он не мог оторваться, хотя устал очень сильно, – и стал читать. То был фрагмент поэмы какого-то древнегреческого автора. Не сразу он увидел его имя и не сразу поверил. Парменид? Мудрец брадатый, что не верил в движение? А также, кажется, учитель и любовник Зенона Элейского, придумавшего притчу об Ахиллесе, который много раз обгонял черепаху, но все же так и не смог ее догнать. Он стал читать, не веря своим глазам:

Так он читал про себя и, шевеля губами, переходил в сон-полет над тихим и темным океаном.